Ты издеваешься, Малфой?

Тянуть больше нельзя. Нужно что-то делать. Я уже несколько дней хожу, старательно прячась от Седрика по углам, во избежании смущающего разговора, который может последовать при первой же личной встрече. Пора дать Диггори точный и вменяемый ответ. Но это потом. Как-нибудь. При случае. А сейчас я преследую Блейза, едва поспевая за ним на очередном лестничном пролете, двигаясь к кабинету директора. Зачем? Я тоже пока точно не знаю, но, безусловно, догадываюсь. Судя по тому, как сходят с ума желваки слизеринца, и насколько напряжен его взгляд, речь пойдет о его родителях. Возможно, в их присутствии. Меня, по сути, быть здесь не должно. На Трансфигурации в кабинет негромко постучал профессор Снегг, вызвав Забини к директору. Тот, естественно, напрягся, но страха в его глазах я не увидела. Знает, к чему готовиться. — Я могу взять с собой Даниелевскую? — уточняет он таким тоном, будто слово «нет» сейчас можно даже не пытаться произнести. Снегг кивает. По идее, делать так нельзя, проблемы Блейза - не мои проблемы, и отношения я к ним не имею, но здесь сказываются слизеринские привилегии. Беру пока дают. Так что мы с другом мгновенно покидаем кабинет, сопровождаемые испепеляющим взглядом профессора МакГонагалл. Мы доходим до конца коридора директорской башни - теперь перед нами только голая стена и большая статуя металлической горгульи. Снегг презрительно поджимает губы и запахивает плащ, прежде чем произнести столь абсурдный пароль: — «Лимонные дольки». — учитывая тягучую интонацию декана, это звучит и вовсе комично. Горгулья, словно под действием специального механизма, а не какой-то там магии, начинает нерасторопно опускаться, открывая нашему взору крутую винтовую лестницу, ведущую в кабинет Альбуса Дамблдора. Преодолев это незамысловатое препятствие в виде нескольких этажей, мы оказываемся перед директорской дверью. Снегг совершает пару уверенных стуков и, не дождавшись ответа, входит - мы впрыгиваем за ним, пока огромная дверь не прибила нас насмерть. Здесь уже сидят трое: Альбус, Масса и Миссис Забини. Все они мгновенно поворачивают головы в нашу сторону. Чувствую себя, как товар на блошином рынке. — О, наконец-то вы пришли! Входите. — Дамблдор, даже просто сидя за столом, занимает, кажется, добрую половину кабинета - по крайней мере, видно в основном его пёстрые нелепые одеяния, больше напоминающие халат, и длинную седую бороду. Комната кажется знакомой. Не помню, была ли я здесь? Наверное, нет, но, почему-то, какое-то представление о директорском пристанище у меня имелось. Хотя, нетрудно догадаться об обстановке ложи Дамблдора, зная его экстравагантную натуру. А может, мне просто рассказывал Поттер. Все вокруг обставлено неизвестными приборами, надоедливо жужжащими и испускающими загадочные клубы дыма. Хмыкая, незаметно толкаю Забини в плечо: — Это ты. Блейз окидывает меня эдаким «взрослым» взглядом, что, на удивление, в этот раз у него не очень получилось. Ага! Задела за живое. Я молодец. — Несмешно. — шепчет он. — Ну конечно. — я отворачиваюсь, стирая подступающую улыбку. Потом я перевожу взгляд на эпицентр происходящего и замечаю восседавших на креслах миссис Забини и Массу. Встреча не то, чтобы неожиданная, но многообещающая. Я приветственно киваю и тут же убеждаюсь, что, в целом, это было необязательно. Все внимание взрослых обращено на Блейза. Вообще всех взрослых. Слизеринец сглатывает и проходит вперед, к громадному письменному столу на когтистых лапах. Коротко здоровается с отчимом, чуть подольше с матерью. Я, не зная, что делать в подобных ситуациях, и пользуясь отсутствием какого-либо интереса к моей персоне, отхожу в конец кабинета и сажусь на старый диван с синей подлатанной обивкой. Несмотря на всю экзотичность кабинета, даже такой базовый предмет мебели здесь смотрится странно и несуразно. В магловском Лондоне такие диванчики обычно доживают свой век на помойке, пока какой-нибудь бездомный их не заберёт для личного, Мерлин знает какого, пользования. Надеюсь, у этого дивана было другое предназначение. — Присаживайтесь, мистер Забини. — директор легким движением палочки трансфигурирует рядом стоящий чайник в кресло и, уже другим заклинанием, подкатывает его к моему другу. Блейз, будто бы нехотя, опускается на сидение. Конечно, он предпочёл бы здесь не находиться - я не вижу его лица, но чувствую его эмоции, отчасти читаю их в движениях и жестах, отчасти