Ты издеваешься, Малфой?

Звонкий голос бабушки разрезает умиротворение тишины, не оставив от нее и живого места: — С добрым утром, дети! Пора вставать, нечего бока по полдня отлеживать. Время творить великие дела! У нас на сегодня много работы. Я дергаюсь, будучи вырвана прямо из кульминации очередного сна понятно какого содержания. Несмотря на спасение, резкое возвращение «на Землю» удовольствия не приносит. Неохотно разлепляю веки, мутным взглядом осматривая силуэт Сары на пороге комнаты. Какие «великие дела» в таком состоянии я могу творить, мне пока непонятно. — И тебе приятного пробуждения. Не знаю, сколько мы проспали, что было принято решение будить нас насильно. Наверное, дня три? Я кидаю взгляд на часы. Восемь утра. И если это действительно восемь утра просто следующего дня, и мы не проспали как минимум неделю без остановки, то у меня вопросы. — Ба, у нас, между прочим, каникулы. Пусть одеяла здесь и не такие воздушные и выстиранные, а подушки не такие мягкие, как в Хогвартсе, вылезать из них все равно не хочется. Восемь, Мерлин его дери, утра. И у меня совсем недавно наконец получилось заснуть. — И чего? Каникулы у вас от школы - учиться никто и не заставляет. А про работу по дому речи не было. Мерлин. Я сажусь, все ещё не желая вылезать из своего нежного кроватного плена. Потираю глаза, до сих пор не до конца понимая, в какой реальности нахожусь. — У нас, вообще-то, гости, — я киваю на Блейза, расположившегося на кушетке в паре метров от меня. Тот, кстати, дрыхнет без задней мысли - чуткость сна ему чужда. — Не принято их как-то заставлять работать. — Ты не поверишь, — бабушка театрально прижимает ладонь к груди. — Он мне как внук. А внуков заставлять можно. Я выдыхаю, наверное, весь воздух из легких. — До этого вы были снисходительнее. По прошествии почти недели нашего проживания здесь, никто ещё не позволял себе такую наглость, вроде принуждения нас к труду. — Мы с дедом решили дать вам время освоиться. А теперь все. Аттракцион щедрости окончен. Какой ужас. Пугает меня не столько перспектива работы на каникулах, сколько то, что заниматься этим придётся ещё и Блейзу. Съездил, называется, в гости. Надеюсь, объём заданий будет не слишком большой, чтобы я могла, если что, выполнять их за двоих и не напрягать друга. — А обязательно все дела переделывать в восемь утра? Если перенести их, например, на одиннадцать - они убегут? — предпринимаю последнюю попытку выпросить помилование. Даже солнце ещё не до конца встало, между прочим. За окном все ещё витали остатки предрассветных сумерек, которые ну никак не способствовали желанию провести бодрый и продуктивный день. — Конечно. — невозмутимо подтверждает бабушка. — До вечера надо все успеть. А делов непочатый край. Как интересно. И каждый день у них так начинается? Да, вообще-то, и вправду каждый. Только я не ожидала, что буду к этому привлечена. — А что должно произойти вечером? — я обхватываю колени руками, не желая мириться с происходящим. — Как что? Новый Год, вообще-то. Вот черт. Новая тенденция напрочь забывать про праздники меня мало радует. — Ладно. Десять минут. — отмахиваюсь. Сара качает головой: — Не десять, а две. И не на «поспать», а на «собраться». Жестоко, однако. — Блейз ещё спит. — Так буди. С этими словами она бесцеремонно хлопает дверью. И что прикажете делать? Вставать, наверное. Глупый вопрос. Я нехотя вылезаю из-под одеяла. Все тело обдает неприятным холодом, характерным для зимнего утра. Примерно так ощущаешь себя в слизеринской башне. Чем дольше думаю о ней, тем яснее понимаю, что возвращаться туда не хочу. Вообще назад к учебе я не то, чтобы стремлюсь. Блейза пока будить не буду - соберусь сама, узнаю объём работы на сегодня, постараюсь справиться со всем самостоятельно. Возможно, еще до того, как он проснётся. Вполне себе реалистичный вариант, между прочим. По готовности спускаюсь вниз. — Ты чего одна? — на кухне меня снова встречает бабушка. — Завтракать будешь? — Ага, — присаживаюсь, потому что другого выхода нет. Вряд ли мне повезёт настолько, чтобы она сейчас покинула кухню. — Не надо Блейза будить. Я все сама сделаю. Яичница со сковородки в руках бабушки плавно скользнула в старую фарфоровую тарелку с подбитым краем. — Не выйдет, — Сара ставит завтрак перед моим носом. Сейчас ещё и наблюдать будет, наверное, чтобы все доела. — Работы много, а сделать надо быстро. В четыре руки сподручнее. Пока мальчик твой деду во дворе помогает, ты мне на кухне. Потрясающе. Ему ещё и на улице работать. — А может не будем друга-то моего морозить? — медленно