Ты издеваешься, Малфой?

Снег здесь белее, чем в Хогвартсе. Белее, чем в Лондоне. Белее, чем где-либо еще. Даже поздним вечером, когда солнце уже несколько часов как скрылось за горизонтом, он все равно сияет настойчивой белизной. Я резко выдыхаю, когда в голову лезут знакомые с недавнего времени картинки. Снегопад, темнота. Седрик Диггори. Прекрати. Не время. Я вылезаю из старого «Шевроле» громко хлопнув дверью. Видимо, этот звук призывает бабушку, тут же показавшуюся на крыльце небольшого домика. — Господи Боже, Эсми! — миниатюрная женщина, близкая к тому, чтобы величаться «костлявой», бодро сбегает по небольшой лесенке, словно за ее спиной не шесть с лишним десятков прожитых лет, и приветственно разводит руками. — Холода стоят, а ты в пальтишке! Я не стала ей указывать на то, что сама она выскочила в лёгком домашнем цветастом платье, едва успев накинуть на плечи такой же тонкий платок. Бабушка Сара заключает меня в крепкие объятья. — Рослая какая уже! — восклицает она. Отмахиваюсь. Едва ли я изменилась в росте с нашей последней встречи. По какой-то причине, в этом мире растут все, кроме меня. Сзади слышатся ещё два однозначных хлопка дверьми. — Женщина, отстань от ребёнка. — тяжелый бас дедушки разрезает воздух. Кто-то за моей спиной издает негромкий смешок. Блейз. — А ты у нас, — бабушка наконец отпускает меня, видимо отыскав новую жертву. — Блейз, правильно? — Так точно, мэм. — слизеринец протягивает руку. Бабушка охотно ее пожимает. — Зови меня «ба». — она кидает на меня задорный взгляд, подкрепляемый хитрой улыбкой. — Меня Эсми так с детства своего зовёт. В принципе, это правда. Причина в том, что «ба» был единственный слог, который я была в состоянии выговорить, а бабушка - единственным человеком, который, к моей младенческой радости, на него откликался. — Хорошо, я попробую. — учтиво отвечает друг, не забыв обворожительно улыбнуться. Конечно же, как истинный аристократ, представляться и производить приятное впечатление, особенно если оно первое, он умеет. — Эсми, нам, конечно, совсем ничего про тебя не рассказывала, но мы все равно очень рады тебя видеть. — Хорош людей морозить. — дедушка Филипп приближается к нашей скромной компании. — Дома лясы поточите. Он подталкивает меня, как самую близстоящую, ко входу в небольшой домик с каменной отделкой и темной крышей. Последний раз я была здесь Мерлин знает как давно, но в моей памяти это место сохранилось как уютный цветущий дом, весь обвитый лозами плюща, а за ним - огромный, безразмерный сад и пара сараев. Конечно, сейчас я понимаю, что представления мои были вызваны исключительно детской неопытной фантазией. Меня это не разочаровывает. Деревянное крыльцо поскрипывает каждый раз, когда мы делаем очередной шаг, но не думаю, что на это обращает внимание хоть кто-то, кроме меня. Войдя в дом, первым делом попадаем в узкую прихожую. Освещалась она одной тусклой лампочкой, желтым цветом отливающей на бежевые стены. Тесниться тут всем вместе тяжело, но, все-таки, с горем пополам нам удаётся разуться, а верхнюю одежду повесить на напольную вешалку у двери. — Филипп ваши вещи отнесёт в комнату, а вы пока на кухню проходите. — бабушка указывает рукой прямо по коридору. Впереди хорошо знакомая мне развилка, увенчанная тремя арками: влево - кухня, вправо - лестница, по прямой - гостиная. Дверей на первом этаже не водится. Я завожу Забини в нужную арку. — Мерлин правый, — бесшумно выдыхает испанец, как только мы переступаем порог. — Почему меня не предупредили, что перед прибытием сюда нужно не есть два дня? Стол, раза в два старше меня, накрытый такой же по возрасту скатертью, буквально ломился от домашней еды: булочки, сконы - классические и с начинками, и даже огромный мясной пирог. — Чувствуй себя, как в Хогвартсе. — также тихо произношу я, улыбаясь. Еда, может быть, и уступает в качестве, если рассматривать ее с точки зрения