просто потому что знаю друга. — Я слышал, что случилось между вами с Теодором. — спокойно, с легкой, абсолютно неуместной улыбочкой начинает Дамблдор. — Да, и хьотьелось бы узньать, почьему Нотты ещье нье здес!? Оу. Я и забыла, как забавлял меня в своё время акцент Массы. Особенно, когда он зол. Японец с силой перегибается через столешницу, яростно поглядывая на директора. Что ж, разговор обещает быть захватывающим. Для меня. Для них не знаю. Альбус улыбается - то ли из-за возгласа японского гостя, то ли просто так, потому что погода хорошая: — Заверяю вас, совместный разговор будет. Мы обязательно решим этот конфликт. Сейчас нам нужно точно разобраться в ситуации. Снегг, до этого молча караулящий дверь, будто норовив в любое удобное время сбежать, прокашлялся, оповещая о своём присутствии, и учтиво вклинился в разговор: — Я, безусловно, не хочу показаться навязчивым, но, позвольте спросить: разве трёх громовещателей авторства Миссис Забини было недостаточно, чтобы разобраться в ситуации? — Вот именно! По-моему, здесь и так все понятно. — восклицает испанка. Женщина сегодня одета в темно-зелёное атласное платье, прекрасно контрастирующие с ее темной кожей, выделяя яркие изумрудные глаза. Темно-каштановые волосы были уложены в объемную укладку, на запястьях блестели золотые кольцевидные браслеты. Женщина воистину роковая, и видеть ее в гневе сегодня очень не хочется. Да и вообще никогда. Занятно, как она выделяется на фоне Массы. Тот лицом неплох, но в общем простоват. Вечная белая рубашка и черный галстук - вот и образ на все времена. Что бы там Блейз не говорил о крепости их союза, мне эта межличностная связь абсолютно непонятна. Они кажутся разными до мозга костей. — Понимаю, но давайте услышим историю от первоисточника. — Дамблдор сражает всех наповал добродушием. Ну, или он так думает. Мне вот кажется, что любые эмоции должны быть уместны. Все взгляды обращаются к моему другу. Когда тот это осознаёт, начинает хаотично ерзать в кресле, принимая удобную позу и зачем-то встречаясь со мной взглядом. Он почти боится. Почему ему так некомфортно? Нет, в понимаю, ситуация не из приятных, но я не думала, чтоб настолько. — Что вы хотите услышать? — выдохнув, спрашивает слизеринец. — Как все было. — Именно так, как я рассказал. — Мистер Нотт просто подошёл к вам и оскорбил? Блейз помедлил, удивленными глазами смотря на Дамблдора: — Я говорил не это. — А как тогда? Плут. Пытается взять парня провокациями. — Вы знаете. — Откуда такая уверенность? — Вы читали письмо. Директор воспринимает всю ситуацию как игру, как развлечение, совершенно не понимая серьезность родительских намерений. — Хватит. — миссис Забини властно стучит кулаком по столу, отчего браслеты на руках ее позвякивают. Все в кабинете невольно вздрагивают - даже Снегг. — Что вы хотите от него? — Чтобы он рассказал, что случилось. - директор невинно хлопает глазами. — А вы не подумали, что ему, может быть, неприятно об этом вспоминать? И уж тем более - говорить. Я вам больше скажу - мне неприятно. Даже думать - думать о том, что в этой школе до сих пор есть место расизму - в двадцатом-то веке. Альбус непоколебим - глупо улыбается, словно такой реакции и ждал. — Чудненько. Тогда, давайте я вам сам расскажу. Для полноты картины. Здесь уж возражать никто не стал, мол, этого старого маразматика не переспоришь. — У мистера Забини случилась словесная перепалка с мистером Ноттом, верно? Блейз сдавленно кивает, явно не имея желания слушать продолжение. — Кто первый ее начал? — Теодор, — слизеринец несколько секунд внимательно смотрит в глаза директору, потом, пародируя вежливость, добавляет. — Сэр. — Он первый подошёл? — Вы и так знаете, что да. Альбус поправляет рукава своих безразмерных одеяний. Странное, нерациональное поведение старика действует мне на нервы и, уверена, не только мне. Складывается ощущение, что плевать он хотел на эти ученические разборки, а все происходящее он воспринимает как удачную возможность понаблюдать за интересными реакциями людей и потренироваться в манипуляциях. Что вообще в голове у Дамблдора? — И что мистер Нотт сказал вам? Блейз, как обычно, делает огромную паузу перед тем, как ответить, но его никто даже не пытается торопить: — Я не помню. Что-то, что мне не понравилось. Где-то справа от меня замечаю какое-то движение - темный силуэт приближался к диванчику. Поворачиваю голову и вижу медленно плывущего в мою сторону