протыкаю вилкой объемный желток в своем завтраке, заставляя его растечься по всей тарелке. Может быть, так объём пищи которую мне нужно съесть сократиться? — Будем. Для закалки полезно. Оказывается, определённость меня раздражает даже больше, чем ее отсутствие. Особенно, если она вот такая. Бабушка, хоть и не намеренно, но действительно не спускала с меня глаз. Я с огромной, но слабо выраженной неохотой отцепляю кусочек от яичницы и с такой же неохотой проталкиваю его в рот. Какова судьба. Раньше такой завтрак я бы поглотила не задумываюсь, потому что, нельзя не признать, бабушка моя готовила отменно. Но сейчас же я едва удерживаю рвотные позывы, только подумав о еде, что уж там говорить про ее потребление. Что это? Блейз как-то предположил, что начало переходного возраста, этап взросления, или что-то вроде. Надеюсь. По крайней мере, очень хочется, чтобы это закончилось. К счастью, пытать меня Сара не планировала, поэтому, посидев со мной ещё минуту и, видимо, убедившись, что выбрасывать ее стряпню я не собираюсь, она поднялась с места. — Доедай, друга своего корми по-быстрому, и пусть во двор выходит, там дед уже работать начал. Я в теплицу ненадолго, потом, когда вернусь, готовить мне поможешь. — бросила она пару указаний и удалилась. Убедившись, что дверь за бабушкой захлопнулась, я встаю с места, прихватив полную, не считая того откушанного уголка, тарелку. Надеюсь, Забини не против завтрака в постель. Возможно, немножко начатого. Когда я поднимаюсь, дверь в комнату оказывается открыта. Прослеживаю несложную логическую линию дальше по коридору - в ванную тоже. Я захожу в спальню, по чудесному совпадению оказавшуюся пустой, и ставлю тарелку с едой на ближайший комод. За моей спиной скрипит половица. — Доброе утро. — Забини проскальзывает к своему чемодану. Я задерживаю взгляд на его джинсах и широком свитере болотного цвета. Не то, чтобы я никогда не видела Забини в чем-то, кроме школьной формы, но при всех наших неформальных выходах в свет он всегда был одет более менее официально. Иногда этого требовали обстоятельства - например, во время встреч во Франции, - но чаще всего, он придерживался официально-делового стиля исключительно следуя своему желанию. Осознаю, что, в принципе, и та и та версия Блейза смотрится одинаково гармонично, будто и аристократ он по роду не зря, но и образ деревенского парня ему бы тоже подошел. — Не совсем, — решаю сходу огорошить не самыми приятными новостями. — Во-первых, завтрак подан. Киваю на яичницу: — Если она уже остыла, проблемы не мои. Во-вторых, сегодня ты в ответе сам за себя, потому что я весь буду занята работой. — Какой же? — Блейз смотрит на меня через плечо, выпрямляясь после раскопок своего чемодана. Без понятия, что он там искал. — Новый год, вроде как. Бабушка заставила помогать по дому. — И сколько времени, по твоему, это займёт? — Есть вероятность, что весь день, — пожимаю плечами. — Поэтому и предупреждаю. Мне нужно помочь по кухне и сделать что-то с дедом во дворе. Найдёшь чем заняться? Забини улыбается и уже полностью оборачивает ко мне корпус. Что-то хитрое поблескивает в его темных глазах. — А разве уличная часть не была поручена мне? Черт. Опять он каким-то образом все и везде подслушал и, естественно, не сказал мне об этом сразу. — Нет. — может, если притворяться дурочкой, Блейз поверит? — Припоминаю, что бабушка твоя говорила по-другому. Сдаюсь. Все он слышал. Как обычно. — Может, ты вообще не спишь, а только притворяешься? Слизеринец на секунду отводит глаза, но уже через мгновение на его лицо возвращается лёгкая классическая ухмылка: — Может быть. Кто знает. Я с силой кусаю губу, не зная, куда себя деть. Неплохо, конечно, что Забини сам проявляет подобную инициативу, но есть здесь что-то ещё, что останавливает привычный мне процесс принятия ситуации такой, какая она есть. Проблема в том, что я, почему-то, сама себе в этом пока не признаюсь. — На твоем месте я бы сидела тише воды ниже травы в надежде, что меня не заставят работать в законные каникулы. — Ну вот как будешь на моем месте, так и распорядишься ситуацией. Что он вообще такое? — Только если есть какая-то другая причина, по которой ты не хочешь, чтобы я работал. — слизеринец прищуривается в такой знакомой манере. Обычно, после подобных жестов он уличает меня во всяких недосказанностях. — Какая? — изо всех сил стараюсь сохранять невозмутимое выражение лица. Может, он тогда сам мне ее и назовёт, раз такой умный? — А это ты сама должна озвучить. Я задумываюсь. Действительно задумываюсь, между