изысканности и экзотичности, но вот в количестве… — Садитесь, садитесь. — в проходе появляется бабушка, тут же усаживая нас на, судя по всему, новые стулья. — Надеюсь, вы никакой дряни по дороге не наелись? Только сейчас замечаю, что вся гарнитура также обновлённая. Теперь она из темного резного дерева. Антуражно. По старой я не скучаю. — Нет, ба. Блейз ел только утром, а я не ела вовсе. Во-первых, по утрам я не могу отделаться от навязчивого привкуса ночных кошмаров, от чего кусок в горло не лезет, а во-вторых, я прекрасно знала, куда еду. — Спасибо за все это, но столько мы, наверное, не съедим. — Ты за себя говори. — бабушка обводит в воздухе мой силуэт. — Ходит худющая, как щепка. Я стискиваю зубы. До «худющей» мне было явно далеко, а уж до «щепки» и подавно. Но удивляться не приходится - у Сары всегда было немного иное восприятие здорового человеческого тела. Если бы она увидела какую-нибудь Гринграсс, ее бы хватил сердечный приступ. — Вас там в школе не кормят, что ли? Слизеринец рядом со мной хихикает: — Кормят, ещё как. А она не ест - представьте себе? Вот как. Огонь по своим. — Ем. — я пинаю Блейза под столом, но он даже бровью не поводит. — Вот и ешь. — он кивает на многочисленные блюда перед нашими глазами. Я пытаюсь понять, что чувствую, находясь здесь. Запах знакомой стряпни вызывает какой-то далекий, неотчётливый приступ ностальгии, но, все-таки, я мало что помню из своих детских поездок. Ощущения, что я «вернулась домой» нет и в помине, хотя я и чужим мне это место не кажется. Дилемма. Беру из синей глубокой миски одну крестовую булочку - по сути, кусок теста с кардамоном, мускатным орехом и корицей, а ещё с характерным высеченным крестом на запечённой корочке сверху, подстать английскому флагу. Обычно ее готовят по случаю каких-то масштабных праздников. Видимо, наш приезд - это достаточно масштабно. Забини повторяет мое движение. — Ну-с, — бабушка, удовлетворённая тем, что мы приступили к еде, наклоняется вперёд, облокотившись на локти. — Рассказывайте. Гость-то наш откуда взялся? — Мы учимся в одной школе. — с легким объясняющим кивком отвечает Забини. — Ах, кстати, про школу. Папка твой рассказывал что-то, — Сара переводит на меня заинтересованный взгляд. Движения у неё эмоциональные, тон голоса слегка повышенный. — Так я ничего и не поняла. Не у нас что ли ты учишься? «Не у нас» имеется в виду «Не в Англии». — Не у нас. В Нью-Джерси. — поясняю я. Эту легенду мне пришлось придумать, когда магловские подружки впервые заинтересовались моим местоположением. Частная гимназия где-то там, за бугром. Подальше от Англии, подальше от реалистичности. Блейз выглядит так, словно впервые об этом слышит. Возможно, так и есть. Молюсь, чтобы бабушка на него не посмотрела - его удивлённое выражение лица будет сложно объяснить. — Ох, Господи. Это в Штатах, что ли? Я киваю: — В Штатах. Глухой знакомый бас снова без всякого предупреждения врывается в диалог: — Бывал я там однажды. По службе. — дед заходит на кухню, тут же приближаясь к столу. — Американцы, скажу я вам однако, крайне недалекие люди. В моей жизни был всего один уроженец Америки - Кэтрин Каванэ. Не знаю, как это комментировать. — Да что ты поддуриваешь, — бабушка всплескивает руками. — Перед гостями такие вещи говорить! Блейз-то с Эсмеральдой в одной школе учится. В Штатах! Сара активно акцентирует внимание на последнем предложении. Дедушку это не смущает: — То-то я думаю - акцент у него не британский совсем. У них, если так подумать, тоже. Дед, по сути своей, уроженец Шотландии, а бабушка всю жизнь прожила на окраине Бата, в молодости с трудом перебравшись на ту же окраину, только подороже - Лондона. Оба родом из Великобритании, но диалекты, что у Сары, что у Филиппа остались простоватые, деревенские. Блейз качает головой: — Все в порядке, я с Вами солидарен - совершенно поверхностные люди. А я из Испании. Кажется, я