Ты издеваешься, Малфой?

Декабрь. Или что-то вроде. Стоит только зиме вступить в период своего законного существования, молва о Рождестве в ту же секунду начинает греметь чуть ли не из каждого чайника. Каждое утро слышу, как ученики безостановочно поздравляют друг друга с Наступающим, благополучно коллективно забыв, что праздник, вообще-то, почти через месяц. Я всегда любила рождественскую пору. И предрождественскую тоже. Но в этом году, увы, мысль о приближающемся торжестве сбивает меня с толку, заставляет нервничать и колебаться. Возможно, потому что я терпеть не могу неопределённость. Хочется узнать, ждут ли меня вообще дома. От матери ни единого письма - от отца тем более. Это начинает напрягать. Забавно, что только сейчас. Надо разбираться с этим как можно скорее, но я, опасаясь серьезных разговоров или, не дай Мерлин, чего похуже, ежедневно откладываю этот момент. Успеется. Наверное. Тяжело разгибаюсь - спина порядком затекла. К сожалению, долго стоять прямо я не имею ни права, ни возможности, поэтому, тут же приходиться снова сложиться пополам. Сейчас перемена, но мне удалось найти полупустой коридор, чтобы закончить, по какой-то причине закинутое в долгий ящик, а затем забытое, домашнее задание. Благо, мне даже не приходится пользоваться учебником - стыдно было бы не справиться с магловедением, будучи маглом, - так что я могу позволить себе работать прямо по середине прохода, возле подоконника. Сидеть теперь на нем не получается - слишком холодно, поэтому приходится жалостливо упираться в твёрдую каменную поверхность локтями. Последнее время я многое не успеваю по урокам, и многое приходится доделывать в допотопных условиях, поэтому такая поза уже, в целом, привычна. Громкий девчачий визг отвлекает меня - я поднимаю голову, оборачиваясь, и вижу толпу первокурсников, чуть ли не носами упершихся в ледяные, покрытые инеем окна. — Снег! Смотрите, снег выпал! — миллион звонких детских голосов на несколько мгновений выбивают меня из колеи, так, что я даже не могу разобрать, о чем они говорят. Поворачиваю голову вперёд, и, в действительности, замечаю редкие, мягкие, ещё не сформировавшиеся снежинки, безмятежно падающие на иссохший газон Хогвартского дворика. Пока что невинные и светлые, но уже к вечеру тонкий слой морозного природного ковра превратиться в бурую бесформенную кашу. Скорее грязь, чем первый снег. В целом, все по канонам Англии. Удивительно. Дети так радуются, будто ничего подобного в жизни не видели. Я вот его пророчила ещё месяц назад. Зиму я люблю, снег тоже, но только если он плотный, белый, непроницаемый. Похожий на большую мягкую подушку, на которой, увы, долго лежать не получается. Я в детстве пыталась - не советую. К сожалению, в Лондоне такого практически нет. Все затоптано людьми или до неприличия загрязнено автомобилями. Дороги обычно липкие и влажные, а тротуары скользкие и рыхлые от комов подтаявшего грязного снега. В Хогвартсе с этим получше - здесь, хотя бы, нет машин с их ядовитыми выхлопами. Хотя людей, увы, никто не отменял. Надеюсь, в этом году мы увидим настоящие сугробы, а не пародию на них. Не поддаваясь детскому куражу, возвращаюсь к работе, хоть фон из ребяческих голосов отлично справляется с задачей по не позволению мне сконцентрироваться. Так или иначе, я победила - через пару минут удовлетворенно прячу исписанный пергамент в школьную сумку, ту закидываю на плечо и наконец-то отправляюсь на поиски Блейза Забини, который предпочёл отсоединиться где-то в районе мужской уборной. Я отдаю себе отчёт, что, скорее всего, ванную комнату он использует не совсем по назначению. И легкие свои тоже. Но вмешиваться в его жизнь и оспаривать его выбор я не хочу - прекрасно знаю, как это раздражает. На удивление, я ловлю друга на выходе во двор - лицо