Ты издеваешься, Малфой?

Забини сегодня необычно напряжен. Не то, чтобы я против, просто это немного не вяжется с его привычным неизменным спокойствием и безучастностью. На завтраке ему пришло письмо, что бывает редко, но, все-таки, периодически случается. Не понравилось мне лишь то, каким тяжелым выжидающим взглядом испанец следил за приближающейся совой, а затем, каким резким движением вырвал конверт из клюва ни в чем неповинной птицы, даже не дав ей толком приземлиться. На мой упрёк он ответил суровым многозначительным взглядом, но через мгновение смягчился, бросив короткое «Встал не с той ноги» в своё оправдание. Ладно, черт с ним, с Забини. У меня сейчас есть проблемы понасущнее. Одна из них - Седрик Диггори. Что с ним делать мне, честно говоря, непонятно. Но каждый раз, когда мои мысли возвращаются к, присланной вчерашним вечером, записке, что-то внутри на мгновение прекращает работу. Понятия не имею, с чем это связано, но, честно говоря, не знаю, хочу ли я с этим бороться. Узнаю ли когда-нибудь? Посмотрим. Сейчас я наблюдаю за профессором Трелони, хаотично рассредотачивающейся по круглому, душному, по обыкновению самому некомфортному классу во всем замке, предвещающей всем и каждому всякие разные горести. К счастью, на эти ее заговоры все ещё ведутся, разве что, самые бесхарактерные из пуффендуйцев. Остальные эксцентричность преподавателя уже давно принимают как должное, и не упускают возможности лишний раз Сивиллу по поводу ее индивидуальности подстегнуть. Та реагирует на многочисленные подшучивание также, как и на любую другую весть, вне зависимости от посыла - неуместно. Сегодня мы гадаем на каких-то там астрологических картах, которые должны были высчитать на правах домашнего задания. Естественно, всю эту вакханалию мы с Забини самолично придумывали минут за пять до урока, задействовав даже самые потаенные уголки собственной фантазии - какого бы равнодушия у меня не вызывал данный предмет, «неудовлетворительно» получить за него не хотелось, а их прорицательница раздавать отнюдь не преминула. Вернее, я придумывала за нас обоих, а Блейз, по большей части, задумчиво смотрел в пергамент, иногда моргая и изредка, для разнообразия, совершая вдохи и выдохи. Потираю глаза то ли от скуки, то ли от остатков сна и, по традиции, отклоняю голову назад, решив возвратиться к своим мыслям и рассуждениям, окончательно отстранившись от экспрессивных Трелоневских эмоций. — О чем думаешь? — неожиданно спрашивает Забини, впервые за утро покинув свой персональный астрал и заговорив. Хочется сострить на эту тему, но я держусь - не хватало ещё момент спугнуть. — А ты? — Я первый спросил. Пожимаю плечами: — А я вторая. И что теперь, будем мериться по секундам? Блейз делает глубокий вдох и наклоняется ближе к столу, вынуждая меня отлипнуть от стены и подвинуться вперёд, чтобы слышать слова друга - если он вообще соберётся что-то говорить. Какое-то время испанец молчит, словно жалея, что вообще открыл рот. — В семье проблемы. Мама письмо написала. Кладу руку другу на плечо, выражая сочувствие. Все-таки, неприятности на фоне семьи - мой самый нелюбимый вид жизненных тягостей. Хотя, я не удивлена. Явные неровности в отношениях его родителей мне были очевидны с самого начала. — Что-то у Массы и миссис Забини? — аккуратно спрашиваю, уверенная, что уже и сама догадалась, в чем дело. Но слизеринец резко оборачивается, глядя на меня так, будто ничего абсурднее в жизни не слышал. Два плюс два он сложил, и я поняла, что мои догадки о возможном разрыве были до предельного неточны. — Да черта с два эти двое разойдутся. — он складывает локти перед собой, снова глядя вперёд. — Другие проблемы. А вот это уже начинает меня заинтересовывать. Не то, чтобы в положительном ключе. Непонимающе приподнимаю бровь: — А что ещё у вас может произойти? Забини невесело хмыкает: — Ну у вас же в семье что-то происходит. Пару секунд я медлю, вспоминая, что вообще такое «семья» и какого это, когда ее члены тебе пишут. Хотя бы иногда. — Они забыли о моем существовании. — На твоём месте, я бы начал волноваться. Сколько прошло? Три месяца? Почти четыре. Слова друга звучат как укол. Неприятный такой, задевающий мое внутреннее спокойствие и гармонию, заставляя ее покачиваться, как маятник при слабом ветре. Ну что я сделаю, если не люблю волноваться? Мне и так что ли стресса мало? — А что, в итоге, с родителями? — мгновенно перевожу тему. Блейз явно не хочет говорить об этом, но сейчас я достаточно раздражена, чтобы наплевать на то, что он там хочет. — Я рассказал им. Про Теодора. Ого. Кому-кому, а Забини подобное несвойственно. Не то, чтобы это стукатничество, просто, на мой взгляд, школьные проблемы должны оставаться внутри школы. По крайней мере, я по такому принципу живу, если кто-то ещё не успел заметить. — Я думала, жаловаться родителям - прерогатива Малфоя. — осторожно замечаю, как-бы давая понять, что я думаю по этому поводу, лишний раз при этом не нервируя друга. — Думаешь, я не знаю? Я в тот день был весьма подавлен. И зол. Если ты, конечно, помнишь. Забини инстинктивно похлопал себя по карманам, и на секунду я даже подумала, что он прямо сейчас достанет оттуда пачку сигарет и закурит, здесь, в классе, посередине урока. Просто эффектности ради. К счастью, слизеринец на полпути опомнился, непонимающе моргнул и вернул руки на стол. — Зачем-то расписал все родителям, как только вернулся в спальню. Пару дней потом думал ещё, отправлять или нет. Отправил. Придурок. В целом, его можно понять. Я бы, конечно, так не сделала, но и осуждать Блейза не могу. Мне говорили много нелестных вещей, но чего-то вроде того, что услышал от Нотта мой лучший друг - никогда. — Они теперь напридумывали себе. Хотят вмешаться. А, как ты знаешь, если они что-то решили, их остановит только собственная смерть. Он сглатывает. — И то не факт. Парень смотрит в одну точку, нервно сгибая собственные пальцы. Долго, пристально, будто затылок какой-то пуффендуйки интереснее хотя бы, скажем, моего лица. Наконец он медленно, как-бы нехотя, обращает свой взор в нужную сторону. — Осуждаешь меня, да? Не нужно было им рассказывать? Да