заметила, как бабушка облегченно выдохнула - «не оскорбился». — И как же ты в США-то? — уточняет она у моего друга. Как будто тот факт, что я, не имеющая никакой связи с Америкой, а тем более с Нью-Джерси, каким-то образом там оказалось. Не взаправду, конечно, но этот момент уточнять мы не будем. — У нас интернациональная школа. — спокойно объясняет мулат. — Дети из разных стран. Меня туда отправили родители. Логично. Не сам же он прилетел - на крыльях ветра. Дед под шумок тянется к миске с луковыми сконами - булочками из песочного теста. От внимательных глаз бабушки это не укрылось - она не преминула огреть его полотенцем по кисти, прикладывая все возможные усилия. В таком случае, даже тряпка работает, как первоклассный хлыст. Филипп недовольно вскрикивает: — За что? — Не тебе наготовила! — Я, вообще-то, на это заработал. — Ещё заработаешь. А это детям. Я спешу разрядить ситуацию: — Все нормально, ба. Мы все равно все это не осилим. — Вот именно! — поддакивает дедушка. — А мне, как мужику, нужно есть за двоих! — Ты, видимо, ешь за пол военной части. — парирует Сара. Дед хмурится, потирая раненную руку: — Знаешь, — он задумчиво, но явно наигранно, поднимает взгляд на окно. — Боль от удара пройдёт. А обида будет жить вечно. Бабушка, ничуть не испугавшись, усмехается: — Ничего. Я тебе ее возобновлять буду. — и она ещё раз, теперь с меньшим усилием, но большим удовольствием, огрела его по запястью. Я поворачиваюсь на Блейза, пожимая плечами. Тот улыбается. Все, что здесь происходит, его забавляет. Вот, как-то так. — А где мы будем спать? — спрашиваю я, с целью перевести тему. Дед задумчиво возносит глаза к потолку: — Проблема. Бабка вам, конечно, комнату подготовила, только вот она всего одна. Я пожимаю плечами: — Ничего страшного. Во Франции мы тоже спали в одной комнате. — С общей кроватью. А вот это интересно. — Это ничего, мы с дедом можем в гостиную перебраться. — бабушка энергично взмахивает руками. — Ты, Эсми, можешь в нашу, а друга заселяй в гостевую. Я, практически насильно, вызываю в голове необходимые воспоминания. Комнат в этом доме всего три - спальня бабушки и дедушки, общая гостиная и то, что именовалось «гостевой спальней». В ней я была один раз в жизни, много лет назад, и то, забрела туда абсолютно случайно. Не увидев знакомую мебель, и не найдя на стенах и комодах ни одной фотографии со знакомыми мне лицами, я с ужасом вылетела оттуда, наглухо закрыв дверь. Неизвестность никогда меня не притягивала. Как и приключения. Очевидно, их протягиваю я. Но кое-что я запомнила точно - помимо двуспальной кровати, там определенно была небольшая кушетка. — Нет, не стоит. Мы потеснимся. — улыбаюсь такой улыбкой, от которой должны были отпасть все препирания. — Ну, смотрите у меня. Если что, вы говорите - мы сразу спальню освободим. Я точно знаю, что такая услуга нам не понадобится. Мы разворачиваемся и продвигаемся к прямой лестнице. На втором этаже две тёмных двери. Дедушка за нашими спинами указывает на правую, и тут же открывает ее, представляя общему вниманию нашу новую обитель на ближайшие две недели. Света здесь гораздо больше, чем где-либо еще во всем доме - видимо, лампочки новые. Не исключено, что заменили их к нашему приезду. В центре величественно располагается большая просторная кровать с ярко-синими простынями, напротив неё небольшой комод для вещей, рядом ростовое зеркало в простой деревянной окантовке, по двум сторонам — табуретки, служащие заменой прикроватных тумб. И, как я и ожидала, у дальней стены, под окном, персиковая бархатная кушетка с круглыми жёсткими подушками. — Как-то вот так оно. — констатирует дедушка Филипп. Резонно, в принципе. — Располагайтесь. Что понадобится - зовите. Только не меня - меня не надо, я спать. А вот Сара всегда к вашим услугам. Хоть посреди ночи будите. — он издаёт грудной смешок. — Спасибо, дед. Спокойной ночи. — Спокойной