задумчивое, руки засунуты в карманы тёмных брюк. Парень даже не останавливается, заметив меня, а лишь замедляет ход, позволяя себя догнать. — Ты же вроде в туалет собирался? Забини хмыкает: — Там занято было. Мне лишние глаза ни к чему. — А я не лишние глаза? — подначиваю, хитро глядя на парня. Блейз поводит плечами: — Ты все равно, что мои глаза. — мы заворачиваем за угол, прямиком к Большому Залу. — Поэтому, нет, не лишние. Довольно улыбаюсь. Как только огромные резные двери оказываются в паре метров от нас, слизеринец вырывается вперёд, дабы пропустить меня первой. Я ненадолго приблизилась к нему, и тут же отпрянула - в нос мне ударил стойкий запах едкого древесного дыма. Такой бывает только у жжённой бумаги или сигарет. Это удивляет, ведь обычно Забини очень трепетно относится к заметанию следов. — От тебя пахнет. — шепчу я, как только мы снова поравнялись. — И это явно не легкие нотки дорогого одеколона. Блейз смотрит на меня в упор секунду-другую, потом с силой закусывает губу и с громким выдохом отворачивается. Вид у него слегка виноватый. — Потому что это легкие нотки дорогих сигарет. — У тебя очень искаженное понятие слова «легкие». — делано морщусь. Мулат заламывает руки, бегая глазами по залу, словно в истерике: — Я не успел. Чертова Гринграсс. Я нахожу Дафну, сидящую, как обычно, в своём традиционном змеином кругу. Сегодня она выглядит особенно взволновано - нервно почёсывает шею и постоянно поправляет волосы. — Понятно, а причем здесь Гринграсс? — интересуюсь я. Не без оснований. Мы садимся на первые попавшиеся свободные места, что, казалось бы, весьма привычно, но я все равно не могу удержать расплывающуюся улыбку. Снова вместе. Конечно, наше подобие ссоры длилось объективно недолго, но я все равно рада, что оно закончилось. Возможно, мы могли бы сидеть вместе на завтраке, а не воссоединяться к обеду, но его я благополучно проспала, поэтому триумф наступает только сейчас. — Хотелось бы мне знать. Зачем-то вышла за мной. Зубы заговорила - я попытался быстрее ретироваться. — О чем разговаривали? — подпираю щеку рукой, старательно придавая своему лицу невовлеченное выражение. — Догадайся. Действительно. — Ясно. — Ну вот и все. — он придвигает к себе тарелку с пирогом. — Это начинает мне надоедать. — Только начинает? — я улыбаюсь, но у этой улыбки нет ничего схожего с весельем. — Сама Гринграсс раздражает меня испокон веков. С детства раздражала, если честно. Ещё когда мы были детьми и нас заставляли контактировать на всяких званых ужинах. Забини понижает голос, и мне приходится пододвинуться к нему поближе: — А вот то, что у неё есть только две темы для разговора: ты и недовольства по поводу моих «вредных привычек» - это что-то новенькое. А «новое», как известно, не значит «хорошее». Понимающе киваю. — Философично. — я поднимаю стакан с тыквенным соком. — За философию! Блейз секунду колеблется, но потом все-таки смеётся, повторяя мой жест: — За философию. Мы негромко чокаемся, не обращая внимание на презрительные взгляды слизеринцев, окружавших абсолютно все пространство вокруг. Пусть думают, что хотят. *** После магловедения решаю ненадолго прибиться к гриффиндорцам - накопилась парочка тем, которые хотелось бы, скажем, обкашлять. Все трое выглядели немного встревоженно, что, по сути, было весьма обоснованно, но на светлые мысли все равно не навевало. — Что-то случилось? — спрашиваю, пока мы вчетвером идём по коридору. Все трое смотрят на меня не то, чтобы грустно, но, тем не менее, без былой жизнерадостности. Эта траурная аура среди вечно неунывающего смелого и стойкого гриффиндорского трио меня как-то не вдохновляет. Гарри почёсывает затылок: — После матча, — он смотрит на меня каким-то излишне многозначительным взглядом, совершенно не свойственным для обычно