прочим. Кидаю быстрый взгляд на снежное покрывало за окном, представляю этот пробирающий холод и, по какой-то причине, испытываю абсолютно нерациональное желание его сейчас ощутить. — Есть такая вероятность, что я абсолютный ноль в готовке, — начинаю, сама того не ведая, чистосердечное признание. — А бабушка весьма консервативного склада ума, и для неё отсутсвие кулинарных навыков высшего уровня у девушки - катастрофа. Забини с интересом склоняет голову. Я стараюсь на него не смотреть, но все равно замечаю. — И как ты планировала справляться с двумя заданиями сразу, в таком случае? А вот это уже секреты профессионализма. — Бабушке не нужна помощь на кухне. Уж с чем, а с готовкой она справлялась всегда в одиночку. Я планировала немного задержаться с дедом, пока все не будет готово. Друг слегка приподнимает уголки губ: — План не без изъянов, вообще-то. Но, в таком случае, — он делает пару неспешных шагов ко мне, деловито засунув руки в карманы джинс. — Может, мы просто поменяемся? Ты на улице, я на кухне. Ага, сама-то я до этого бы не додумалась. Только вот оно так не работает. Складываю руки на груди и взываю к своему внутреннему стержню и силе воли, чтобы не закатить глаза: — Забини, и почему ты местами слышишь то, что слышать абсолютно не нужно, а иногда даже самые банальные вещи пропускаешь мимо ушей? Бабушке не нужен парень на кухне, иначе у нас дед бы там батрачил не покладая рук. Бабушке нужно убедиться, что я «нормальная». — А если у меня получится ее переубедить? — Какая глупая, ничем необоснованная самоуверенность. Испанец издаёт глухой смешок: — Ты слышала что-нибудь про слизеринское обаяние? Скажи это представителю любого другого факультета - обплевались бы. Увы, «обаяние» - последнее, что приходит на ум при слове «Слизерин». Горделивость, заносчивость, брезгливость и абсолютное отсутствие авторитетов до тех пор, пока на их семейном счёту сумма не превышает сумму на твоем, - да, но точно не обаяние. Но я, к сожалению, не представительница любого другого факультета, поэтому имела честь с некоторыми слизеринцами пообщаться. С одним вот прямо сейчас, например. Так что я на собственном опыте могу утверждать, что это самое слизеринское обаяние - даже, в общем-то, и не миф, а вполне реальная штука. Включают они ее, правда, довольно редко - только тогда, когда им что-то от вас нужно, а слизеринцы обычно настолько сами в себе преисполнены, что от вас им ничего и не нужно. Вот такая система. Сложная, но привыкнуть можно. А, ещё, кстати, меня вот им обделили. Возможно, это ещё одно доказательство того, что я на этот факультет попала абсолютно случайно. — Может быть. Думаешь, оно может сработать? — Никогда не подводило. Ну, все когда-то происходит в первый раз. — Пойду скажу бабушке, что ты проснулся. А ты завтракай давай - зря она готовила что ли? — киваю на яичницу и с уверенность покидаю комнату. О том, что готовила Сара конкретно для меня благополучно умалчиваю. Хотя, не удивлюсь, если и это Блейз слышал. Входная дверь хлопает ровно в ту секунду, когда я опускаю ногу с последней ступеньки на деревянный пол. — Проснулся дружок-то? — бабушка с силой топает по коврику в прихожей, пытаясь по возможности избавить зимние сапоги от комков снега. — Да. — стою, оперевшись на балясину, не совсем понимая, что делать дальше и куда завести диалог. Перед тем, как Забини пустит в ход своё выше упомянутое очарование, он должен сначала хотя бы окончательно проснуться и подготовиться к выходу в свет. На тот момент, как я его оставила, он уже был на полпути, но все ещё не у финиша - завтрак никто не отменял. А вот в работе мне отсрочки, увы, не положено. Сейчас как навесят тонну обязанностей, пикнуть не успеешь - никакие гены слизеринские не помогут. Бабушка тянется к замочку на куртке и с характерным звуком резко дергает его вниз. — Ты на кухню пока проходи, — она кивает мне на ближайшую арку. — Сейчас я тут закончу и начнём. Звучит как одна из самых неприятных вещей в мире. Неприятней только с Малфоем разговаривать, разве что. Хотя, и то не факт. Особенно в последнее время. Сверху раздаются шаги. А вот это уже звучит как мое спасение. — Доброе утро. Очень забавно наблюдать за тем, как меняется Блейз Забини, когда ему необходимо быть вежливым. От повадок и жестов, до того же голоса. — Доброе. Выспался? — интересуется бабушка. Если я достаточно знаю своего друга - нет. Время сейчас, может быть, чуть больше девяти, и если Забини не лег спать до этого в пять вечера, в такой час быть бодрым он точно не может. Я без понятия, как