ночи. — добавляет Блейз. — И вам не хворать. Дверь за Филиппом закрывается. Какое-то время слышатся гулкие шаги по мягкому ковру в коридоре, а потом и этот звук затихает. — Я чур сплю здесь. — слизеринец без промедления запрыгивает на, к моему удивлению, узкую кушетку. Вообще-то, я, подобно родственникам, хотела пожертвовать собственным комфортом ради гостя. Этот товарищ рушит весь мой героический настрой. Так нельзя. — С чего бы это? Давай лучше я. Тебе на большой кровати привычнее. Блейз отмахивается, как от назойливой мухи: — Ага, сейчас. На мягких матрацах и выстиранных покрывалах я и в Хогвартсе посплю, — он довольно взбивает рукой небольшую круглую подушку, совершенно ничего общего не имеющую с податливыми подушками в слизеринских спальнях. — А сюда я не за этим приехал. Ты не забывай - не с Малфоем дело имеешь. Брезгливости не дождёшься. Это, наверное, радует. Так уж и быть. Придётся спать в полном уюте и комфорте. Не знаю, как переживу это. Наши чемоданы стояли возле двери. Я проталкиваю их внутрь комнаты: — Разберём сейчас или позже? Блейз ненадолго задумывается. — Давай завтра. Буду честна, я надеялась на этот ответ. Для рассортировки вещей сейчас нет никакого настроения. *** Отвратительное настроение. Прямо с утра отвратительное настроение. Без всяких на то причин. Потрясающе. Опять приснилась какая-то чертовщина. Я уже даже не разбираю, что конкретно. Помню, что страшно. Помню, что противно, неприятно. Помню, что остаётся отвратительный осадок, выливающийся в соответственное состояние в течение дня. Солнце уже давным давно взошло. Естественно, просыпаюсь я теперь в лучшем случае к обеду. Недосып влияет на меня чертовски плохо, благо дело, завтрак у нас здесь не по времени и на уроки торопиться не надо. Вообще, каникулы - чертовски недооценённая штука. Мною, в первую очередь. Никогда не разделяла ажиотажа вокруг их ожидания. Возможно потому, что в течение учебного года толком ничего не делала. Так или иначе, сейчас я просто рада, что сегодня мне никуда не надо. Тем не менее, когда я встаю с кровати, Блейз все ещё спит. Не знаю, чему я так удивилась - в курсе ведь, что это семейство, изнурённое вечным зноем своей жаркой родной страны, спит по полдня. А я, вообще-то, была ранней пташкой, взращённая нестабильным климатом Англии. Единственное, что непонятно: как ему удаётся так рано вставать в учебное время? Решив друга не будить, я запрыгиваю в привезённые с собой мягкие тапочки и выхожу из комнаты. Уже с лестницы можно услышать, что жизнь на первом этаже идёт полным ходом. В гостиной явно работает телевизор, ровный голос диктора бесстрастно сообщает о ежедневных никому неинтересных новостях. С кухни доносится загадочное шипение - судя по всему, там идёт готовка. Туда я и направляюсь. Оказывается, меня обманули. Кухня пустовала, но на плите действительно стояла сковорода, в которой старательно поджаривалось яйцо с беконом. Куда нам ещё еды - непонятно. Кажется, после вчерашнего «званого ужина» холодильник должен ломиться от яств ещё как минимум полмесяца. По скрипу полов понимаю, что теперь я здесь не одна: — Доброе утро, милая. — пропела бабушка, подлетая к плите. — Завтракать будешь? Есть не хочется совсем, но в этом доме такие вещи произносить строго запрещено. — Да. А разве у нас не осталось еды со вчерашнего? Бабушка хихикает: — А ты деду-то в рот палец не клади! Он и не такое схомячит. Я замечаю, что какие-либо следы сна на Саре отсутствуют абсолютно. Дайте угадаю - она просыпается с рассветом? А, может, не спит вовсе? — Неужели он съел все? Я сажусь за стол, убедившись, что бабушка сама в состоянии достать тарелку, и помощь моя ей не требуется. — Не все, конечно. Кое-что осталось. Но луковых сконов больше нет. Ожидаемо. Сара ставит перед моим носом тарелку яичницы с ароматным беконом. — Чай будешь? — А можно воды? Бабушка незамедлительно исполняет мою