отстранённого, слегка безучастного Поттера. — Моя метла отлетела в сторону Гремучей Ивы. И сломалась. Точно. Я грамотно вычистила из головы все события недавних дней, предпочтя забыть и матч, и дементоров, и свою минутную слабость. Ну, может, не минутную. В общем, я совсем забыла поинтересоваться, что случилось с Поттером, который, вроде как, испытал на себе свободное падение и едва не убился. — Но ты-то сам в порядке? — уточняю я. Понятное дело, что если он стоит передо мной живой и здоровый, значит, скорее всего, все хорошо, но удостовериться все-таки надо. Хотя бы из вежливости. — А не видно? — вклинивается Рон. Мысли читает, эдакий гений. — Ему летать не на чем, а ты со своим... — С чем? — перебивает гриффиндорца Грейнджер. — С вопросами о состоянии Гарри? По-моему, его здоровье важнее, чем всякие метлы. — Вы, девчонки, просто ничего в спорте не понимаете. Метла - это же самое важное! — отмахивается Уизли Я прыскаю. — Да пол школы девочек в этот ваш квиддич играет! — взвинчивается Гермиона, прожигая друга таким озлобленным и недоумевающим взглядом, что даже мне становится немного страшно. Я, в качестве поддержки, хлопаю гриффиндорку по плечу. — Мы не разбираемся в нем не потому, что мы «девчонки», а потому, что нам это неинтересно. Давайте ещё увлечения по половому признаку делить. — с достоинством произношу, наблюдая, как темнеет лицо рыжика. — Неважно, — вступает Поттер. — Летать мне, действительно, не на чем, но со мной все нормально. Только вот матч мы проиграли. Я несильно хмурюсь, задумываясь: — Нет ощущения, что это как-то нечестно? — Есть! — выкрикивает Рон, но Гермиона одним движением отпихивает его в сторону, принуждая замолчать. Гарри пожимает плечами: — Было первое время. Капитан Пуффендуйской команды даже предложил переиграть. Ну конечно. Седрик Диггори - известный благодетель. Оказывается, он творит всякое добро не только по отношению ко мне. Не то, чтобы я не знала, но, почему-то, мысль об этом заставляет меня с силой сглотнуть. — И вы отказались? — Отказались. Что есть, то есть. Победителей не судят. Справедливо. И благородно. Уизли фыркает: — Все равно кубок года будет наш. Который год подряд выигрываем. — Второй. — уточняет Гермиона. — А до этого семь лет подряд его брал Слизерин. — вношу свою лепту я. Лицо Рона становится примерно того же оттенка, что и волосы. Кто-бы что ни говорил, а злить его мне нравится до чертиков. — Ну конечно, ты-то свой родной факультет выше всех считаешь. — огрызается он. — Рональд! — Грейнджер, в очередной раз, бьет парня по плечу. Пора бы уже понять, что это так не работает. Его уже не излечить, кажется. Фу. Не знаю, что должно произойти, чтобы я назвала Слизерин родным факультетом. — Если бы ты знал, насколько мне плевать на квиддич и кто там выигрывает, ты бы расплакался. — непринужденно пожимаю плечами, легко улыбаясь, выводя паренька из себя ещё больше. Поттер заметно выбился вперёд, совершенно не вдаваясь в суть разговора. Кажется, он по уши завлечен в свои мысли, и, возможно, некое одиночество ему даже требуется. Я догоняю парня - интересно же, что ещё стряслось, - оставляя рыжика и шатенку разбираться в своих приватных проблемах тет-а-тет. Не мне же этого неотесанного перевоспитывать, правильно? — Гарри? — двумя пальцами перебираю по мантии избранного, привлекая его внимание. — Вид у тебя не слишком жизнеутверждающий. Бестактно. Зато честно. Поттер невесело хмыкает: — Знаю. Просто... — он оглядывается назад. — Ладно, забудь. Я настойчиво дергаю его за рукав, давая понять, что так со мной не прокатит: — Не-а, не сработает. Раз уж начал - давай выкладывай. Брюнет зачем-то снимает очки, протирает их краем школьного свитера, торчащего из-под мантии. Почему-то, он делает это исключительно долго и медлительно - ни один обладатель