я и сам знаю, можешь не отвечать. Я придвигаюсь ближе к другу. — Не осуждаю. Наверное, ты даже правильно поступил. Вопиющие оскорбления терпеть нельзя. Забини хмыкает, показывая, что это его не больно-то успокаивает: — Но ты же терпишь. В сотый раз: я это я. И никто другой не обязан проживать сценарий моей судьбы. Такого я бы точно никому не пожелала. — Не такое. Обычные детские сплетни и неприкрытый расизм - разные вещи. Слизеринец смотрит на меня серьёзным, совершенно взрослым и осознанным взглядом - на пару секунд я даже забываю, что передо мной сидит тринадцатилетним мальчик. — Наверное, ты права. У меня с Ноттом личные счёты. Трелони на фоне восторженно распространяется о значениях определенных видений, но, даже несмотря на громкую интенсивную интонацию, ее голос все равно настойчиво убаюкивает. Глаза закрываются сами, желание прильнуть к такой манящей стене тяготит. Что ж, не судьба мне бодрствовать на уроках. Какое-то время я пребывала в состоянии сонном и совершенно невменяемом, не вникая ни в урок - хотя я и раньше в него не то, чтобы вникала, - ни в происходящее. Голос прорицательницы звучит отдалённо, глухо, будто из другой комнаты. Воспринимать его как нечто полезное нет никакого желания. — Что ж, все, чьи карты я не успела прочитать - сдайте мне их, пожалуйста. Будем разбирать значение на следующем уроке, кого успеем. — профессор, подытоживая, хлопает в ладоши, и возвращается за свой, заваленный всяким психосоматическим хламом, стол. Я не придаю ее словам особого значения до тех пор, пока длинная внушительная тень - явно не профессорская, - не вырастает над нашей партой. Тонкая белая ладонь опускается на столешницу, указательный палец выпрямляется и пару раз ритмично постукивает по дереву, как-бы призывая обратить на сие событие внимание. Я прослеживаю, кому эта конечность принадлежит и натыкаюсь на, величественно возвышавшегося над нами, Драко Малфоя. Слизеринец в своём привычном амплуа: идеально, дотошно выглаженные белые рубашки, налакированные туфли - кажется, он и сам весь с ног до головы забальзамирован, - традиционный надменный взгляд, вздернутый подбородок, вокруг него так и разрастается холодная аристократичная аура. Наверное, если он продолжит вот так стоять, все вокруг - включая нас с Забини, заледенеет. Слизеринцу, для полноты картины, не хватало только зализанных и залаченных волос, как в старые добрые, но, так сложилось, что эту причёску он больше не делает. Не знаю, к сожалению или к счастью. Мне плевать, если честно. Положение его волос - последнее, что меня волнует в этом мире. За ним, классическим хвостиком, стояла Паркинсон, явно ожидавшая какой-то очередной перепалки. Я инстинктивно морщусь. — Вы здесь оставшиеся полдня планируете провести? — как-бы невзначай интересуется блондин. — А ты что-то имеешь против? — сегодня, судя по всему, день ответов вопросом на вопрос. Складываю руки на груди, пытаясь как-то принять тот факт, что спор приходится вести, вглядываясь в парня снизу. Очень снизу. Мне это не нравится - кажусь себе маленькой и бессильной. — Я нет. А вот профессору вряд ли понравится, что кто-то занимает его класс во время перерыва. — Малфой поправляет висящую на плече сумку, едва не задевая ей Пэнси, но та и не думает двигаться, не пытается избежать удара. Даже если бы эта сумка ее насмерть прибила, она бы все равно на неё молилась. На неё и ее обладателя. Фу. — Урок закончился. — информирует нас Малфой. И вправду. Я, как-бы независимо осматриваюсь, мол, «не потому что ты сказал, а потому что я так захотела», и понимаю, что класс в самом деле пуст. Нерасторопно начинаю собирать вещи, дабы не дать слизеринцу понять, что он мне сейчас, хоть незначительно, но оказал услугу своей мимолетной подсказкой. Блейз рядом со мной нехотя делает то же самое. Он выглядит сонным, хотя я уверена, что спал слизеринец нормально. Не знаю, что должно произойти, чтобы этот юный аристократ, выращенный в южных краях, перестал высыпаться. — Или вы хотите, чтобы вам ещё одни дополнительные назначили? — За что? На прорицании-то мы присутствуем. — я поднимаюсь с места, но, по какой-то причине, Малфой все ещё возвышается надо мной примерно на голову. Неудобненько. Когда мы все были одиннадцати-двенадцатилетними детьми одного роста, плеваться друг в друга ядом было менее проблематично. Теперь мне придётся рассчитывать специальную траекторию. — Формально, присутствуете. Но слушаете ли вы учителя? — А вы как будто слушаете. — прыскаю, показывая, что нет смысла отрицать очевидное. — Мы хотя бы конец урока не пропускаем. — Вы только его и ждёте. — Как и все здесь. Не придраться. Я закидываю все, что есть на столе, в лежащую на полу сумку, после чего отправляю ее на плечо. Перед тем, как ползунок, пробежав по молнии, прожужжал, оповещая о закрытии, Драко ткнул пальцем куда-то внутрь. Я проследила за его жестом, но не нашла ничего подозрительного в своей школьной сумке, и вопросительно уставилась на слизеринца. — Карта. Все ещё не дошло. — Сдай. Я поджимаю губы, разочаровываясь сама в себе. Мало того, что забыла такую мелочь, так ещё и Малфой подсказывает мне второй раз подряд. Неохотно вылавливаю необходимый пергамент из кипы других нужных и ненужных листочков, беру такой же экземпляр со стола, только авторства Блейза, и направляюсь к столу Трелони. Последнюю, кажется, подобного рода ученические проблемы совершенно не волнуют - она уже ушла в свой экстрасенсорный транс. Я опускаю импровизированные карты перед ее лицом, чтобы, по возвращении на Землю, она уж точно их увидела. Внезапно, дряблая, хиленькая, но все ещё цепкая рука профессора перехватывает мое запястье и дергает на себя. Я едва успеваю разжать пальцы, позволяя домашней работе все-таки достигнуть места назначения, когда темные, карикатурно увеличенные, благодаря ужасно подобранным линзам очков, глаза не указываются в паре дюймов от меня. Нижняя губа Трелони активно подрагивает, словно та пытается что-то сказать, только что лишившись зубов, а многочисленные амулеты, ожерелья и браслеты, свисавшие со всех ее конечностей, тревожно и абсолютно неритмично звенят. Это, скажем