профессора Снегга. Зельевар присаживается недалеко от меня, но взгляд его прикован к, собравшейся в центре, компании. — Утомительно. — негромко изрекает он через несколько секунд. Я поджимаю губы. Точнее не скажешь. — Блейз не хотел этого. — пытаюсь оправдать друга, понятия не имею, зачем. — Знаю. — констатирует декан. Разговор между слизеринцем, его родителями и директором продолжается, все также грациозно не смещаясь с мертвой точки. Все вокруг да около, никто так и не пришёл к очевидному общему решению. С горем пополам, Дамблдор вытащил полную историю, причём добрую половину рассказал он сам, Блейзу оставалось лишь терроризировать его тяжелым взглядом. Я замечаю, что испанец слишком часто и хрипло дышит. — Итак, — наконец, подытоживает директор, как будто там есть, что подытоживать. — У нас обязательно произойдёт беседа с самим Теодором Ноттом и, возможно, в присутствии его родителей. Этого ещё не хватало. — И я, как бы там ни было, полностью на вашей стороне. Расизм, как и любую другую дискриминацию, мы не приемлем. — директор хитро смотрит на маму Блейза. Снегг рядом со мной хмыкает. Конечно - он, как никто другой осведомлён о дискриминациях. Как в теории, так и на практике. Да и я тоже. — Теодор повёл себя неправильно. Справедливость будет восстановлена. Масса презрительно, на свой лад, фыркает: — Надьеюсь. На этом и условились. Взрослые пока предпочли остаться наедине, без детей, благополучно выставив меня и Блейза за дверь. Интересно, что там ещё можно размусоливать? Едва ли они придут к каким-то более менее логичным умозаключением при нашем отсутствии. Мы спускаемся вниз и выходим в коридор. Грудь слизеринца продолжает бешено вздыматься, дыхание сбитое, хриплое, тяжелое, словно он прямо сейчас мучается от какого-нибудь воспаления легких. Я смотрю на друга озадачено - такого я ещё не видела. — Извини, — вместо предисловий бросает он, разворачиваясь в противоположную от меня сторону. — Можешь возвращаться в класс, я догоню. К сожалению, оказалось, что весь этот бессмысленный разговор длился значительно меньше, чем было по ощущениям, поэтому трансфигурация ещё не закончилась. Другой вопрос - как на меня посмотрит профессор, если я вернусь в класс без Забини? Так или иначе, выхода не остаётся, поэтому я нехотя плетусь на урок. Достигнув нужного кабинета, негромко стучусь в дверь, уведомляя о своих намерениях войти. МакГонагалл одаряет меня строгим недовольным взглядом, стоит мне переступить порог кабинета, но ничего не говорит. Я осторожно проскальзываю за свою парту, решая больше не доставать никаких принадлежностей - все равно до конца урока осталось минут десять. На меня никто толком не смотрит - все по уши в трансфигурации. Вслушиваюсь, о чем говорит профессор, но толком ничего не понимаю. Много пропустила - ушла я, когда МакГонагалл изъяснялась каким-то вводными, а теперь они уже практикуют новое заклинание. Интересненько. От нечего делать, засматриваюсь на огромное витражное окно. На улице сегодня значительно холоднее, декабрь стремительно набирает законные обороты. Легкий невинный снежок беззвучно падает с мутного неба, припорашивая помятую безжизненную траву внутреннего дворика. Красиво. Но холодно, Мерлинова мать. Иногда мне становится дурно от мысли о том, что когда-нибудь все-таки придётся выйти на улицу, как минимум, без специального зимнего снаряжения. Невольно вспоминаю про Диггори и предполагаемую прогулку, автоматически запускаю руку в карман и сжимаю его записку, которую, зачем-то, таскаю с собой. Выложить бы, да рука не поднимается. Сегодня расставлю все точки над «и». — Мисс Даниелевская, — сдавленный высокий голос, скорее напоминавший старческий писк, вырывает меня из размышлений. — Судя по вашей незаинтересованности, вы уже освоили данный метод трансфигурации? Знать бы ещё, что за метод. Я смотрю на МакГонагалл, стараясь выглядеть хоть сколько-то уверенно. Почему учителя просто не могут оставить меня в покое? — Нет, профессор. — коротко отвечаю я. — И почему же? Ваши сверстники уже давно свободно трансфигурируют предметы в живые существа. Я слышу лёгкий смешок впереди. Выискиваю взглядом нужную парту, и нахожу ухмыляющуюся Гринграсс. Я знаю, о чем она думает, посколько сама думаю точно также. «Давно». «Свободно». Ну конечно. Час от силы. — Может быть, вы нам продемонстрируете? — продолжает нападки профессор, желая урезонить меня за невнимательность. Она делает