очков, носивший их на протяжении многих лет, столько не протирает. — Они не грязные. — отмечаю я. Гарри смущенно возвращает приспособление на место, поняв, что и этот способ отвлечения внимания не действует. — В общем... Ты, скорее всего, скажешь, что это мы все сами себе надумали. И я согласен. Хотел бы согласиться, по крайней мере. Интригующе. Мой собеседник прочищает горло и словно собирается с духом, как какой-нибудь назначенный врач, готовившийся сообщить сидящим в коридоре родственникам, что их прабабка, простите душу грешную, померла: — Сириус Блэк был лучшим другом моего отца. Оказывается. Я смотрю на друга, наверное, слишком удивленно, так что он сразу замолкает. Как-бы там ни было, это многое меняет, но совершенно ничего не обьясняет - скорее порождает ещё больше вопросов. — И это из-за него убили родителей. Он их предал. — голос гриффиндорца срывается, и я ободряюще постукиваю его по плечу. Знаю, что тему с родителями для него какая-то особенно животрепещущая, но не совсем этого понимаю - как можно страдать по людям, которых в жизни не видел и знать никогда не знал? Только лишний раз нервы трепать, ей Мерлин. — Хорошо. Даже если, — отвечаю. — Но один вопрос остаётся открытым: зачем? Какой ему толк убивать всю твою семью? — Этого я пока не знаю. Но, понимаешь, жить под постоянной угрозой непросто. Люди говорят, что Блэк идёт за мной. Везде, на каждом шагу. Я не могу отвлечься ни на секунду. Понимаю. Обо мне вот и не такое говорят. — Ещё и эти дементоры... — он удрученно покачивает головой. — Я попросил профессора Люпина научиться от них защищаться - тренируемся на боггартах, а они выматывают. От упоминания этих существ у меня на мгновение схватывает в районе сердца. Эти существа доставили мне немало проблем. — Когда научишься - дай знать. — прошу я. Хоть в моем голосе и проскальзывает сарказм и ирония, намерения мои абсолютно серьёзные. — А вообще, я тебя понимаю. Гарри поднимает на меня свои ярко-зелёные глаза, и делает это так наивно, что меня передергивает - словно с ребёнком разговариваю: — Правда? — Конечно. Я тоже вымотана до предела, если честно. Гриффиндорец окидывает меня оценивающим взглядом: — Серьезно? А так и не скажешь. Я скептически приподнимаю бровь, требуя объяснений. — Ну, грустной или уставшей ты не выглядишь. Наоборот. Вроде раздражает, что он делает выводы о моем ментальном состоянии только за счёт моего внешнего вида, а вроде спасибо. Ну, хотя бы можно меня поздравить - со своей задачей я справилась. Никто не понимает, что на самом деле у меня на душе. Ну, почти никто. — Я просто умело это скрываю. — слова как по маслу вылетают из моего рта, звуча так независимо и расслабленно, как если бы прятать под пятью слоями кромешной безэмоциональности и, по большей части, напускной апатии своё внутреннее состояния было для меня самой простой задачей на планете. Поттер выдыхает: — Наверное, мне тоже стоит подучиться. — Тебе необязательно. — тут же отрезаю я. Не хватало ещё, чтобы у нас пол Хогвартса под масками ходило. — Ты не на Слизерине, тебя за эмоции не осудят. У меня это просто необходимые меры. Гарри, на мое счастье, соглашается. Два, брошенных где-то позади, гриффиндорца, в этот момент, как по команде, нагоняют нас, и диалог приходится завершить. *** Как думаете, какое самое лучшее время для того, чтобы умереть? Хорошо, другой вопрос. Сейчас подойдёт? Знаете, бывают такие моменты, когда жизнь в одну незаметную секунду с треском рушится, все твои амбиции устремляются куда-то на дно Марианской впадины, и все, чем ты существовал до этого, перестаёт радовать. Именно так я себя чувствую сейчас. В чем же проблема? А, да ничего особенного. Я вспомнила про дополнительные по травологии. Достаточно драматично для того, чтобы прямо сейчас как-бы невзначай