прямо, пугает. — Та самая девочка. Особенная девочка. — хриплым, не своим голосом произносит профессор. — Трудная судьба будет. Ой какая трудная. Куда труднее, позвольте спросить? В голосе женщины появляются низкие, сиплые, явно не свойственные и ей не принадлежащие частоты, не имеющие к Трелони никакого отношения. Я пытаюсь дернуть руку, но, на удивление, ее пальцы, с криво накрашенными ярко-красным цветом ногтями, работают, словно железные тиски. — Боль и разочарование ждут. Одно спасёт. Любовь. Настоящая только, чистая, искренняя. Долгая. Но сложная. А. Вот оно что. Внезапно, все происходящее начало напоминать мне какую-то дешёвую, до рези в глазах банальную, клишированную комедию. Любовь. Ну конечно. У нас же теперь на каком-то выбросе эндорфинов и феромонов мир строится. Оно ведь так и работает. Не удержавшись, прыскаю: — А кого спасёт-то? В конце концов, она же не сказала, что все эти ее «предсказания» относятся именно ко мне. В своеобразный транс она вошла задолго до того, как я приблизилась к ее столу. Видимо, просто попала под горячую руку. — Что спасёт? — внезапно спрашивает Трелони, будто ничего и не было. Хватка на запястье ослабла, она широко раскрыла глаза, выпустила мою руку и быстро глупо заморгала. Очевидно, минутка введения окружающих в ужас окончена. Представление подошло к концу. — Ничего. Мне показалось, вы что-то сказали. Но, видимо, я ошиблась. — стирая презрительную улыбку с лица, успокаиваю учителя, и отхожу подальше от стола, не вслушиваясь в ее ответ. Забини уже стоит на выходе, я покорно его догоняю. Кажется, он ничего даже не заметил. А было ли что-то вообще? Спустившись по крутой, винтовой, скрипучей и до ужаса узкой лестнице, мы попадаем в донельзя забитый и кишащий разного рода учениками коридор. Помню, чем подобная оживленность окончилась после нашего первого урока прорицания. Хочется сказать, что исход был негативный, но язык, почему-то, не поворачивается. Не знаю, что есть истинная причина этому. — Ты так и не ответила на вопрос. — наклонившись к моему уху, утверждает Забини. Я поворачиваюсь к нему лицом, требуя уточнений. Пару раз нас толкает и сносит толпой, но держаться вместе, все-таки, получается. В кои-то веки. — Вид у тебя был не менее задумчивый. И удручённый. Я поджимаю губы. Секрет за секрет - придётся рассказать. Приближаюсь к уху Блейза, чтобы он смог меня расслышать: — Давай поговорим об этом в менее людном месте. Испанец кивает, соглашаясь. Я запускаю руку в карман, на всякий случай нащупываю записку Седрика. Взяла ее с собой, просто потому, что оставлять в комнате было небезопасно. Только поэтому. Забини медлить не собирается - он хватает меня за руку, в целях безопасности переплетая пальцы, чтобы лишний раз не рисковать и не расцепиться в толпе, и ведёт в известном, но пока неизведанном мною направлении. На полпути я понимаю - друг направляется к мужскому туалету. Забавно. К счастью, возле него народу действительно было в разы меньше, а внутри и подавно - никого. — Думаешь, мужских спален мне было недостаточно? Привёл посмотреть ещё и на клозет? Ты точно не забыл, что я, вообще-то, женского пола? Осторожно оглядываюсь, не выдавая живого интереса. В целом, мужская ванная практически ничем не отличается от женской. Разве что, окно у нас чище, так что света побольше. Здесь, как в подземелье - мрак и сырость. Места много, в том числе и лишнего. С правового края четыре хиленькие кабинки из старого неотесанного дерева - прикасаться к нему опасно, если не хочешь занести занозу, а там и заражение. По левому краю столько же умывальников, сколько и кабинок, над ними мутное зеркало, немного подбитое снизу, а в центре огромное, бессмысленное и нерационально использованное, - а вернее, неиспользованное, - пустое пространство. Блейз хмыкает, проходит к дальней стене, присаживается на выступ между полом и умывальниками. Я без труда угадываю его действия - парень тянется к карману мантии, достаёт маленькую картонную коробочку, палочку, произносит «Инсендио», и через секунду уже выдыхает клубы тяжелого, грязно-серого дыма. Сразу же его плечи опускаются, а лицо, кажется, наконец приобретает долгожданный покой, освобождаясь от дневного напряжения. — Так вот зачем мы здесь. — я складываю руки на груди, пристально глядя на слизеринца. Хитро, но без злобы. Друг кивает головой на место рядом. Я присаживаюсь, предварительно скептически все вокруг осмотрев. Антисанитария, конечно, жуткая, но что делать. — Мы здесь, — он отводит ото рта два пальца, с зажатой между ними сигаретой, рассматривая тлеющий фильтр. — В том числе и за этим. Но, по большей части, чтобы ты рассказала мне, что там у тебя на душе и все такое. — А что у меня должно быть на душе? — Примерно то же, что и на лице. — уклончиво, но не беспричинно отвечает Блейз. Я выдыхаю, понимая, что уклоняться дальше, в общем-то, некуда. Рассказывать ему про Седрика не хочется: во-первых, я пока не готова слышать его самодовольное «я же говорил». А во-вторых, не знаю даже... это как будто что-то мое... личное? Но, тем не менее, молчать я не могу. Не хочу больше. Поделиться с кем-то надо, и если Блейз Забини не идеальный вариант, то кто тогда? Я медленно достаю из кармана злосчастную записку, но разворачивать не спешу - пусть сам помучается. Слизеринец внимательно следит за моими движениями, протягивает руку для получения бумажки. Я вкладываю ее в тёплую ладонь испанца. Блейз зажимает сигарету в зубах, но вскоре понимает, что это не самое удобное положение - кончик размокает и не пропускает дым, да и долго ее так не удержишь, поэтому он достаёт объект разложения своих лёгких изо рта, и, в формате просьбы, передаёт мне. — Подержи, Мерлином прошу. Я морщусь от мысли о том, что мне придётся держать в руках орудие убийства моего лучшего друга, но все равно, это самое орудие покорно перенимаю. В нос ударяет едкий запах, к которому я явно не привыкла, несмотря на то, что дружу, в связи с последними событиями, с заядлым курильщиком. Забини всегда профессионально перекрывает ненужные благовония: то магией, то парфюмом, то ещё более извращенными магловскими способами вроде