это слегка свысока, имитируя отсутсвие нажима, примешивая легкую усмешку, словно общается с каким-нибудь умственно-отсталым человеком. В магловской школе учителя таким образом контактировали с законченными двоечниками, на которых никто больше не возлагает надежд. Мне это не нравится. Сначала я убеждаю себя, что абсолютно все профессора сегодня сговорились испортить мне жизнь, а потом вспоминаю, что я просто слизеринка, и просто наконец это начало давать свои плоды. Ну и, конечно, никакому учителю не понравится, что ученики - тем более, какие-то там змеиные отброски, - покидают их кабинет на пол урока, потом неожиданно врываются ближе к концу, да ещё и сидят не слушают. Это да. — Мне нечего демонстрировать. — честно признаюсь я, демонстративно сохраняя спокойствие - даже равнодушие. Вряд ли эти сыграет мне руку, но ничего поделать с собой я не могу. Такова защитная реакция. МакГонагалл никогда не была предвзята. Она должна понять. Просто обязана. — Я знаю. — кивает она. — В таком случае, увы, я вынуждена снять с вашего факультета десять очков. — За что? — приподнимаю брови я. — Вы не слушали урок и отказались выполнять задание. Вот это да. Настолько провернуть ситуацию в свою сторону надо уметь. — Я не присутствовала при объяснении задания. — У вас не было уважительной причины для пропуска. — Я была у директора. — У вас не было уважительной причины находится у директора. Сначала я думаю, откуда бы ей знать, какие у меня там были причины, а потом, вспомнив о ее близком взаимодействии с Дамблдором, понимаю, что, наверное, знать было откуда. Хочется возразить, но слова застревают в горле. Я молча смотрю на профессора и хлопаю глазами. Даже если сейчас пересилю себя и выдавлю что-нибудь, получится, уверена, только какое-нибудь оскорбление или дерзость. Оно мне не надо. Случайно натыкаюсь взглядом на Теодора - он улыбается во все тридцать два, с интересом выжидая продолжения, видимо, наслаждаясь моим неловким положением. Радует лишь то, что у меня тоже на него кое что есть. Он ведь понятия не имеет, что отсутствовала я не просто так. Смейся-смейся. Недолго тебе осталось. — Прошу прощения, профессор МакГонагалл, позвольте уточнить, — воцарившуюся тишину разрезает надменный голос. — А с какой стати? Я нахожу глазами источник звука, и к прежнему ступору добавляется новая доза ошеломления. Малфой, уверенно вздёрнув подбородок, глядит прямо в лицо учителю, явно рассчитывая на ее ответ. На меня подчёркнуто не смотрит. — «С какой стати» что? — с достоинством уточняет профессор. — У вас два факультета сидят без присмотра, некоторые просто жаждут получить объяснения по поводу полученной работы, а вы тратите время на Даниелевскую? МакГонагалл выпрямляет плечи, словно готовится к настоящей серьезной словесной схватке, а не мелкому спору с третьекурсником: — Я ратую индивидуальный подход к каждому. Остальных учеников я достаточно поддержала, настало время отстающих. — она делает явный акцент на последнем слове. Отлично. Я теперь и по трансфигурации в хвосте. Потрясающе. — Даниелевская не отстающая. — Малфой выбрасывает мою фамилию таким ледяным тоном, что я даже слегка вздрагиваю. Словно по моей линии жизни провели остро заточенной бритвой. — Ее не было половину урока. Видимо, блондина не было на уроке вместе со мной, иначе он бы слышал, что этот аргумент не работает. — На то были объективные причины? — Да. Ее вызвал декан. Вы своих учеников тоже периодически забираете, не правда ли? У Даниелевской просто не было времени освоить материал. Профессор складывает руки на груди: — Может быть, вы тогда блеснёте результатами за неё? Драко, не без самодовольства, отклоняется, демонстрируя маленькую ящерицу на парте. Изумрудно зелёную, с детально проработанной чешуей, мордочкой и всеми конечностями - так получилось не у всех. — Раньше это была заколка. МакГонагалл поджимает губы, мол «я в курсе». Странно удивляться успехам Малфоя. Как будто не знает, с кем имеет дело. — И что же такое «превращение неодушевленных предметов в живые существа»? — спрашивает она, словно безупречного результата на практике ей недостаточно. — Это процесс, при котором происходит полное изменение формы и структуры предмета, за счёт дополнения его свойствами и функциями живого существа. — не моргнув и глазом, отчеканивает слизеринец. — И как же происходит это изменение? — С помощью переноса жизненной силы, то есть магической энергии, которая не