выпасть с Астрономической башни? К сожалению, это лишь фантазии - боюсь, если скинусь, горевать никто особо не будет. Разве что, профессор Стебль доложит декану, что на занятия я не явилась, и со Слизерина снимут пару-тройку очков, а однокурсники устроят незабываемое празднование моего ухода. Романтично до жути - так и подстрекает попробовать. Но не сегодня. Сегодня я пробираюсь по вечерней темноте, сквозь морозный декабрьский ветер и стойкое нежелание куда-либо пробираться, злая и разочарованная во всем, что меня окружает, пытаясь достигнуть этой треклятой теплицы. Ботинки оставляют ровные очерченные следы на только выпавшем снеге - благо дело, его немного, и ноги не застревают в метровых обхоженых сугробах. Чувствую, что в осеннем пальто уже холодно - нужно будет доставать из недр чемодана нечто, что могло бы сгодиться за тёплую куртку. Школьная полупустая сумка, на дне которой покоится единственное перо, баночка чернил и пергамент - на всякий случай, - бесцельно бьется об ноги, с каждым ударом все больше выводя меня из себя. Приблизившись к месту назначения, замечаю, что все стекло, из которого состоит парник, помутнело и покрылось ломким слоем не окрепшей изморози. Молюсь, чтобы когда-нибудь вся эта конструкция дала трещину, и все растения в ней к чертям замёрзли. Можно даже вместе с профессором - обещаю, я это переживу. Негромко стучусь, как-бы рассчитывая, что никто по ту сторону меня не услышит, не откроет, и я с чистой совестью вернусь в замок. — Входите. — раздаётся приглушённый высокий голосок. Фортуна сегодня не на моей стороне. Она вообще была там когда-нибудь? Робко открываю массивную дверь, также несмело заглядывая внутрь. Здесь в разы теплее, чем на улице, на секунду даже становится жарко, но я все ещё надеюсь, что мне удастся как-нибудь слинять с этого мероприятия, поэтому ничего не предпринимаю. Полная женщина, на до смешного коротеньких ножках, с седыми подвитыми волосами, в своей укладке, едва достигавшей ушей, гордо стояла в другом конце оранжереи, нежно рассматривая свою коллекцию цветочков, лепесточков и прочей ереси. Она оборачивается на, издаваемые дверью, непередаваемо скрипучие звуки, и лицо ее тут же приобретает какое-то излишне хитрое выражение: — Мерлин правый! — она нарочито удивленно всплеснула руками. — Мисс Даниелевская, вы - как солнце в Лондоне! Я вас почти не вижу! И не увидела бы, если б не воля случая. Я отвожу взгляд, не выдержав напора добродушной иронии. С чего бы это ей со мной шутить? Я же не какой-нибудь Малфой или Долгопупс - лучшие на своих курсах. С другими целями пришла. — Ну-с, — профессор Стебль стремительно - в ее понимании, - направляется ко мне. — Снимайте верхнюю одежду, здесь работает утеплительное заклинание. Нехотя стягиваю пальто и сумку, не глядя отправляю их в свободное плавание, куда-то в сторону вешалки, и прохожу к длинному узкому столу, за которым обычно помещается по два, а то и больше, курса. А теперь я здесь в полном одиночестве, не считая Стебль. Тусклый свет в оранжерее, утомительная духота, отдалённый гул гуляющего на улице ветра, темнота за окнами и удушливый запах критического разнообразия всякой флоры на один квадратный метр, а самое главное - невозможность от всего этого избавиться, наталкивает на желание впасть в истерику. — С чего начнём? — спрашивает женщина, как будто я имею хотя бы примерное представление о том, что мы вообще проходим. Лениво повожу плечами, пустым взглядом рассматривая что-то поверх головы профессора. — С того, что я упустила. Профессор хихикает: — В таком случае, придётся начать с программы первого курса. Шутку я не оценила. Об отсутствии своих способностей к травологии я знаю - можно было и не напоминать. Она, все ещё посмеиваясь, гордо выставляет передо мной громоздкие горшки с