леденцов и жевательных резинок. Блейз долго и муторно распрямляет скомканный до абсурда кусок пергамента, потом также долго пытается разобрать текст. Когда до него доходит содержимое, темно-карие глаза округляются. Продолжая бегать взглядом по тексту, Забини, даже, кажется, слегка восторженно роняет: — Моя Эсми идёт на свидание. Какой ужас. — Это не свидание. — резко отбриваю я, но друг на меня даже не смотрит. — Ну, конечно же, да-да, что это я? Так, деловая встреча. Парень наконец поворачивается в мою сторону и, то ли с гордостью, то ли с самодовольством смотрит мне прямо в лицо: — А я говорил. Началось. — Ты много чего говоришь. — я выдыхаю, отведя взгляд к окну, заведомо зная, что ничего там не увижу. — И ты до сих пор не веришь? — Блейз снова складывает записку, на этот раз аккуратно, и торжественно засовывает мне ее в нагрудный карман. Я повожу плечами, неловко переминаясь. Не то, чтобы совсем не верю, но и полностью доверять Забини в этих вопросах не хочется. Уж слишком он критичен и однобок. — Возможно, — пока складываю слова в предложения, не особо вдумываясь в свои действия, постукиваю сигаретой по ребру пальца другой руки. Выжженный пепел отпадает, устремляясь вниз, на пол, выложенный черно-белой плиткой в шахматном порядке. — Возможно, ты был прав. Где-то. Отчасти. Слизеринец, кажется, моих слов совсем не слышал. Он, по какой-то причине, наблюдал за тем, как нагло я о обращаюсь с его собственностью. Расценив воцарившееся молчание, как нечто странное и несвойственное подобному диалогу, я поворачиваю на друга голову, замечая, куда устремлён его взор. Забини кивает на мою руку: — А держишь, как профессионал. — он ухмыляется так, будто узнал нечто такое, что могло бы в корне изменить мою жизнь, но пока не собирается мне об этом рассказывать. — Признавайся - пробовала? Я возмущённо фыркаю, пытаясь вернуть сигарету ее обладателю: — Прекрати. Нет конечно. Парень пожимает плечами и, кажется, находится уже на полпути, чтобы оставить эту тему, но, видимо, ещё слишком рано. Размечталась. — А хочешь? Я отвечаю, не моргнув: — Никогда. — Прямо вот никогда в жизни? — Прямо никогда в жизни. Испанец поджимает губы, в жесте вроде как уважительном, но заговорщические отблески в его взгляде все ещё присутствуют. Это настораживает. — Хорошо. Это мы ещё посмотрим, конечно, но пока - хорошо. Нет так нет. С этими словами, Блейз отнимает у меня сигарету, засовывая ее себе обратно в рот. Добрая половина уже прогорела, но его это не останавливает. Конечно, у него там Мерлин знает сколько пачек. — Вернёмся к Диггори. — он хлопает себя по коленям, поворачиваясь ко мне корпусом. — А что к нему возвращаться? Я чувствую себя странно, обсуждая эту тему. Вроде как, мне некомфортно говорить о чем-то настолько приватном, а вроде как, нет ничего такого, что я не могла бы доверить Блейзу. Да и говоря об этом, мне становится даже немного легче. Не в процессе, но потом - вполне. Нравится ощущать, что у меня от лучшего друга теперь на один секрет меньше. — И что ты будешь с этим делать? — в перерывах между затяжками, спрашивает парень. Я тереблю края чёрной школьной юбки, уперевшись взглядом в пол, параллельно пытаясь увернуться от все новых и новых потоков дыма. — Не знаю. Появляется странное внутренне ощущение, что мое решение сейчас зависит от решения Забини. — А почему? Странный вопрос. — Потому что не знаю. Блейз строит псевдо понимающую гримасу: — А, ну, раз так, тогда ладно. Помолчали. Наконец, Забини всем корпусом разворачивается и тушит остатки сигареты о, пожелтевший от времени, умывальник. Потом, недолго думая, достаёт ещё одну. — На самом деле, я был абсолютно серьезен. Почему все ещё не знаешь? Это о многом говорит. Я прикусываю щеку, задумчиво наблюдая за движениями друга: — Это сложно. Мне вроде хочется, но вроде... что-то не то. Не так. — я поднимаю на испанца какой-то слишком умоляющий взгляд. — Помоги. Слизеринец хмыкает: — Чем? — Что мне делать? — Что хочешь. Что чувствуешь. Что считаешь нужным. Не помогло. Нисколько. Блейз окидывает меня таким взрослым, наставническим взглядом - эдакий мудрец, к которому вся деревня приходит за советом: — Он хотя бы немного симпатичен тебе? От одного вопроса что-то внутри зашевелилось. Наверное, все-таки тема для разговора у нас не самая приятная. — Да. Как минимум, немного - точно. Забини, не утруждая себя освобождением рта, дабы речь его звучала чище и внятнее, коротко бросает, параллельно затягиваясь и выдыхая все, что затянул: — Тогда, будь я тобой, я бы пошёл. Звучит так легко и беззаботно, но этого мало. Мне нужны аргументы - почему пошёл бы. Все «за» и «против». Будет ли в этом походе смысл? Куда он приведёт? — Это же просто прогулка. Ни к чему не обязывающая. А не обязывающая ли? — И если вдруг, где-то там, в закромах твоего сознания, ты все-таки интересуешься тем, что персонально я думаю по этому поводу, то вот ответ: если ты согласишься, я пойму. Я не против. Пристально наблюдаю за мимикой друга. Он не блефует. — При одном условии, — Блейз наклоняется ко мне и на пониженных тонах роняет. — Если ты обещаешь не забывать про меня. Губы мои инстинктивно трогает лёгкая улыбка. Я прислоняюсь к плечу испанца, перехватывая его руку: — Даже, если захочу - забыть не смогу. Уж извини. — Покорно извиняю. Дверь громко скрипнула, и в туалет медленно, будто высчитывая каждый свой шаг, вошёл темноволосый слизеринец. Теодор Нотт - вот это встреча. Забини смерил однокурсника односложным строгим взглядом, на что лицо брюнета в одно мгновение потеряло всяческие краски. Атмосфера была нарушена, да и обсуждать больше было нечего, поэтому мы с Забини предпочли удалиться. У нас там, между прочим, травология следующая. Самое главное - теперь мое окончательно решение стало очевидно. Практически. *** Теплица приятные воспоминания точно не навевает. Здесь, несмотря на стойкую зимнюю прохладу на улице, царит знакомая духота, которую я, по своей же оплошности, вынуждена терпеть на один час больше в неделю, чем остальные ученики. Давно я не присутствовала на уроках со всем курсом в полном составе. Скажу честно - не скучала. Пока урок