он выживает на учебе, но в каникулы на испанце работает именно это правило. Хотя, что интересно, особенно сонным, - как и заспанным, - он не выглядел, когда мы с ним говорили. А может, он просто тщательно это скрывает. Если так, то я ему завидую. У меня не выходит. — Более менее, — уклончиво отвечает друг. Видимо, чтоб совсем уж нагло не врать. — Мне сказали, Вам нужно помочь сегодня с чем-то? — Именно. Тебе, уж извини, что без почестей, нужно будет с Филиппом на улице дрова в сухое место перетащить. Эсми со мной пойдёт. Неужели эти самые дрова каким-то магическим образом появились во дворе буквально сегодня или вчера ночью, и убрать их до этого не было просто никакой возможности, поэтому все дела пришлось оставить именно под Новый год? И вообще, почему мы тут к нему готовимся? Никогда этот праздник чем-то масштабным не был - не Рождество ведь. Просто уже с завтрашнего дня последняя цифра даты относительно перманентно сменится на следующую по счёту. Ничего кардинального. Каждый год такое происходит, если кто ещё не заметил. — Хорошо. — улыбнулся Забини. И все? А где же демонстрация тех самых именитых навыков убеждения? Парень уверенной походкой начинает спускаться с лестницы, как если бы мы и не обсуждали только что наверху план своеобразного побега. Внезапно, словно по моему заказу, он отворачивает голову и, как бы невзначай, глубоко кашляет, но держится при этом невозмутимо, сделав вид, что ничего не произошло. Я понимаю к чему он ведёт, практически сразу. Очень-очень низкий, но какой же, черт возьми, гениальный ход. — Это что сейчас было? — как бы старательно Блейз ни делал вид, будто ничего не произошло, от живого и вездесущего интереса Сары это не ускользнуло. Эх. Бабушка у меня, конечно, не то, чтобы глупая, но деревенское воспитание и лёгкая недообразованность однозначно сказывается. — Вы о чем? — Забини с абсолютно невинным выражением лица приподнимает брови. Потом показательно сжимает зубы так, что скулы у него напрягаются до предела, как бы пытаясь подавить очередной приступ кашля. — Ты у нас что, хочешь сказать, заболел? Слизеринец интенсивно качает головой: — Нет, что Вы, — глаза у него становятся круглыми, размером с фунт, и теперь добрую половину лица занимают две темные впадины. — Всего лишь подавился. — Ты меня-то не надуривай, не вчера родилась. Что я, думаешь, грудной кашель от сухого не отличу? Видимо, не отличит. Это в моих интересах, кстати. — Я в порядке. Знакомая фраза. — Да вижу я, в порядке он. — бабушка отмахивается и делает тяжелое озадаченное лицо. Чувствую себя в цирке. Или в театре, может быть. Хотя, если уж на то пошло, ни в одном культурном месте на подобное представление не посмотришь. Словечка тут не вставить - остаётся только глупо мотать головой то вправо, то влево - с одного визави на другого, и следить за ходом развития событий. — Так, значит на улицу ты не пойдешь. — А как же быть? — без лишнего энтузиазма, но и без ненужной скорби в голосе интересуется испанец. Как же идеально подобран рецепт необходимого тона для ведения переговоров, я впечатлена до невозможного. — Эсми пойдет, получается. Удивлённо склоняю голову. В актерском мастерстве Блейзу я, конечно, уступаю, но бабушка мой профессионализм вряд ли соберётся оценивать, так что сойдёт: — На улицу? — А куда ж ещё? Кидаю косвенный взгляд на Забини. На лице у него выражено тотальное замешательство - из образа еще не вышел. — А Блейз с тобой на кухне? А если не справится? Сара поджала губы, но от своего решения отходить была не намерена: — Справится, куда денется. У него выбора-то нет. — И будет на нашу еду кашлять? — А я прослежу, чтоб не одна бациллка куда не надо не попала. — уверенно декларирует Сара. Слегка хмурюсь, потом, будто бы даже и нехотя, пожимаю плечами. «Уговорили», мол. — И ты у меня смотри, — ба наставляет на меня худощавый палец. — Не заболей. А то сляжете оба - что я родителям скажу? — Что сейчас зима, и это самое время для подобного рода заболеваний. — без зазрения совести отвечает Блейз, на всякий случай ещё раз негромко кашлянув. — Не умничай. Давай, на кухню заруливай, дам тебе картошку какую-нибудь чистить, — наконец, Сара до конца избавляется от верхней одежды. — А ты, Эсми, одевайся, да к деду во двор дуй. Он там уже, наверное, пол работы за тебя выполнил. Оно и к лучшему. Бабушка сворачивает на кухне. Я оборачиваюсь к другу, вопрошая на пониженных тонах: — И это твое слизеринское обаяние? — Да. Негромко хмыкаю: — Это не обаяние, это - хитрость. Забини пожимает плечами: — Ни одна хитрость не сработает без должной подачи. А разве не правильная подача - удел слизеринцев? Мама родная. Чертов гений. Ответить мне на это нечего, поэтому я, без лишних вопросов, проскальзываю к вешалке, хватаю пуховик и с лёгкостью запрыгиваю в новые ботинки. Разносить я их толком не успела, но, думаю, сегодня на это будет время. Не без труда открываю тяжелую входную дверь, выбираюсь на улицу. Рассвело ещё не до конца, хотя характерные утренние сумерки стремительно рассасываются. Лицо обдает колючим морозом, но, зато, и ноги, и более менее остальное туловище в тепле. Выпросить бы ещё у кого-нибудь шапку - и вообще сказка была бы. Так можно и жить заново захотеть. Поволока забвения слегка спадает, когда я начинаю пробираться к заднему двору через тугие высокие сугробы, но, опять же, не оценить факт того, что теперь снег не залезает во все возможные щели в ботинках, просто невозможно. Дед, завидев меня, живо машет свободной рукой - во второй он держит охапку дров, промокших из-за зимних, весьма ожидаемых, между прочим, осадков. — А чего это ты? — тут же спрашивает он, поправляя шапку. Комки снега с больших вязанных перчаток охотно на ней остаются. — Мне бабка говорила пацаненка пришлет. — «Пацаненок» кашляет, — как-бы виновато пожимаю плечами, мол, ничего поделать с этим не могу. — Ба ему на улицу запретила выходить. Так что мы поменялись. — Ну и Бог с ним. Смотри, значится, — Филипп оборачивается к сараю на конце сада. — Тащить надо туда. В тот, где свиньи. Помнишь ведь? Киваю. — Дрова вот эти, — дед переводит палец к себе под ноги - в паре шагов от него лежит весомая стопка потемневших от сырости дров - в одиночку не перетаскаешь. — Помногу не носи - надорвёшься. — А почему этим всем обязательно заниматься именно в Новый Год? И разве дрова не прячут куда-нибудь на зиму? — конечно, особо сопротивляться я не собираюсь - просто спрашиваю. — А ты, во-первых, не умничай, — никакого другого ответа я от деда и не ожидала. — Во-вторых, ты до этого здесь эти дрова видела? И вправду. Отвечать мне не нужно, по моим глазам он все понимает: — Ну и все. Мне их сегодня с утра знакомый подвёз, да я не уследил, как он их на снег и бросил. Ухмыляюсь. «С утра». Для меня вот утро даже не то, что только началось - часа через два-три на самом деле начнётся, если по обычному графику, а тут они уже дела какие-то делают. Ужас. — Ладно. — соглашаюсь, потому что делать, в общем-то, нечего. Наклоняюсь, собираю столько поленьев, сколько умещается в кольце обеих рук, и бреду к сараю, вслед за дедом. На самом деле, работа не слишком напряжная, и, между прочим, даёт возможность обдумать всякого рода мыслишки в практически абсолютной тишине, нарушаемой, разве что, скрипом снега под ногами и редкими тяжёлыми вздохами Филиппа. Кантовать меня больше никто не собирается. Хотя, если уж на то пошло, времени на подумать у меня и так предостаточно - ночь, как известно, длинна, если в неё не спать. Только вот ночная тишина другая. Она густая, удушающая, практически физическая ощутимая, витает в воздухе и с радостью усугубляет мое состояние. Думать в это время не хочется - хочется, наконец-то, забыться блаженным сном и проснуться с утра бодрой и готовой к новому дню, но я уже и не помню, каково это. После третьего круга излюбленное молчание начинает давить на уши и я решаю заговорить: — Как тебе Блейз? Недавно дедушка интересовался, каково нам в их с бабушкой владениях, теперь я поинтересуюсь, каково им делить эти владения с нашей скромной компанией. Филипп хмурит седые брови, но беззлобно, словно всего лишь пытается вспомнить, кто это такой. — Хороший малый. Смышленый. На тебя похож характером. Что правда, то правда. — Думаю, мы поэтому и сошлись. — легко улыбаюсь, набирая новую партию дров. Дедушка идёт со мной параллельно. — Правильный он друг, настоящий. Когда один другого ценит - это видно. Уголки губ у меня непроизвольно дергаются вверх. — Так и есть. — киваю, опустив голову. — И в машинах разбирается. Сейчас такое редко встретишь. Парни-то пошли - все про науку да науку. В технике не бум-бум, зато подавайте какую-нибудь молекулярную физику! И все теория. Как на практике столкнуться, так знания коту под хвост. Это все, конечно, занимательно, но привлекло меня только одно - Блейз ещё и в машинах разбирается? Поразительно, каких ещё подробностей я не знаю об этом человеке. Дед, на самом деле, периодически сидел на кухне с Забини по вечерам. Я особо не слушала, о чем они говорили, в основном, потому что читала в гостиной или вовсе у себя наверху, но надеялась, что о чем-то