какими-то неопознанными объектами, а по другую сторону выкладывает такие же тяжелые и, не вселяющие никакого воодушевления, книги. — Поставим вопрос по-другому. К чему больше душа лежит - к теории или практике? Моя душа не лежит - моя душа требует сиюминутного побега. — У меня ее нет. — парирую я, желая оттянуть время. Сколько я здесь должна пробыть, кстати? Час? Два? Пока не выучу всю травологию вдоль и поперёк? Как-то я не уточнила этот вопросик. Опрометчиво с моей стороны. — Верю. — профессор улыбается. — А сердцу что приятнее? Или оно тоже отсутсвует? — И оно тоже. — Как же вы живете? — Я скорее существую. Женщина поджимает губы, зачем-то делая взгляд таким тёплым и добродушным, словно перед ней не заядлая прогульщица, а родная внучка или, может, дочь. — Это печально, Эсмеральда. Видимо, в вашей жизни происходит что-то настолько невыносимое, что вы не находили в себе сил хотя бы раз за три месяца появиться на травологии. Больше всего, идя сюда, мне хотелось обойтись без ненужной жалости и глубокомысленных психологических квалифицированных советов, но эта героиня сейчас воплотила в жизнь два моих самых огромных «нет». — Я не нахожу в себе силы найти силы. — пожимаю плечами, глядя на профессора подчёркнуто равнодушно. Стебль облокачивается на стол, вынуждая меня подогнуть колени, чтобы видеть ее лицо. — Я ценю юмор. Но знаете, что я ценю больше? Интересно, что? Издеваться над детьми? Копаться в земле? Выращивать помидоры? — Стремление к учебе. Не страшно не знать - страшно не хотеть знать. Удивительно. — А вы даже не попытались придти на мой урок. — голос звучит так грустно и обреченно, словно я сейчас обрекла всю планету на разруху и геноцид, не появившись пару разочков на всемогущей травологии. Мотаю головой: — Я пыталась, но мои попытки были тщетны. Судьба постоянно отводила меня от этого замысла. Профессор выдыхает, обессилено указывая на книги и горшки передо мной. — И все-таки. Что больше привлекает? Я оценивающе оглядываю весь инвентарь. Ничего. — Проще сказать, что мне менее отвратительно. — И что же? — женщина тактично пропускает все колкости мимо ушей. Видимо, она ничего другого от слизеринки и не ожидала. Она ведь не в курсе, что меня тут как-бы не особо уважают. Боюсь представить, что станется с профессором, когда сюда ворвётся Блейз - испанец за словом в карман не полезет, а жалеть людей, которых ему не жалко, он точно не станет. Как и я, в целом, но у меня нет аристократических корней, баснословно богатых родителей и высокой репутации в местных кругах. Мне все эти выкрутасы с рук вряд ли сойдут. — Теория. — наконец-то выдаю я, решив, что рыться в грязи сегодня нет никакого настроения. И вообще вряд ли когда-нибудь будет. — Что ж, — толстая книга с резными неброским названием и болотно-зеленой кожаной обложкой вмиг оказывается передо мной. — «1000 магических растений и грибов». Стебль заклинанием подзывает стул, давая мне время на нем расположиться. Затем открывает учебник примерно на середине и указывает мне пальцем на черно-белое изображение каких-то препротивных пузырчатых существ, вроде червяков, столбом растущих из, ни в чем не повинного, горшка. — Бубонтюберы. — торжественно провозглашает учительница. Я пробегаюсь глазами по тексту: «Растения эти внешне напоминают чёрных слизней, вертикально торчащих из почвы. Поверхность его покрыта блестящими «пузырьками», в которых содержится основной производимый бубонтюрберами продукт - гной.» Благодарю карму и частички своей удачи за то, что я не выбрала практику, и мне не придётся с этим работать. Надеюсь, что не придётся. Следующий час прошёл в том же темпе - профессор переворачивала страницу за страницей, открывая моему взору все новые и новые иллюстрации с различными растениями, заставляя зачитывать и выписывать их