просьбу. Я отмечаю, что из стаканов они здесь не пьют. Только из кружек. — Друг твой дрыхнет ещё? Я киваю. — Он всегда так. На каникулах его не разбудишь. Бабушка понимающе поджимает губы. — Ладно, ты ешь. Мешать не буду - мне ещё по дому надо кой-что сделать. Приятного аппетита. — Спасибо. Она торопливо покидает кухню, оставив меня наедине с нежеланным завтраком. Уверена, это вкусно. А ещё уверена, что меня стошнит от всего, что я сейчас помещу в рот. Плохое настроение я ещё могу скрыть - привычка, но вот физические позывы вряд ли. Может быть, если есть в час по чайной ложке, то к вечеру получится прикончить тарелку? Или, к тому времени я уже действительно захочу есть? А может лучше просто дождаться Блейза, а потом сплавить яичницу ему? Хотя, в таком случае, исход будет как при первом варианте. Раньше Забини не появится. Я сижу спиной к выходу, поэтому что происходит на пороге я не вижу - зато отлично слышу. Тяжелые гулкие шаги оповещают о приходе дедушки. Идеально. — Доброе утро. — здороваюсь я, о оборачиваясь на вошедшего. — Доброе. — дед проходит к кухонной столешнице, в целях налить себе стакан воды. Вернее, кружку. — Приятного. — Спасибо. Ковыряю вилкой в своей яичнице, чтобы создать ощущение чьего-то вторжения в полноту блюда. Для завершения картины, так уж и быть, съедаю полосочку бекона. Воротит. Лучше бы этого не делала. — Дед, — аккуратно начинаю, подняв глаза на Филиппа. Тот даже на меня не смотрит, задумчиво уставившись в окно. — Как давно ты завтракал? Молчит. — Дед? Снова тишина. — Дедушка? Можно было бы и ответить. Для разнообразия. — Овса надо коровам насушить, а то склады все намокли от снега - скотине жрать нечего. Чего ты там говоришь? — наконец он одаряет меня абсолютно невинным взглядом, будто и не игнорировал меня сейчас. — Яичницу мою не доешь? Я наелась, а бабушке не скажешь. Филипп низко смеётся, почти басом: — Это точно. Бабке таких вещей лучше не слышать. Приступ будет. И больше ничего. Какое-то время я жду продолжения, но когда до меня доходит, что его не будет, снова подталкиваю тарелку вперёд: — Так доешь? Он будто бы даже не думает. Не представляю, что такого должно произойти, чтобы дедушка Филипп добровольно отказывался от еды. Все жизнь, сколько я его помню, и судя по старым фотографиям, он был широкоплеч, силён и крепок. Тогда вся набранная масса уходила в мышцы - даже в относительной старости. Сейчас же, два года спустя после нашей последней встречи, я отмечаю, что метаболизм его теперь больше не справляется с объемом работы, и правильно синтезировать полученные углеводы у него не получается. Поэтому дедушка, несильно, но прибавляет в весе. Мне на это, по большому счёту, плевать. Просто интересный факт. — Доем, что уж там. — дед притягивает к себе мою тарелку. — Спасибо. Следи, что бабушка не зашла. — Не зайдёт. Она в теплице. Ее оттуда за уши не оттащишь. Ух. Никому не советую при мне произносить это слово. Теплица - даже звучит мерзко. В голову приходят совсем недавние - позавчерашние -, воспоминания о последних дополнительных по травологии. Закончилось все не очень и, кажется, профессор Стебль теперь меня недолюбливает. Или побаивается. Или побаивается и недолюбливает. Хотя, что уж там, любимчиком я никогда не была. — Кстати, — я вопросительно смотрю на дедушку. — О каком овсе ты говорил? — О корме для животных. Промок весь - надо высушить. Это я поняла. — Каких животных? — Коров. И не только. С фермы. Так. — Дед, с каких пор у нас есть ферма? Филипп округляет глаза: — А тебе не рассказывали? Мы подумали, что сад большеват, и построили в северной части пару крытых загонов. Зарабатывать же как-то надо. С поставщиком я разругался - к тем коровам меня почти не пускают. Особенно зимой. Свои проще. Это было ожидаемо. Мой дедушка - молочник, причём чуть ли не потомственный. Не иметь свою корову в хозяйстве - преступление. — Проведёшь сегодня