позволяет существу обращаться обратно в предмет. Женщина щурится, видимо придумывая вопрос посложнее. — Третий закон одушевления. — констатирует она. — Что? — Назовите его. Малфой заметно расслабляется, поняв, что от него требуется: — Существо, в которое вы трансфигурируете предмет, должно соответствовать размеру этого предмета. Иначе вы не сможете его контролировать. Вот заодно и всю лекцию прослушала. За это можно Малфою и спасибо сказать. В теории. Делать я этого, конечно, не буду. МакГонагалл то ли разочарована, то ли горда. Странная смесь эмоций. Тем не менее, она поворачивается ко мне: — Надеюсь, вы хоть что-нибудь запомнили. Я киваю, моля всевозможных богов, чтобы она не решила начать переспрашивать меня «для усвоения материала». К счастью, женщина возвращается к своему столу, оставляя класс в гробовой нерушимой тишине провожать ее взглядом. Малфой смотрит куда угодно, но не на меня. Ладно, что уж там. За язык его никто не тянул. Я складываю руки перед собой и терпеливо дожидаюсь конца урока. На выходе останавливаю злосчастного слизеринца. Сама. Вот так вот бывает. — Ты сегодня отличился. — не забываю добавить легкую усмешку к своим словам, когда мы переступаем порог класса. — А ты внимательнее, чем я думал. — сдержано, без лишних эмоций отвечает Малфой, показательно пытаясь пройти мимо меня. Как будто совсем не хочет внести свой ценный комментарий по поводу моего незнания предмета или выкинуть какую-нибудь другую колкость. Зная его, это невозможно. Парню наконец-то удаётся слегка вырваться вперёд, при этом нехило задев мое плечо. Случайно или умышленно - непонятно. Я потираю ушибленное место, вмиг догоняя сбежавшего, маневрируя в потоке учеников. Уж извините, если я первая завожу разговор, то сорваться с него так просто не получится. Я не Драко, чтобы пообещать, а потом забыть на месяц. Внезапно Малфой останавливается и поворачивается ко мне лицом. Недолгая была погоня. — Если я сделал это хоть сколько-то ради тебя, пусть меня прямо сейчас растопчет эта толпа. — он кивает на слизеринцев и гриффиндорцев, выплывающих из кабинета трансфигурации и постепенно смешивающихся с остальными курсами и факультетами. — Ну, если насмерть, то мне даже жаль, что не ради меня. Вдруг какой-то особо расторопный когтевранец, появившийся, судя по всему, из неоткуда, со скоростью света проносится за спиной у Малфоя, да так яро, что тому приходится с подскоком приблизиться ко мне и на секунду ухватиться за мой рукав, чтобы не упасть. — Это совпадение. — бросает он, восстановив координацию. Я хихикаю, поправляя развернувшуюся манжету на рубашке. Понятное дело, что совпадение - но какое! — Я просто не хотел, чтобы с факультета снимали очки, понятно? — Малфой произносит это слишком резко, слишком отчужденно. Он как-бы убийственно равнодушен, но по мелким незначительным жестам я замечаю волнение, даже нервозность, словно его сейчас терзает какой-то непередаваемый посторонний стресс. У него тоже какая-то семейная драма, которую он «тщательно скрывает»? Не удивлюсь, если да. — Да мне плевать, зачем ты это сделал. — как могу успокаиваю блондина. А то заорёт ещё. — Просто это было как нельзя кстати с твоей стороны. Сойдёт за благодарность? На большее я неспособна - точно не по отношению к нему. — Не благодари. — И не собиралась. — Я знаю. На этой счастливой ноте, я делаю значительный шаг назад, сливаясь с потоком учеников, кое-как балансируя где-то на гребне этой волны, чтобы меня, как обычно, не прибило к стене. Плечо все ещё отдаёт глухой протяжной болью. Неприятно. Куда там направляется Малфой, я уже не вижу. *** Квиддичное поле - это единственное, что мне пришло в голову. У них же должны быть тренировки, правильно? Иначе я просто понятия не имею, где его искать. После уроков я с час просидела у окна в одном из коридоров, выходящим на стадион, в ожидании хотя бы какой-нибудь живой души. Наконец, поле начало заполняться, судя по всему, игроками, только вот цвет их формы отсюда разглядеть было невозможно. Придётся спускаться. Если что, можно будет сослаться на обычную прогулку. Да, зимой. Да, в одиночестве. Да, на квиддичном поле. Обычная прогулка. Пришлось возвращаться в гостиную, чтобы собраться. Я натягиваю утеплённое пальто, параллельно кидая обиженные многозначительные взгляды на Блейза, сидящего в кресле - кроме нас тут, по счастливой случайности, никого. Я уже успела рассказать другу, какой урон мне нанесло