дозволительном. Видимо, у них было время на обсуждение, в том числе, техники. — В машинах? — Ну да. Шёльку мою оценил. Узнал. «Шёлькой» дед называл свой Шевроле, который любил, возможно, больше всей семьи вместе взятой. Не удивлена, что обычное распознание этой машины автоматически вызывает в моем дедушке пожизненное уважение к вашей персоне. — Он разносторонний. В науках, кстати, тоже неплох. — я хмыкаю. Ага. Особенно, в заклинаниях. — Да и то хорошо - главное, чтоб не только в науках. Увлечения-то разные должны быть. Ну да. Вот, дед-то мой - военный, а в душе все-таки молочник. Неплохой спектр занятости? А то. Я начинаю думать над новой темой для разговора, когда она сама всплывает в моей голове и немедленно озвучивается вслух. Абсолютно самостоятельно, клянусь, я не приложила для этого ни малейших усилий. — Как там мама? Филипп с подозрением щурится и осматривает меня с ног до головы - с моим ростом это минимальное движение роговицы. — Без понятия. Ну, тоже неплохо. — Что, прям настолько? — Смотря что «настолько». Бабушка говорила, что ей дед говорить о состоянии их собственной дочери не хочет. Мне, видимо тоже. А ещё есть вероятность, что он и сам толком ничего не знает. — Ба говорила, она в больнице. — я начинаю издалека, просто чтобы хотя бы распознать, насколько проинформирован Филипп. — Есть такое. Говорить об этом у него явно нет желания. Я делаю настолько умное и понимающее лицо, насколько возможно - обычно у взрослых людей это вызывает минутную потребность внезапно мне довериться и рассказать абсолютно все, что у них на душе. — Насколько все плохо? Дед издаёт сиплый смешок: — По мне так, ни насколько. Не верю я в ваши байки - все это придумано. Отрицание медицины - штука для старшего поколения характерная, но от этого не менее раздражающая. — А что придумано? Дед не отвечал. — Я могу узнать, что с моей мамой? До этого особенного рвения добраться до истины в этом вопросе я не проявляла, но теперь, после такого ярок выраженного игнорирования, это дело принципа. Между тем доходим до сарая. Филипп вбрасывает свою охапку в приоткрытую дверь, потом перенимает мою - поменьше. С силой выдыхает и безостановочно водит глазами, будто нервничает. — Едва ли ты хочешь знать. Что правда, то правда. — Хочу. — вру без задней мысли. Дедушка громко и раздраженно цокает, потом выбрасывает эту фразу так, словно ее из него тянули канатами: — В психушке она лежит, вот что с твоей мамой. В этот момент, то ли температура на улице слегка упала, то ли просто кровь у меня отлила от всех частей тела сразу. Ловлю себя на мысли, что эта новость не оставляет глубокого отпечатка в моем сознании, просто как-то оно все не укладывается. Сюрреализм. Нет смысла задавать уточняющие вопросы в стиле «Что?» или «Правда?». Я ведь действительно подозреваю, что правда. — Что случилось? — без понятия, как выглядит сейчас мое лицо, и какие эмоции оно передаёт, но дедушка на него все равно не смотрит - истоптанный снег под ногами в этот момент оказывается интереснее. — Да ничего. Врачи сказали, нервный срыв какой-то, засунули ее в частный стационар. Точнее, в частный батька твой засунул, а ее хотели в обычный. Ну, хоть в частный. Обратите внимание, насколько «частный стационар», звучит лаконичнее, чем «психушка». — Дорого? — А то, — дедушка невесело хмыкнул. — Адам, думаешь, просто так в командировку ломанулся? Дополнительные часы на работе берет, только чтоб зарплату побольше платили. — А что за нервный срыв? — Тьфу, — Филипп отмахивается. — Придумали себе. Что Сэнди, что врачи эти диванные. Только деньги из чувствительного народа выкачивают. Детально, ничего не скажешь, только хотелось бы узнать историю без примеси оценочных суждений. — А как поняли, что срыв-то? — я изо все что пытаюсь сохранять невозмутимый вид, мол, проблема психический заболеваний во мне тоже вызывает исключительно презрение. — Тарелки била. Ну вот скажи мне, какая баба не бьет в гневе тарелки? Любая. — Только по тарелкам поняли? — скрыть намёк на то, что желаю услышать продолжение истории поскорее не получается. — Ну, кричала немножко. Дралась там, говорят, что-то. Вспылила, в общем, с кем не бывает. Ага. У меня тоже иногда бывают такие «приступы вспыльчивости». И ох, как хотелось бы, если бы речь шла исключительно об агрессии. — А из-за чего? Дед пожал плечами. Новость о том, что моя мать могла оказаться в подобном положении меня, безусловно, слегка удивляет, потому что не верила я до последнего, но не шокирует. Вот вообще. Неустойчивость ее психики никогда секретом не