другу своему экскурсию. — Да мне бы самой там разобраться. Осталось только дождаться, когда этот самый друг соизволит очнуться. — Потом в город поеду. В магазин надо, да и из дома твоего кое-что забрать. Ты списочек там составь, что тебе привезти-то, может вещички какие личные? Немного посидев с дедушкой, - отчасти потому, что давно его не видела, а отчасти потому, что в душе все ещё скреблось опасение насчёт появления бабушки, - я поднимаюсь наверх. Вспомнила, что так и не удосужилась даже умыться и переодеться из ночнушки в обычную одежду, поэтому сразу, без промедления, прохожу в ванную - она в этом доме одна, на втором этаже, сразу возле лестницы. Когда я возвращаюсь, Блейз не спит — восседает себе на своей кушетке, сонно глядя в стену. После нашего вчерашнего принятого решения о чемоданах, сразу же пойти спать не получилось. Для начала нужно было раздобыть какое-нибудь скромное постельное белье, чтобы Забини не пришлось лежать на голом жестком бархате. В ходе исследования всего комода, в нижнем ящике была найдена небольшая белая простыня и пуховое розовое одеяло нарисованным мишкой, правда без пододеяльника. Думаю, ему не принципиально. Я поделилась со слизеринцем одной из двух своих подушек, и, наконец, его ложе было готово. Потом нам пришлось вычленять из своих дорожных сумок одежду для сна, в результате чего чемоданы были зверски выпотрошены, а различные предметы гардероба хаотично валялись по комнате. Надо будет довести сегодня этот процесс до ума. — С добрым утром. Или лучше сказать «доброго дня»? — улыбаюсь, прикрыв за собой дверь. После того, как я насильно заставила себя окунуть лицо в раковину с ледяной водой, чувствую себя лучше, хотя бабушка мне такого расточительства и нерационального использования воды не простит. Зато, остатки ночного кошмара постепенно растворяются под давлением излишне низкой температуры. — Который час? — лениво спрашивает мулат, потирая глаза. Разум у него в работу ещё не включился. Либо проснулся только что, либо уже минут двадцать сидит вот так, без движения. Это он может. — Завтрак ты проспал. Травологию тоже. Он наконец поднимает на меня хитрый взгляд: — Травологию? Нестрашно. Я хмыкаю, параллельно бегая глазами по полу, в поисках составляющих моего образа на сегодня. Надо будет попросить дедушку привезти из моего шкафа больше домашней одежды - здесь, в основном, школьная форма, или то, в чем было бы не стыдно показаться в Хогвартсе. Ну, кроме бесконечных растянутых свитеров, которые я ношу в особенно тяжёлые дни - почти всегда. В остальном все. Никаких застиранных футболок, старых кофт и огромных, заношенных до состояния «мешка», вельветовых штанов. А такого у меня обычно навалом, но не здесь. Дома. — Десять минут второго, если хочешь знать. — наконец отвечаю я. — Ого, — Блейз приподнимает брови. — Отлично! Половина дня пропущена! Я нахожу глазами самый непрезентабельный свитер. Растянутый до невозможности, болотного цвета, крупной вязки. Материал начал пушиться от неподобающего количества стирок. По-моему, я даже в школе в нем не показывалась. Хочется на это надеяться, по крайней мере. Идеально. То, что нужно для хождения по дому в деревне. — Я в ванную - переодеться. — сообщаю я. Конечно, можно было взять одежду перед тем, как пойти умываться, чтобы не ходить туда сюда по двадцать раз, но я об этом не подумала. У меня вообще с мышлением туговато. Особенно, с рациональным - о, здесь я никчёмна. — Нет уж. — для своего состояния Блейз неожиданно энергично поднимается с места. — Это я - в ванную, а ты переодевайся здесь. Мне надо в душ, поэтому увидимся через сколько-то там минут. Без лишних слов, он проскальзывает мимо меня. Хлопок двери оповещает о его драматичном уходе. *** Выход на улицу стимулирует только одно желание - немедленно отменить столь безрассудное действие. Морозы в этом году выдались суровые, прямо пропорционально