его отсутствие на трансфигурации. — Но закончилось-то все нормально. — хмыкает слизеринец. «Нормально» в понятии «не совсем полная катастрофа», а не «хорошо». — Закончилось Малфоем. Не то, чтобы я мечтала о подобном финале. Забини пожимает плечами. Виноватым он себя не чувствует. — Он ответил за тебя. Непохоже на него, конечно, но, может быть, у него хорошее настроение. Не сказала бы. — Да и плевать на его помыслы, радуйся, что Слизерин не лишился очков. Добавить мне нечего, поэтому я перехожу в наступление: — А где ты вообще был? Блейз прищуривает глаза, делая взгляд претенциозно хитрым: — А ты догадайся. Понятно. Я выдыхаю. — Ты испоганишь свои лёгкие и умрешь. — констатирую. Испанец знает. — Мы все когда-нибудь умрем. Давай без нотаций. — он легко отмахивается, отводя взгляд к камину. Я пожимаю плечами. Обещала не капать на мозги по этому поводу. Это его дело. Я правда так считаю. Почти всегда. Забини поднимается, когда я направляюсь к выходу. — Ну давай, красавица. Разреши свою судьбу. Я закатываю глаза, не выдерживав излишней торжественности. Друг посмеивается и с силой бьет мне по плечу, в то же место, что и Малфой. Сегодня все в этом мире ненавидят мои плечи. — Больно. — морщусь. — Дальше по жизни больнее будет. Иди давай. — испанец буквально насильно выталкивает меня за дверь. Хоть бы извинился. Когда портрет захлопывается, я делаю глубокий вдох, на всякий случай крайний раз размышляя, а надо ли оно мне. Надо. В конце концов, нет стопроцентной гарантии, что у меня получится. Что он будет там. Что я ничего не перепутала. Использую эту мысль, как спасительную соломинку, когда спускаюсь по огромным волшебным лестницам, и когда выхожу к парадному выходу. Отогнав от себя лишние мысли, толкаю тяжелую резную дверь. Воздух на улице резкий, колючий. Почти морозы - такого давно не было. Моего легкого пальто, хоть и с шерстяной подкладкой внутри, больше не хватает. Надо бы что-то с этим делать, я совершенно не готова к суровой зиме. Как минимум потому, что ничего из одежды под стать сезону у меня в буквальном смысле нет. С собой, естественно. Дома, когда поеду на Рождество, нужно будет взять парочку пуховиков. Если поеду. Ну или, в крайнем случае, выклянчить у мамы совой. При условии, что она ответит. Ноги в сугробах пока не застревают, но не слишком толстый слой снега уже хрустит под тонкой подошвой осенних сапог. Явно не то, что требует погода. Отвлекаю себя всякими параллельными размышлениями, пока иду до квиддичного поля. Надеюсь, Забини не додумался пялиться на меня в окно в течение всего пути. Когда на горизонте, сквозь слой снежной дымки, показываются трибуны, а там и игровые кольца, сердце у меня сжимается. То ли от непосильной неохоты делать то, что запланировала, то ли от какого-то... волнения? С чего бы? Удивительно, но я не ошиблась. На поле действительно проходит тренировка, да не абы чья, а горстки парней в плотных майках и зимних спортивных мантиях ярко-желтого цвета с чёрными вставками. Пуффендуйцы. Как, к сожалению, мне и нужно. Отвлекать их от работы я не хочу, поэтому неслышно сажусь за ближайшую - гриффиндорскую - трибуну. На первом ряду, чтобы быть как можно менее заметной сверху. Вся команда парит высоко в небе - лиц я не различаю, но уже могу кое-кого выделить по телосложению. Худощавый парень с чересчур длинными конечностями с аккуратностью ювелира гоняет туда сюда огромный бурый мяч, лично мне ничего кроме паники не внушающий. Это Прис, насколько я помню. Охотник, или что-то типа того. Неподалёку мелькает Рыжая макушка - узнаю Макэвоя. Где-то сбоку от него на весьма опасном расстоянии пролетает крупный железный мяч - неопознанный темноволосый парень, не медля ни секунды, отбивает его чем-то наподобие биты. Над всем этим кружится мой дражайший знакомый - Седрик Диггори. Пуффендуец, как капитан, без конца раздаёт приказы и замечания своей команде, голос его звучит звонко и властно, но, увы, совсем не устрашающе, как положено тренеру. Не дано ему людей запугивать. Наблюдать за всем этим забавно, но не более. Окончательно убеждаюсь, что тяга к спорту у меня отсутсвует на генетическом уровне. Когда тренировка заканчивается, парни пожимают друг другу руки в воздухе и потихоньку отпускаются за землю, я даже вскользь подумываю над побегом. Может, сейчас не время? Может, отложить озвучивание принятого решения до лучших времён? До каких? Выходные уже послезавтра. Вдруг, перед