была, между прочим, даже для неё, так что она периодически убедительно просила ее не испытывать. Думаю о том, что своим поступком летом я, возможно, сама того не ведая, ослушалась этой незначительной просьбы, ведь после этого мы с ней толком не разговаривали. Так получается, виновата я? Парадокс. — Напридумывают же себе нынче проблем, — продолжает причитать дед. — Это же все от лени. В наше время ни у кого ни депрессий, ни срывов нервных не было. Потому что работы было по глаза. Времени на грусть не оставалось. Я молчу. Спорить не хочется. Хотя, в принципе, особо не о чем. Логика в его словах есть. Только вот вряд ли мы уже сможем что-то с этим сделать. Я, как, к сожалению, почетный представитель объектов пострадавших от «лени», могу сказать, что заставить себя работать, да и в принципе, хотя бы нормально взаимодействовать с миром, когда в голове у тебя словно извилины одна на другую наслаиваются, а в глазах темнеет и на уши давит, крайне проблематично. Ну и черт с ним. Может, он и прав. Надеюсь, я когда-нибудь узнаю. — И надолго она там? — По самочувствию, наверное. Сказали, она сама хочет остаться, мол, «чувствует, что нужно». Какая же моя собственная мама, оказывается, сильная женщина. У меня вот едва ли находятся силы, чтобы признаться самой себе в нестабильности своего состояния, а чтобы говорить об этом с кем-то другим, да ещё и принимать помощь - спасибо, не надо. Как-нибудь сами. — Ты не расстраивайся только, — Филипп предпринимает очевидно неловкую попытку сгладить впечатление от сказанного, но мне поддержка в данном вопросе не требуется. Не так уж силён урон. — Поправится она. Точно тебе говорю. — Я в порядке. Дед, видимо, не слишком близко со мной ещё знакомый, принимает эту фразу за чистую монету. — Только, можно тебя попросить? Бабке не рассказывай. Она-то надумает себе, будто Сэнди помирает где-нибудь. Киваю. Честно говоря, обсуждать этот вопрос с бабушкой я и не планировала. — Вот и хорошо. Мы продолжили работать так, будто ничего и не было. Об услышанном я почти не думала. Работать закончила раньше, чем Блейз. Понятия не имею, что было бы, если бы вместо него бабушке помогала я, но навряд ли ситуация бы улучшилась. Так или иначе, поговорить с ним удалось только перед самим так называемым «праздничным» ужином. Никогда мы в этом доме Новый год не праздновали, но, оказывается, недавних пор родственники завели традицию хотя бы ужинать в новогодний вечер в роскоши, мол «для подведения итогов». Судя по энтузиазму Филиппа, инициатива исходила исключительно от бабушки, потому что муж ее просто с удовольствием ушёл бы спать, без всяческого шика. — Машины? Ты разбираешься в машинах? — это первое, что я спросила у друга, когда тот появился на пороге комнаты. Из всего того, что мы обсуждали с дедушкой, именно данный факт действительно меня поразил. Маги, тем более, чистокровные аристократы, плюются и морщатся при одном упоминании о магловских изобретения, а разъезжать на машине и вовсе у них считается до крайнего бессмысленным и глупым занятием, ведь есть трансгрессия и, в крайнем случае, мётлы. Хотя, если так подумать, меня уже не должна впечатлять обособленность Забини от остальных слизеринцев. А впечатляет ведь. — Ну да. — испанец улыбается и проводит рукой по голове с коротко стриженными тёмными волосами. — Не настолько сильно, как может показаться. — Какой же ты магл, Блейз Забини. Слизеринц качает головой: — То, что я интересуюсь магловской культурой не делает меня маглом. — Как посмотреть. Я вот магами интересуюсь - и сама маг. С недавних пор. — улыбаюсь, складывая руки на груди. — Ты ими не интересуешься. — Я им являюсь. — Это не одно и тоже. С интересом склоняю голову. По Блейзу невозможно определить, нравится ему данный диалог, или нет. — Почему? — Ты им являешься, но они тебе неинтересны. В принципе, так и есть. Ответить на это нечего. — Ладно, так тоже можно, — я прохожу мимо друга к выходу из комнаты, на пороге оборачиваюсь, в целях повлечь его за собой. — А теперь, предлагаю спуститься попробовать все то, с чем ты там бабушке напомогал. А потом я устрою тебе допрос, потому что мне страсть как интересно, как все это проходило, потому что едва ли бабушка когда-нибудь допускала хоть одного мужчину до готовки. — Значит ли это, что она считает меня не мужчиной? — Не знаю. Наверное, да. Пойдём уже. За ужином дед научил Блейза играть в блошки - меня учил, когда мне было шесть, и каждый раз, когда я после этого приезжала к ним в деревню, мы обязательно играли как минимум одну партию вечером. Игра заключалась в