только подбирается к своему логическому началу, стою рядом с Блейзом, размышляю. О жизни, преимущественно. В том числе, о наступающих выходных. Сейчас они кажутся такими далекими. — Итак, дети. — добродушно, по своему обыкновению, приветствует слизеринцев и гриффиндорцев профессор Стебль. — Сегодня мы будем работать с новым видом растений. Такого мы с вами ещё не изучали. Она быстро пробежалась глазами по классу, ненавязчиво ища кого-то. Мы-то с вами знаем, кого именно. Как только ее глаза натыкаются на нашу с Забини злополучную парочку, она приподнимает уголки губ, выражая свою признательность. Мол, «неужели они пришли!». Хотя, долго искать нас необходимости не было - свободных мест в конце теплицы, подальше от преподавателя не наблюдалось, так что пришлось стоять практически у неё под носом. — Сегодня мы будем работать с болиголовом пятнистым. Люди знающие, и хоть что-то понимающие в травологии, с одобрением приподняли брови, остальные же - я, например, - так и остались смотреть на профессора, бесцельно хлопая глазами. Болиголов. Ни о чем не говорит. Вот прям вообще. — Занятие практическое, поэтому, пожалуйста, наденьте необходимую защиту. Снаряжение вон там. — Стебль указывает в дальний угол теплицы, где в кучу свалены, видимо, все, имеющиеся у Хогвартса рабочие мантии и перчатки из драконьей кожи. Пока ученики переодевались, профессор раскладывала на столе необходимые принадлежности для работы - подстилки, небольшие бутылочки, ножички, салфетки и прочее, что, чисто теоретически, могло бы пригодиться на уроке. Затем женщина достала пучки некого растения, который, очевидно, болиголовом и являлся, и начала раскладывать по одному экземпляру через одно место. Я даже, кажется, узнала его - оно в Лондоне растёт у каждого дома, только размеры этого представителя в разы превышали привычный. Видимо, какой-то магический аналог. Зелёный стебелёк сверху расходится на десятки ветвей, на окончании каждого белые мелкие цветочки, напоминающие цветущую клубнику. В целом, растение похоже на борщевик, но меньше раза в три. Нацепив на себя всю экипировку, ученики возвращаются к столу. Я, оказавшись возле рабочего места, бессмысленно смотрю объект сегодняшнего изучения. И что нам нужно будет с этим делать? — Вам необходимо разделиться на пары, — это, считайте, сделано. — И из данных вам болиголовов выжать всю ядовитую жидкость. А, то есть, все это время это безобидное растение было ещё и ядовитым...? — Как это делать, я объясняла на одном из прошлых занятий. Только будьте осторожны и ни за что не снимайте перчатки. Слизеринцы и гриффиндорцы одновременно кивнули. Забини смело берет в руку растение, даже несмотря на то, что ему, в общем-то, ничего не объясняли. — Пока живое, — он рассматривает неровный, на скорую руку сорванный кончик. — Хоть и обрезанное. Я вижу, что края оторванного стебелька ещё влажные, сочатся собственным соком. Скорее всего, болиголов сейчас корчится в предсмертных агониях - его буквально оторвали от источников питания, причём совсем недавно. Грустно. Вдруг, Стебль наклоняется, будто бы специально целясь куда-то в нашу сторону. Я не обращаю внимания, пока над ухом не раздаётся настойчивое: — Нет. Вы у меня вместе работать не будете. Дети вы прекрасные, но только если по отдельности. Сначала я даже не поняла, к кому это обращено. Уже мысленно посмеялась над теми бедолагами, которым придётся на ближайший час расстаться друг с другом. Затем обернулась и увидела задорный, но с явными серьёзными намерениями взгляд учителя. Эти бедолаги - это мы. — Прекрасные по отдельности? Откуда такие познания? Хотите сказать, вы много раз видели нас в тандеме? — Забини не стыдится в нужном месте в нужное время открыть спор. Неважно, с кем. — В этом и ужас - я почти вас не видела. Вы не появлялись на уроках. Ни в тандеме, ни по отдельности. Поэтому, простите, мистер Забини - придётся найти другую пару. Она обвела класс рукой, как-бы показывая, какой здесь широкой выбор. У неё - не у него. Он пару выбрать себе не может, очевидно, таких полномочий у слизеринца нет. — Вот, например. Пэнси Паркинсон. Вы как раз ей поможете - она немного... отстаёт. — профессор будто бы старается тщательно подбирать слова. Ещё бы - знает же, с кем имеет дело. Слизеринцы - это вам не ее подопечные. Блейз на секунду замирает, усиленно вглядываясь в профессора, надеясь, что все это глупая штука. — Я хожу на дополнительные занятия по травологии, как на общественные работы, как я могу ей помочь? Стебль бодро хлопает парня по плечу. Судя по его взгляду, он в шаге от того, чтобы на официальном уровне обвинить учителя в жестоком обращении и применении физической силы. — Вы, мистер Забини, ходите не потому, что у вас провалы в знаниях, а в качестве отработки за пропущенные уроки. С моим предметом у вас все очень даже неплохо, я вас уверяю. — Почему я должен помогать ей, а не Малфой? — Видите ли, мисс Паркинсон нужны, скажем... объяснения попроще. Слизеринец, отказываясь принимать судьбу, продолжает стоять на месте, якобы ожидая продолжения монолога профессора. Но Стебль лишь пару раз махнула ему рукой в конец оранжереи: — Идите-идите. А мисс Даниелевская как раз поработает с соседом мисс Паркинсон - он тоже ее подтянет. Я, до этого упиравшаяся взглядом в стол, пытаясь решить, то ли посмеяться над неудачей Блейза, то ли искренне посочувствовать, впервые смотрю на Пэнси. Какое-то время пытаюсь отыскать ее соседа, но когда нахожу, жалею, что сделала это. Нет. Такого добра мне не надо. — Мистер Малфой, подойдите сюда, пожалуйста. — едва ли не через всю теплицу кричит Стебль. Слизеринец приподнимает голову, легко кивает, давая понять, что просьбу он услышал и, обойдя весь стол, через пару секунд оказывается у нас. — Я знаю, что вы хотели бы работать со своей партнёршей, — аккуратно начинает женщина, при этом хитро поглядывая на меня. Какой ужас. — Но у нас немного поменялась рокировка. Вам необходимо будет поработать с другой ученицей. Буквально одно занятие. Драко, если и смекнул, где собака зарыта, то вида не подал: — С какой? — спрашивает он так холодно и невозмутимо, словно уверен, что ответ его просто не может разочаровать. Как будто и так не очевидно. — С мисс Даниелевской. Малфой меняется в лице - прямо как я минуту назад. Не волнуйся, я тоже не понимаю, какого черта. Блондин кидает на меня быстрый, не то, чтобы злобный, но и не самый приветливый и нежный взгляд - скорее нечто непонимающее, не до конца осознающее: — Вы уверены, профессор? — спрашивает он, не сводя с моего лица серьезно настроенных глаз. Вот сейчас действительно жутко. — Абсолютно. А мистер Забини поработает с вашей соседкой. Блейз молча разворачивается и уходит в конец, к вынужденной напарнице. Устал спорить, судя по всему. А я тут осталась наедине с тем, с кем остаться хотелось бы меньше всего. Это самый мерзкий и несправедливый исход событий, который только мог произойти. — Итак, не будем больше тратить время, пора работать! — Стебль хлопает в ладоши и исчезает где-то в глубине теплицы, стремясь помочь всем, у кого возникли вопросы. И вот он - тот самый кульминационный момент, который никто из нас двоих не ждал. Даже в самых страшных кошмарах. Серьезно, я готова просмотреть ещё тысячу тех ужасных снов с Густавом, лишь бы не вот это вот. Малфой делает глубокий вдох и резко выдыхает, так, словно он тоже отдал бы что угодно, лишь бы здесь не находиться. За неимением иных выходов, подходит ко мне. Между нами метра полтора, не меньше. Ближе я не подойду - он, к счастью, тоже таких выходок не планирует. Не прошло и минуты с нашей «совместной работы», а его надменное выражение лица уже начинает меня раздражать. Словно его - короля, герцога и дворянина в одном флаконе, заставили подмести пол в какой-нибудь каморке служанок. — У тебя такой вид, будто тебя сейчас стошнит. — честно подмечаю я. Не молчать же нам весь последующий час? Заведомо худший час в моей жизни, между прочим. — Я близок к этому. Каким-то образом, даже ужасная грязно-бурая рабочая мантия, которую надевали и обносили все, кому в замке не лень, на этом слизеринском аристократе выглядела как костюм последней коллекции - с таким достоинством Драко умудрялся его носить. Интересно, как он вообще не побрезговал нацепить на себя нечто подобное? — Если все-таки решишься - испражняйся не в мою сторону. — Ничего не обещаю. Этому парню просто необходимо написать пособие «Как вывести из себя Эсмеральду Даниелевскую за две минуты». Я правда не могу его больше терпеть. Надеюсь, если, может быть, к концу урока нам удастся извлечь этот яд из болиголова, я смогу вылить его Малфою в рот? — Мерлин, неужели все так плохо? — я уже знаю ответ. Конечно, плохо. Хуже некуда. Малфой какое-то время молчит, подняв глаза к потолку. — Я бы нагло соврал, если бы сказал «нет, что ты, все хорошо». Но, тем не менее, дело не то, чтобы корневым образом в тебе. Вот тут мне даже интересно стало. Неужели существуют другие причины плохого настроения Малфоя, кроме моего существования как такового? — А в чем же? Блондин кидает быстрый взгляд на Паркинсон и Забини, презрительно переглядывающихся в другом конце теплицы. Эти двое стоят друг от друга ещё дальше, чем мы. — Мы с Пэнси планировали закончить работу за пятнадцать минут, а потом все оставшееся время старательно делать вид, что все ещё в процессе и крайне увлечены заданием. — Вы всегда так делаете? — Очевидно. Я хмыкаю: — И именно поэтому Пэнси «отстаёт»? Малфой несколько секунд смотрит на меня искоса, так, будто я сейчас уличила его в чем-то противозаконном. Затем, отводит взгляд, снова сделав лицо невозмутимым и наконец взяв со стола необходимый росток: — Это не мои проблемы. Я не обязан контролировать ее знания. — А если бы ты их хотя бы иногда действительно контролировал, нас бы сейчас не поставили вместе. Драко будто бы даже всерьёз задумался: — Согласен, здесь моя оплошность. Придётся заняться обучением Пэнси, во избежании подобных ситуаций в будущем. Тем не менее, многие ученики вокруг уже работали вовсю, а у нас до сих пор работа не сдвинулась с мертвой точки. — Что с этим делать? — я киваю на болиголов, который слизеринец сжимал в пальцах. — Ходила бы на уроки - знала бы. — бросает парень, примешивая к голосу нотки скептического равнодушия, словно обращаясь к надоедливой и слегка недалёкой младшей сестре. — Ты действительно думаешь, что, даже если я бы ходила, то слушала бы Стебль? Драко не отвечает, не знаю даже, хорошо это или плохо. Зато он, без лишних прелюдий, берет с подноса с принадлежностями маленький ножичек - эдакий скальпель, — и подносит лезвие к разветвлению стебельков. Слегка надавливает на растение, делая надрез и выпуская прозрачный текучий сок. Слизеринец полностью сосредоточен - мне даже не хочется открывать рот и вставлять едкие комментарии. — Передай бутылёк. — коротко командует он таким тоном, что я не смею тормозить ни на секунду. Бутылёк так бутылёк. Беру со стола небольшой стеклянный сосуд, откупориваю пробку и подаю Малфою. Тот молча принимает - ни спасибо, ни пожалуйста, - то ли просто из занятности, то ли из-за того, что слишком строго следует своим принципам: не выражать даже намёка на благодарность и признательность маглорожденным. Сноб. Также бесшумно и ненапряжно блондин заканчивает работу, зачем-то передавая мне инструменты. — Дальше делаешь ты. Хочется фыркнуть от абсурдности поступившего «предложения», которое, по сути, предложением-то не является, но мне сейчас не до смеха. Он не может на полном серьезе заставлять меня, учитывая мои навыки, обращаться с натуральным ядом. — Ты же понимаешь, что если я возьму болиголов в руки, умрут примерно все в этой теплице. — уверенно утверждаю я, потому что это факт. Малфой пожимают плечами: — Ну не все, а те, кто не знает противоядия. А не знают его только не присутствующие ни на одном уроке. Подловил. — У тебя есть какие-нибудь другие темы для ущемления меня? — Могу поистязать тебя на тему происхождения. — Ещё не надоело? — Немного. Но, если ты так просишь, я просто не могу отказать. — Малфой улыбается той самой выработанной базовой улыбкой, от которой все в округе падают, а меня воротит. По приближающимся высоким ноткам слышу, что профессор Стебль не так уж и далеко за спиной - она уже обошла как