чрезмерно жаркому лету. Даже не знаю, что лучше. А нет, знаю. Сидеть дома. Но нам такая опция недоступна. После того, как Блейз позавтракал точно такой же яичницей, что и была, - должна была быть, - у меня, бабушка тут же выгнала нас на улицу. Не в том смысле, что насовсем. Хуже - «пока не нагуляемся». Не знаю, что в ее понимании «нагуляться» при такой-то температуре. Лично я вне дома нахожусь секунд пятнадцать, и уже готова на всех порах снова занырнуть под крышу. «Свежий воздух вам нужен, а то из школы своей небось не выходите». — это было последнее, что я услышала от бабушки Сары перед тем, как она выставила нас за порог. Не выходим. Не дают. Только по выходным, и то с третьего курса. Не жалуюсь. — А воздух-то действительно свежий. — констатирует Забини, засовывая руки в карманы чёрной шерстяной куртки. В этот раз на оледенение пожаловаться не получится - бабушка практически насильно натянула на меня свой старый сиреневый пуховик. Может быть, выглядит глупо, да. Зато тепло. Ветер с гулом носится из стороны в сторону, заставляя хотеть поежиться, даже если он тебя еще не настиг. От одного звука холодно. Вдыхать полной грудью не столько сложно, сколько опасно - как отметил Блейз, бабушка не соврала насчёт свежести воздуха. Свежее не отыщешь - заморозит лёгкие, вместе со всеми остальными внутренностями, при первом попадании в организм. — Пойдём, покажу тебе, где я провела полжизни. — я спускаюсь с крыльца на заснеженную землю и сворачиваю влево, за дом, характерно махнув другу рукой. Не оборачиваюсь, но знаю, что он идёт за мной. Чувствую. Нутром. А, может, просто слышу, как отчётливо хрустит плотный снег под его ногами, у себя за спиной. Кто знает… Обогнув дом, мы оказываемся в просторном, но все-таки не таком безграничном, как мне казалось раньше, саду. Со всех сторон он была обнесен забором, с правой стороны стояла полупрозрачная теплица, где, по словам деда, бабушка хлопотала все утро. Сзади - у дальней стенки, три деревянных сооружения, эдакие сараи. Судя по всему, те самые крытые загоны. Единственное, что нарушало общую картину - яблоня. Большая, иссохшая от времени и погоды яблоня. Та самая, яблок от которой было - кот наплакал, зато воспоминаний бесчисленное количество. Сейчас забираться на неё бессмысленно - нет необходимости прятаться от солнца или бабушки, но, все равно, как только я ее вижу, первым делом приходят в голову десять тысяч аргументов, почему я обязательно должна это сделать. Я мало что помню из детства, но мне повезло зафиксировать вот такие отрывки прошлого в своей памяти. Скучаю? Не совсем. Скорее, просто ностальгирую. Сколько всего изменилось с того времени. Сколько всего произошло. Возвращаться в тот детский легкомысленный возраст нет никакого желания - предпочитаю осознанность, но и нынешней действительностью я не в полной мере довольна. Хотя, есть аспекты, которые определено делают мое существование лучше. Не буду называть фамилий. — А там что? — Блейз кивает на деревянные сараи впереди. — Если я не ошибаюсь, импровизированная ферма. Несложно догадаться, куда мы направляемся. Снег возле загонов предусмотрительно убран, поэтому пробираться сквозь непроходимые сугробы не приходится. Дверь в первый загон не закрывалась, и даже почти не соприкасалась с косяком. Расшатанные, держащиеся на мерлиновом слове, петли категорично проскрипели, когда я принялась ее открывать. Не успела я это сделать, как в нос ударил стойкий запах навоза и застоявшейся воды. Я не удивлена. Раньше дедушка работал на фирму, специализировавшуюся на молоке непосредственно. У них была масштабная частная ферма загородом, с десятками пастбищ и сотнями коров. Я была там единожды. Запах точно такой же. И неважно, сколько ушло денег на содержание животных. Громкое мычание разнеслось по всему периметру. Внутри сарая было множество ограждений, за каждым из которых прятались большие