моим лицом вырастают чьи-то заинтересованные светло-карие глаза. — Мерлинова мать, и каким судьбами в нашу обитель забрела аж сама Слизеринка? Тамсин. Я не заметила его приближения - он, видимо, рухнул с неба. А что? С игроками в квиддич и не такое бывает. Парень заговорщически улыбается, низко склонившись над моей головой - ещё бы, учитывая нашу разницу в росте. Темные, почти чёрные волосы припорошены слоем снежинок - понятно, кто больше всех падал. — Тебе ли не знать. — бесшумно выдыхаю я. Брюнет ухмыляется: — Позвать его? Я теряюсь. Пусть позовёт? Или лучше я сама? Через пару секунд размышлений, я наконец спрашиваю: — А можешь сделать так, чтобы он сам меня заметил? Забавно, как мы оба понимаем о ком речь, не называя имени. Эдакий Тот-Кого-Нельзя-Называть. Тамсин хитро подмигивает: — Будет сделано. — пуффендуец возвращается к команде. Я не хочу смотреть в их сторону, не хочу видеть, как пятикурсник планирует осуществить свой план. Нарочито разглядываю квиддичные кольца на высоких деревянных балках, будто никогда до этого их не видела. Невольно вспоминаю о том злосчастном матче, прошедшем, увы, в компании дементоров и моей панической атаки как следствие. Старательно игнорирую приближающийся силуэт, который все равно улавливает периферическое зрение, до тех пор, пока кто-то не кладёт ладонь мне на макушку. Ну как «кто-то». Личность этого таинственного незнакомца, на самом деле, прекрасно известна. В том числе, благодаря этому фирменному жесту. Я поднимаю глаза и встречаюсь взглядом с Седриком Диггори, а тот деликатно снимает руку с моей головы. Я рассматриваю его со своего сидячего ракурса, а он стоит, сунув руки в карманы, и, почему-то не слишком уверенно, поглядывает на меня в перерывах между рассматриванием чего-то в стороне. Пейзаж там, наверное, красивее. Молчим оба. Долго так, неуютно. Комедия. Наконец, Диггори, уже чуть смелее, поворачивается ко мне: — Как ты? — голос звучит гораздо теплее внешнего вида, будто он действительно волнуется. В этой школе о моем состоянии спрашивает только Забини, Грейнджер и Мадам Помфри иногда - если очень не повезёт. Только в голосе пуффендуйца не звучат ни отблески сарказма Блейза, ни покровительства Гермионы, ни излишней озабоченности целительницы. Только живой, участливый интерес. — Неплохо. — это даже не совсем ложь. Седрик кивает, порождая новую паузу. Я буквально не знаю, как подступиться. Надо бы заговорить про приглашение, но я понятия не имею, с какой стороны к нему подойти. В голову начинают закрадываться предательские мысли о том, что, возможно, никакой записки и не было, сфабриковал ее Тамсин, а Седрик и знать не знает, что я сейчас мечусь меж двух огней. Быстро отгоняю все предположения, не сулящие ничего положительного - по его поведению не скажешь, что он чист и невинен. Слишком волнуется, будто действительно ждёт ответа. В воздухе виснет какое-то вязкое, практически тактильно ощутимое напряжение, словно между нами произошло нечто серьезное. Ссора какая-нибудь, громкий продолжительный конфликт с взаимным недопониманием особой тяжести. Но вот проблема в том, что ничего подобного между нами не происходило. Вообще ничего не происходило, если быть точным. Практически никаких взаимодействий. Тогда отчего эта убийственная тишина и ком в горле? Может быть, как раз потому, что вообще ничего не происходило? Не найдя ничего лучше, как завести разговор без слов, я достаю из кармана записку его авторства. Это будет достаточно прозрачно. Диггори какое-то время смотрит на свернутый клочок на моей ладони с бесцветным видом. Потом поднимает его, подносит ближе к лицу, недолго соображает, что это и зачем, и снова переводит на меня взгляд, только в этот раз гораздо вопросительнее и тяжелее. — Серьезно? — не нахожу ничего лучше, кроме как спросить это. Тут же едва удерживаюсь, чтобы не ударить себя со всей силы. Это буквально самый ужасный вопрос, который я только могла задать. Ничего более циничного и высокомерного, настолько слизеринского, что сам Малфой позавидовал бы, сказать было невозможно. Все, Эсмеральда, закончили. Больше тебе нельзя коммуницировать с людьми. Диггори, судя по его лицу, думает примерно о том же самом. Вскользь вспоминаю, что я, вообще-то, сильная и независимая - ну, до этого момента была, по крайней мере, - и мне должно быть плевать на то, что там обо мне кто думает. Все эти годы я позволяла себе говорить то, что хочу, даже если