свойства и отличительные черты. Нудятина, короче говоря. В конце она решила подвести эдакие итоги, «без нажима», как она выразилась, спрашивая меня пройденные понятия: — Что по форме напоминают Мандрагоры? Я ерзаю на стуле, явно не готовая к любого рода тестированию. Благо, ответ на этот вопрос я знаю со второго курса. — Человеческую фигуру. Стебль кивает. — Где используется Мать-и-Мачеха? Мне мама в детстве чай из неё делала. Это примерно все, что я знаю. — В медицине? — уклончиво произношу самый распространённый ответ, надеясь, что попаду хотя бы возле цели. — Почему так неуверенно? — ободряюще улыбается женщина. Потому что я не уверена. Пожимаю плечами, давая понять, что можно уже, в общем-то говоря, и переходить к следующему вопросу. — Сколько сантиметров корень бубонтюрбера? Вот, как она думает, в обычной жизни меня сильно волнует этот вопрос? Я краем глаза подсматриваю в, исписанный какими-то шестистопными словечками, пергамент, больше похожий на древнюю мантру по призыву бесов, чем на учебные записи. — Двадцать-двадцать пять сантиметров. — В следующий раз не подсматривайте. — Обязательно. Стебль покачала головой, складывая книги в одну большую стопку. — На сегодня вы свободны. — она разворачивается, относя получившуюся башню вглубь парника. - Я действительно удивлена, что вы пришли, на самом-то деле. У меня не было выбора. Киваю, стремительно запихивая пергамент в сумку и направляясь за своим пальто. — Все было не так плохо, как я думала, если честно. — откровенничает профессор Стебль. Я оборачиваюсь, натягивая верхнюю одежду: — Взаимно. Между прочим, не то, чтобы это наглая ложь. Не знаю, как там с практической частью, но, вроде как, просто листать книжку и выписывать словечки, хоть и угнетающе, но не так энергозатратно. Уже на выходе, находясь в шаге от того, чтобы открыть дверь и наконец освободиться, я замедляюсь и снова смотрю на профессора: — И спасибо, что не стали напрямую спрашивать о причине прогулов. — не то, что Снегг. — Я бы не нашла, что ответить и, скорее всего, просто нахамила бы. А это не нужно ни мне, ни вам. Стебль широко улыбается, обнажая маленькие светлые зубы: — А вы, можно сказать, до этого не хамили? — Пока нет. — честно отвечаю. — Но ещё не вечер. С этими словами, я толкаю массивную дверь, изо всех сил делая вид, что мне не тяжело, чтобы не загубить момент, и покидаю этот филиал ада. *** Никогда так сильно не торопилась в свою гостиную - сейчас больше всего на свете я хочу упасть куда-нибудь возле Забини и поныть ему о своём изнеможении. Нет, ну правда - сколько можно? До отбоя совсем немного времени, поэтому коридоры ожидаемо пусты. Я на это внимание не обращаю, уверенно направляясь ко входу в подземелья. Внезапно, из-за поворота вырастает высокая юношеская фигура, и мне приходиться резко затормозить, чтобы не врезаться. Я поднимаю голову, замечаю пуффендуйский галстук, и натыкаюсь на отдалённо узнаваемое лицо. Русые волосы, глубоко посаженные серые глаза и тяжёлый, многозначительный взгляд. Где-то я его видела. Возможно, мне так кажется, потому что внешность у этого парня совершенно ничем не отличающаяся от большинства базовых парней, частая, самая заурядная. В ней нет абсолютно ничего, что можно было бы выделить в собственном подсознании и запомнить. — Ты ведь Эсмеральда. — произносит пуффендуец. Он не спрашивает - утверждает. Значит, мы точно где-то встречались. Хотя, учитывая то, что мне перемывают кости пол школы, есть шанс, что он просто обо мне слышал. — Эсмеральда. — киваю я. — А ты...? Из-за поворота вылетает ещё один парень, уже гораздо более знакомый мне, и я, даже с облегчением, выдыхаю. — Вот! А я ведь говорил, что имён наших она не запомнила! — он по-дружески толкает товарища в плечо. — Привет, слизеринка. Меня-то хоть помнишь? Я