парнокопытные. Свет здесь был приглушённый, а ещё было значительно теплее, чем на улице. Даже душно. — Мерлин, — выдыхает Блейз, подходя ближе к одному из ограждений. — Веришь или нет - никогда не видел настоящих коров. Как-то не доводилось. Козырять мне нечем. Я сама-то имела возможность полюбоваться ими вживую лишь раз в жизни - тогда, у деда на работе. Вот такая вот внучка молочника. Ну уж извините, в Лондоне такого габарита звери как-то не слишком популярны. — С почином. — хмыкаю я, наблюдая, как друг протягивает руку к пятнистому животному. Корова довольно мычит, когда тёплая ладонь Блейза опускается ей между глаз, и склоняет голову к парню поближе. Понимаю ее. Слизеринец улыбается. В Испании на такое не посмотришь. Нет, уверена, что коровы как таковые там есть, только вот наглядеться на них Забини никто не даст. Они, во-первых, не волшебные и к магическим животным не относятся, ну а во-вторых, не гоже аристократу со скотом возиться. — Нам точно можно здесь находится? — внезапно уточняет он. — Конечно. Иначе я бы тебя сюда не привела. Мое сердце авантюр не жаждет. Забини хихикает: — Я заметил. По его взгляду понятно, что я должна тут же вспомнить все, через что прохожу сейчас и понять, что мое нежелание ввязываться в эти самые авантюры абсолютно неравносильно получаемой реальности. Грустно как-то. — Они очаровательные. — выдыхает друг, скорее для себя, чем для меня. Поразительно. Вывела мальчика на единение с живой природой, так сказать. На такую реакцию точно не рассчитывала. Узнавать Блейза Забини интересно. Правда. Лично я «деревенской» девочкой никогда не была - это скорее вынужденная мера, поэтому, увы, особой любви ни к скоту, ни к животным в принципе, во мне не родилось. Уж извините. Отвращения, конечно мне тоже удалось избежать. Просто, по большей части, все равно. Неинтересно. От их существования ни горячо, ни холодно. Ну есть вся эта живность и есть. Я вот тоже существую - и много кто мной интересуется? Хотя, если вспомнить тех младшекурсников со слишком длинными языками… Впрочем, я не ожидала, что действительная любовь к животным есть у моего лучшего друга. Наверное, удивляться этому не стоит, но я почему-то все равно удивляюсь. Такой подчёркнуто спокойный, такой рассудительный, не желающий тратить время даже на мысли о неважных и бессмысленных вещах, а теперь стоит и искреннее улыбается во все тридцать два, и кому? - корове. Я не осуждаю, ни в коем случае. Просто забавно. Но мне нравится такой Блейз, как бы то ни было. Мне он вообще любой нравится, если кто ещё не обратил внимание. Примерно с полчаса мы проводим в коровнике. Особенным потрясением для слизеринца было наличие в одной из ячеек с ограждением теленка, а рядом с ним явно уставшую и помотанную мать. У этой парочки пришлось задержаться. С запахом навоза мы уже свыклись, но, безусловно, наконец выйти на воздух было до жути приятно. В соседнем сарае оказались свиньи, в дальнем - куры, индюшки и петухи. Их мы просматривали быстро - оказалось, такое мой друг уже видел. Когда осмотр по небольшой собственной ферме был окончен, Забини выдал гениальнейшую мысль: — Думаю, мы уже «нагулялись». Как минимум, половину конечностей я уже отморозил. Несмотря на то, что мы какое-то время были в помещении, двух минут на воздухе было достаточно, чтобы попасть в положение, экстремально близкое к окоченению. — Предлагаю потребовать с бабушки горячий чай за такую экзекуцию. — выдвигаю свою идею я. — Категорически согласен. С этими словами, мы направляемся обратно к дому. Я чувствую бескрайнее удовлетворение от того, что Блейз именно такой, какой он есть. Не представляю, как бы себя чувствовала, если бы он внезапно дал понять, что такая не аристократическая обстановка ему не по душе, и ему некомфортно. Хотя, надеюсь, если ему будет действительно некомфортно, он об этом скажет. Или лучше пусть я об этом не знаю? Да черт меня пойми.