последствия от этого были не самые приятные. Мерлин, выключите мне эмоции. Опять. Волна холодного ветра ударяет мне в лицо, и я инстинктивно поеживаюсь. И как они только в такие морозы тренируются? — А что не так? — искренне интересуется Седрик. Действительно, Эсми. Что не так? Это обычное приглашение в Хогсмид. Просто прогулка. Тебя Блейз на такую каждые выходные зовет. — Ничего. Все нормально. Я просто хотела убедиться. В чем ты хотела убедиться, родная моя? Диггори поджимает губы: — Это «нет»? — С чего ты взял? Напряжение между нами колышется, пускает ощутимую волну. — Ну, на «да» это непохоже. Я замираю. Конечно - я злюсь сама на себя, борюсь с внутренним голосом, слишком много себе позволяющим последнее время, а внешне, наверное, выгляжу напряженной и озлобленной. Да и погода к хорошему настроению не располагает. Я встаю, тут же отмечая, что, хоть я теперь и в полный рост, расстояние от конца моей головы до конца его особо не уменьшилось. Видимо, абсолютно все парни в округе будут ростом с две меня. Да и не только парни, если уж на то пошло. — Прости. Я задумалась. — во мне внезапно просыпается жгучий интерес к своей обуви, и я жадно начинаю ее рассматривать. Нужны зимние ботинки. Эти уже совсем никуда не годятся - когда снег осядет с претензией на продолжительное нахождение здесь, подошва начнёт промокать. — На самом деле, — наконец поднимаю голову, возможно, слишком резко. Встречаюсь с синими глазами Седрика и на мгновение забываю, что хотела сказать. Под поволокой легкой заинтересованности кроется такая надежда, такое томительное ожидание, что мне становится нехорошо. — Я не против. Слова звучат как приговор. Может быть, только для меня. Последние звуки до сих пор отдаются эхом в ушах, когда лицо пуффендуйца настигает просвет. Он слегка улыбается и ненавязчиво перехватывает мою руку. Зимний утомительный холод куда-то отступает. Странно - рука-то у него прохладная. — В субботу у меня тренировка. — парень зачем-то смотрит на мои пальцы, будто там есть что-то особенное, на что можно было бы действительно посмотреть. — Ты не против воскресенья? Я вообще ничего не понимаю уже, Мерлин правый, пусть он больше не задаёт никаких вопросов. — Не против. — киваю. Диггори в последний раз проводит пальцем по моей ладони и опускает ее. Аккуратно так, бережно. Словно она непременно должна пройти через все жизненные трудности, если вдруг отправится в этот путь в одиночестве, без сопровождения Седрика. Тут я вспоминаю об одной детальке, которую хотелось бы уточнить. Не столько потому, что мне действительно интересно, сколько просто замять паузу. Ну, и узнать, что там этот Эппбли за фрукт. — Можно нескромный вопрос - как ты узнал, что я здесь? Я как будто сбила Диггори с толку - он нахмурился и склонил в голову. Согласна, не слишком ординарный интерес, но что поделать. — Посмотрел на трибуну. — Сам? Похоже ли это допрос? Да, определённо. Седрик запускает пятерню в слегка влажные то ли от снега, то ли от пота волосы. Я и забыла, что он так постоянно делает. — Если тебе нужно в деталях, то Тамсин сказал мне ни в коем случае не поворачиваться в твою сторону и ни при каких обстоятельствах не смотреть туда, где ты сидела. И повторил это раз пять, не меньше. Понятно. Я внезапно хмыкаю, а пуффендуец охотно возвращает мне улыбку. Мы почти смеёмся. Вместе. — Передай Эппбли низкий поклон. Диггори кивает, вероятно не совсем понимая, зачем и о чем речь. Ему и не надо. Чувствую, пора сворачиваться. А когда я это чувствую, значит, так и есть. Наскоро роняю что-то вроде «увидимся» и разворачиваюсь, по традиции удаляясь первой. Когда я уже почти покидаю поле, Седрик меня окрикивает: — Эсми! Я оборачиваюсь. — С наступающим Рождеством. Рождество через полмесяца. Сдержано улыбаюсь, решив не выкрикивать ответ, который так и так будет слышно на пол Хогвартса. Ну или на пол поля точно. Также спокойной разворачиваюсь и иду дальше. Ветер никуда не делся, но, почему-то, теперь он не кажется таким холодным и беспощадным. Я думаю обо всяком. Опять у меня происходят какие-то странные внутренние подвижки, которые мне не шибко нравятся. В корне потому, что я не понимаю их природу. Понимала бы, возможно, изменила бы отношение. Почему все так сложно? Очень хочется иногда просто стать Блейзом, который так легко и безошибочно решает все свои проблемы - и мои, кстати, тоже. А ещё всегда знает, что делать и как реагировать. Ну, почти всегда.