киваю, сдерживая улыбку. — Тамсин. — Могёшь! — восторженно отзывается Эппбли. — А это - Герберт Флит. Наш вратарь. Я тут же вспоминаю. Это тот меланхоличный и молчаливый паренёк из «Трёх метел», едва произнёсший два-три слова за весь вечер. Неудивительно, что я его не запомнила. Герберт смотрит прямо на меня, но, кажется, без особого интереса. — А чего это мы разгуливаем после отбоя? Это нам что, очки с тебя снимать, получается? — Тамсин взъерошивает волосы и хитро смотрит на меня, прищурившись. — Отбой через двадцать минут. — поправляю я. — И вы не старосты. — Невероятно, плюс десять очков Слизерину за сообразительность! — восклицает пятикурсник. — А старосту мы сегодня заменяем. Понимающе киваю, собравшись уже было попрощаться с пуффендуйцами, как Эппбли, опережая мои действия, хлопает Флита по плечу, произнося: — Ну что, дружище, пора на обход. Ты иди, я догоню. Герберт пожимает плечами и, не сказав ни слова, уходит. Я, пребывая в неком смятении, провожаю парня взглядом. — Что он делает на Пуффендуе? — спрашиваю, после ухода вратаря с места действия. — Учится. — без задней мысли отвечает брюнет. — Это понятно. Но почему на Пуффендуе? В нем же нет ни капли вашей жизнерадостности. Парень переводит на меня осуждающий, но не сильно, взгляд. — А ты лучше про наш факультет что-нибудь почитай. К нам не жизнерадостных берут, а трудолюбивых. А ещё честных, добрых, и всякое такое. Мастер Флит на все руки. И вратарь тоже неплохой. Может быть, он и прав. Я делаю шаг вперёд, собираясь пройти дальше по коридору, и в процессе попрощаться, но Тамсин хватает меня за плечо: — Не так быстро, слизеринка. Я разворачиваюсь, недоуменно ожидая продолжения. Пуффендуец залезает в карман мантии, с минуту разыскивает там что-то - параллельно я слышу треск фантиков и даже звон монеток, - затем наконец выуживает перед моим лицом маленький, в тысячу раз свёрнутый клочок пергамента. — Так уж получилось, что один наш общий знакомый все пытался донести до тебя какую-то информацию, но обстоятельства настойчиво не давали ему это сделать. Бумажка падает мне в руки, но когда я хочу ее развернуть, Тамсин меня останавливает. — Он устал пытаться сделать это устно, поэтому сделал письменно. Умный ход, согласись? Я киваю. — Развернешь, когда будешь одна. Мне о содержимом знать не положено. — Хочешь сказать, ты ещё не прочитал? — Прочитал. Первым делом. — не отрицает Эппбли. Совесть его, кажется, не мучает. — Но ты об этом не знаешь. Я хмыкаю, убирая записку в карман. — Спасибо. — Спасибо потом нашему общему знакомому будешь говорить. Я всего-лишь гонец. Спокойной ночи, слизеринка. Не дождавшись ответа, Тамсин развернулся и ускакал в том направлении, в котором, пару минут назад, ушёл его однокурсник. Я, слегка сбитая с толку, возвращаюсь в гостиную. Ближе к ночи, перед тем, как, наконец-то, кинуться в объятья простыней и подушек в слизеринской спальне, я задернула полог, с ногами залезла на покрывало и развернула полученную записку, держа подмышкой палочку с Люмосом. На кусочке старого пергамента, цвета разбавленного чёрного чая, с выделяющимися складками от многочисленных сгибов, крупным подрагивающим почерком, было выведено: «Пойдёшь со мной в Хогсмид на выходных?

С.Д.»

Я перечитываю ещё раз. А потом ещё. И так, раза с десятого, наконец понимаю, что от меня требуется. Дальше, начиная с одиннадцатого, перечитываю уже просто так, ради своего удовольствия. Таких записок я ещё не получала. Никогда. Ни от кого. Пытаясь не обращать внимание на, внезапно появившуюся, дрожь в руках, сворачиваю записку и прячу ее между страниц лежащей рядом книги - «Великий Гэтсби», а ту кладу на прикроватную тумбочку, вместе с палочкой. Укладываюсь в кровать, забираясь как можно глубже под одеяло, прекрасно понимая, что ещё долго не усну.