минимум половину теплицы. Если продолжим разговаривать и ничего не делать, могут быть проблемы. Смирившись с судьбой, решившись плыть по течению, беру ножичек и подношу его к противоположной стороне болиголова. Уже собираюсь воткнуть лезвие, как блондин перехватывает мою руку, обороняя от необдуманных действий: — Аккуратнее. И поближе к моему надрезу. Я стряхиваю белые пальцы со своего запястья, но повинуюсь. Приходится. Со всей, имеющейся во мне, нежностью прикладываю лезвие к стеблю и медленно усиливаю давление. Растение жалостливо хрустит, обнажая короткий, но достаточно глубокий надрез, являющийся как-бы продолжением предыдущего, Малфоевского. На поверхности показывается прозрачная жидкость, которая тут же стремительно побежала вниз по стебельку. Слизеринец, не долго думая, подставляет уже открытую бутылочку, позволяя яду стечь в неё. Несколько раз мы производили одно и тоже действие поочерёдно. Единожды, подняв глаза, я даже заметила, что профессор Стебль с интересом поглядывает в нашу сторону, убеждаясь, что я тоже работаю, а не скидываю все на партнера. Хотя, если честно, очень хотелось бы. Когда задание было завершено, Малфой заклинанием закупорил бутылёк и покачал перед глазами, будто проверяя, есть ли там этот драгоценный яд на самом деле, и не привиделся ли он ему. Я наблюдаю за переливающейся из стороны в сторону по пробирке жидкостью, колеблющейся в руке слизеринца: — Расскажи, как человеку, который «не присутствовал ни на одном уроке травологии» и совершенно ничего не смыслит в этих цветочках-лепесточках. Хитро щурюсь и с живым энтузиазмом спрашиваю: — Что будет, если я прямо сейчас заставляю тебя весь этот яд выпить? Драко переводит на меня бесцветный взгляд: — Нам будет нечего сдавать преподавателю и мы получим «неудовлетворительно». — В худшем случае, да. Но если учитывать самый благоприятный для меня расклад? Малфой ставит бутылёк на стол, показывая свою уверенность в том, что ничего подобного проворачивать я не буду: — Самый благоприятный для твоего эго: через час-полтора, возможно меньше, у меня закружится голова, станет тяжело глотать, появится тошнота, я перестану нормально слышать или видеть, участится сердцебиение, собьётся пульс и, скорее всего, я умру. — невозмутимо продиктовал он. — Но для тебя, как единицы общества, этот вариант не особо приемлемый, поскольку, хоть ты и потешешь своё самолюбие, потом огребешь себе колоссальное количество проблем. Это я тебе гарантирую. — Я готова столкнуться со всеми ними, только если мне удастся увидеть, как ты умираешь. — Не удастся. Вероятней всего, я умру в Больничном крыле. Делано грустнею: — Тогда это не стоит того. Малфой со знанием дела кивает. Через пару минут, профессор объявляет об окончании работы и просит оставить полные бутылки и израненные растения на своих местах, чтобы она могла проверить качество выполнения. Пока Стебль обходила столы, ученики снимали спец.одежду. Малфой пошёл избавляться от этой безвкусицы первым, оставив меня наедине с пробирками и помотанным жизнью болиголовом. Он долго не возвращался, активно обсуждая что-то возле стола с рабочими мантиями с драгоценной Пэнси Паркинсон. Я даже догадываюсь, что. Когда слизеринец наконец показался, я свою защитную мантию уже сняла и все, что мне оставалось - это слегка раздраженно пройти мимо, в обязательном порядке закатив глаза. К счастью, на нашем факультете не одни Малфой и Паркинсон блистают сообразительностью - Забини тоже догадался замешкаться возле стола, чтобы переброситься со мной парой слов. — Я чуть не умер. — констатирует он. — Аналогично. — По какой-то причине, в нашей паре все должен был делать я. — У нас, почему-то, поровну. Видимо, Драко своей жизнью не особенно дорожит, раз так смело позволяет мне выполнять подобную работу. Блейз хмыкает: — Как же ты смогла вытерпеть его и не отравить? — Признаюсь честно, очень хотелось. Но, увы, у него все ещё есть отец, который, почему-то, о нем заботится. Мы обнаруживаем профессора недалеко от нас, так что приходится нехотя разойтись. По возвращению я отмечаю, что вокруг слизеринца стало, кажется, ещё холоднее, чем было. Это общение с Паркинсон так на него повлияло? Стебль подходит к нашему месту, бегло заглядывает в бутылёк, немного пристальнее осматривает надрезы на растении, многозначительно улыбается и приказывает убирать рабочее место. Как только она удаляется, Малфой резко поворачивается на меня и сужает глаза. Это не к добру. — Чем занимаешься.., — он медленно и изящно переставляет инструменты на деревянный поднос. — На выходных? Что? Я не настолько деградировала, чтобы поверить в искренность его высказываний. Парень явно к чему-то ведёт, скорее всего, к чему-то такому, что мне впоследствии не понравится. Этот вопрос - как и тон, как и лицо блондина, - кажется абсолютно уверенным и расчётливым шагом, не имеющим ничего общего с невинным и наивным интересом и приглашением Седрика. Стоп. — О чем ты говоришь? — теоретически, я уже знаю, о чем, но убедиться было бы неплохо. — О твоих выходных. — невозмутимо продолжает Малфой. — Вряд ли же ты потратишь их на какую-то жалкую учебу, правильно? Я молчу. — Скорее всего, ты предпочтешь провести их с кем-нибудь? На прогулке, например. Как я и думала, этот парень все прознал. Иногда я задаюсь вопросом, а можно ли вообще от него что-то скрыть и имеет ли это смысл? — Может, ты уже перестанешь говорить загадками, а просто сразу продемонстрируешь, каким образом ты опять знаешь все, что происходит в жизни у каждого? — устало произношу, упираясь глазами в деревянную столешницу. Драко ухмыляется, но несильно, без фанатизма. Его гордость мне затронуть явно удалось. — Все до примитива просто. Блондин раскрывает ладонь, выбрасывая на стол кусочек пергамента. Записка. Причём, в развёрнутом положении - явно читаная. — Выпала у тебя из кармана. — обьясняет он. Из нагрудного. Точно. Может ли эта оплошность претендовать на первое место в списке самых абсурдных моих оплошностей? Или тот случай, когда Малфой узнал, что я копалась в его вещах просто потому, что я не до конца закрыла чемодан, больше ничего не переплюнет? — И ты согласилась? — в открытую интересуется Малфой. Какой он смешной. Я четкого ответа даже Блейзу не дала. Что там Блейзу - самой себе. И зачем он вообще это спрашивает? — А почему нет? — уклончиво отвечаю я, мысленно желая поскорее свести этот диалог на нет. Ненавижу некомфортные разговоры. — Я думал, это тебя не интересует. Непонимающе помаргивая, оборачиваюсь на однокурсника. Ни его мотивы, ни цели, ни следствия мне непонятны, при том, что Малфой наоборот, кажется, читает меня, как открытую книгу. Я априори, получается, в каком-то проигрышном положении. — Что «это»? Малфой какое-то время молчит, заново приступая к уборке рабочего места. Я, от нечего делать, помогаю ему. — Ты не из этих, жаждущих романтики, а-ля светских девиц, и любовные вопросы тебя не интересуют. Он, безусловно, прав, но тут все равно есть один незначительный моментик, который хотелось бы уточнить. Я бы не удивилась, если бы нечто подобное сказал мне кто-то близкий. Блейз, родители, да даже старые одноклассники. Они хоть что-то знают о моем внутреннем духовном строении, а некоторые даже видели его на практике. Но от Драко Малфоя слышать подобный анализ моей личности не очень привычно. Мало того, он даже не спрашивает - утверждает, словно не может быть никаких сомнений по этому поводу. «Не интересуют и все». — Ты и это знаешь? Что у тебя за источники информации? Ждала какую-то остроязычную неповторимую колкость, но, на удивление, парень отвечает вполне честно: — Забини рассказал. В спальне. Так. Честно, но не менее загадочно. — Я требую объяснений. — Почему я должен тебе что-то рассказывать? — выкидывает слизеринец, раздраженно поводя плечами. — Потому что ты сейчас ставишь в неловкое положение себя, меня, Забини и всю мужскую спальню в целом. Малфой, после непродолжительного вынужденного вздоха, снисходит до того, чтобы рассказать всю ситуацию, а после пары минут уговоров, ещё и в подробностях, которых мне хватило, чтобы полностью воссоздать произошедшее у себя в голова. Оказывается, дело обстояло весьма интересным образом. Теодор Нотт, видимо, забыв о существовании своей подружки, начал обсуждать всяческий женский пол со своими соседями по комнате. Или, может быть, начал не Нотт - об этом история умалчивает, но, как бы там ни было, темноволосый слизеринец эту тему охотно подхватил: «— Да сейчас более менее адекватную девушку трудно найти. У всех головы любовными вопросами всякими забиты. Романтиков ищут. — брюнет озаряет окружающих ослепительной «знающей» улыбкой. Крэбб и Гойл одобрительно гогочут, словно хотя бы одно слово из сказанных можно отнести к ним. Забини, до этого момента молча выводивший тоненькие длинные тубусы на пергаменте - силуэты волшебных палочек, - сейчас впервые презрительно фыркнул: — Не все. Теодор сужает глаза, но особо активно спорить с однокурсником не решается, только, собрав последние граммы самоуверенности, резко бросает: — Ага, назови хоть одну, которая не мечтает о каком-нибудь принце на белом коне. Забини, не отрывая головы от своих чертежей, мгновенно произносит: — Эсми. — на размышления он не потратил не секунды. Малфой, только что вслушавшись в разговор, откладывает книгу, отодвигает наполовину задернутый полог и оглядывает заинтересованных назревающей дискуссией однокурсников: — Интересное заявление. Хочешь сказать, Даниелевская не такая влюбчивая и ветреная, как и девяносто девять процентов девушек в этом замке? Я тебя умоляю. — Ты плохо ее знаешь. — И слава Мерлину. Забини поднимает на Драко, почему-то, смеющийся взгляд: — Не хочется делать поспешных выводов, но, исходя из моих познаний о ней на сегодняшний день, — мулат откладывает бумаги, протянув руку к лампе, чтобы погасить ее. — Если Эсмеральда когда-нибудь по-настоящему влюбится, с этим миром будет покончено.» Вот так вот многообещающе. Что делать со всей этой информацией я понятия не имею. Где-то внутри разрастается маленькое подлое чувство, что какие-то детали истории остались скрытыми, не рассказанными. И, в целом, я бы удивилась, если бы это было не так - не стал бы Малфой выдавать мне все подчистую. Малфой, собрав все инструменты на поднос, отодвигает ее от себя. По-хорошему, нам бы сейчас разойтись и забыть все происходящее как страшный сон, но мы продолжаем поднимать неприятную для нас обоих тему. Внезапно, Драко приподнимает уголок губ, по своему обыкновению многозначительно выгибает одну бровь и кидает на меня внимательный изучающий взгляд. Он часто так делает, когда пытается вывести меня на эмоции, ухватиться за какую-нибудь мою реакцию. — Неужели Диггори тот самый, из-за которого весь мир обрушится? Я пытаюсь не поддаваться на такую открытую провокацию, но при мысли о том, что Малфой, хоть сам того и не осознаёт, возможно, даже где-то прав, что-то у меня в организме на мгновение прекращает работу. — Да даже если. Нет ощущения, что это тебя не касается? — отстранённо отвечаю. Ничего конкретного. Сбоку - кажется, что вдалеке, - Стебль объявила об окончании проверки всех работ и о том, что ученики могут покидать теплицу. Прямо сейчас это и сделаю. — Ты не подумай, на тебя мне плевать. Да и на мир тоже, по большому счету. — успела я услышать до того, как развернулась на каблуках и гордо удалилась. — Мне Диггори жалко. Был, вроде, неплохой парень, а выбрал... тебя. Мне хочется возразить. Выплюнуть что-то вроде «он никого не выбирал» - в конце концов, я же не товар на прилавке какой-нибудь, - но я сдерживаюсь. Увы, это только подтолкнёт его, а может, и меня, к продолжению диалога, чего я совсем не жду. Но, к счастью, это был конец. Драко подхватил сумку с пола и направился в другой конец теплицы - за Паркинсон, напоследок бросив на меня а-ля понимающий взгляд: — Мой тебе совет. Если не уверена - лучше откажись. С чего бы ему вообще интересоваться, уверена я или нет? — Я сейчас специально ради тебя соглашусь. — Твое дело. — слизеринец равнодушно пожимает плечами и тут же удаляется. Я выдыхаю. Взглядом нахожу Блейза у выхода, уже надевающего чёрное утеплённое пальто. Мне срочно нужен моральный отдых после часового общения с Малфоем. А ещё мне нужно уточнить у Забини кое-какие моменты.