том, чтобы закидывать в коробку маленькие кружочки с помощью больших. Для Забини столь магловские развлечения были в новинку, но на лице у него отражался только искренний интерес, поэтому дедушка не сдавался, пока не убедился, что испанец тотально вникнул в суть игры. Впрочем, правила были нетрудные, поэтому тот быстро их освоил, а к концу вечера на его счёту даже лежало две победы. Что касается блюд, в приготовлении которых, как нам пообещали, поучаствовал сам Блейз Забини, особой оригинальностью они не отличались - ужин был примерно того же масштаба, что и в день, или, лучше сказать, в ночь, нашего приезда сюда. Уточнять, конкретно что, где и как тут трогал слизеринец я не стала, но это не значит, что я не спрошу его об этом позже. В остальное время все разговаривали. За ту неделю с небольшим, что мы провели здесь, я и забыла, что сомневалась в этой поездке. Ещё больше благодарна себе, что пригласила лучшего друга. Без него я, конечно, сама бы разговаривала вечерами с дедом, сама бы помогала бабушке на кухне, но, в большей степени, сама бы сидела в гостевой комнате наверху и безвылазно читала, параллельно мучаясь от недосыпа даже в каникулы. А с Блейзом все по-другому. С ним, между прочим, всегда все было по-другому. Нет, конечно, от недосыпа я до сих пор мучаюсь, но в основном, пребывание здесь я бы ни за что не назвала скучным. После небольшого внезапного празднования, мы помогли бабушке убрать со стола. Поднимаясь к себе наверх я подумала о том, что, может быть, сегодняшняя ночь будет другой, и мне наконец не придётся просыпаться от давящего на горло собственного крика. *** Я иногда слишком много думаю. И слишком много надеюсь. Когда сон наконец-то соизволил посетить мое сознание, стало понятно, что нагрянул он не один, а в компании ужасающих сюжетов. Их он мне планирует показывать в течение той пары часов, которые я, возможно, выдержу, не проснувшись. Снова кошмары, короче говоря. Уже не удивляет, но и привыкнуть к этому я не успела. Есть подозрение, что это невозможно. Краски перед глазами сгущаются, даже несмотря на то, что держу я их закрытыми. Я снова в какой-то пустой комнате, вокруг снова звенящая тишина. «Снова», потому что примерно то же самое снилось мне около недели назад. Кто-то трогает меня за плечо и я, по традиции, оборачиваюсь, хотя и понимаю, что можно было бы этого не делать. Вижу знакомые лицо, от которого внутренности поджимаются, а в горле образовывается масштабный ком. Он что-то говорит, но, кажется, что-то настолько банальное, что я и не слушаю. Француз склонияет голову, темно-русые волосы аккуратно спадают на его белое лицо, а стеклянно-голубые глаза просачиваются прямиком в душу, минуя всяческие внешние оболочки. Сказочно красив, на самом деле. Жаль, ровно настолько же ужасен. Разговор у парня занимает немного времени, потому что уже через пару минут он хватает меня за запястье, резким и абсолютно небрежным движением притягивает к себе, так, что наши лица оказываются на расстоянии вытянутого указательного пальца, и смыкает ладонь на моем горле. Давку при этом я ощущаю вполне реальную, словно я и впрямь сейчас душу сама себя в кровати, параллельно с картинкой во сне. Для реалистичности, видимо. — Эсми. — откуда-то слышу свое имя. Спасибо, что напомнил, как меня зовут, очень учтиво с твоей стороны. Я бы хихикнула, был бы у меня доступ к кислороду. — Эсми. — ещё раз. Я чувствую чужую руку на своём плече, что весьма странно, потому что руки Густава сейчас немного заняты. Кто-то слегка потряхивает меня за него, словно проверяя, жива я или нет. Тряска становится сильнее по мере того, как сдавливаются пальцы Флоберга у меня на шее. В глазах начинает темнеть, я глупо хватаю ртом воздух, параллельно пытаясь отбиться от парня, даже не из-за особенного желания жить, сколько из-за рефлекторного инстинкта самосохранения. — Хватит. — снова звучит голос, почему-то, откуда-то сверху. Действительно, хватит. Все мои последующие воображаемые телодвижения были прерваны неожиданным рывком моего туловища наверх, что удивительно, совершённым не мной. Я, можно сказать, вынужденно открываю глаза, и, наткнувшись только на тяжелую пустоту вокруг, бессмысленно промаргиваюсь и оглядываюсь. Осознание того, что я нахожусь в гостевой комнате в деревни у бабушки и дедушки занимает какое-то время. — С добрым утром. — снова доносится знакомый голос, но на этот раз, кажется, не сверху, а справа. Я резко оборачиваюсь, подозревая, что все это - часть кошмара, и шоу ещё не окончено. Каково же было мое удивление, когда все, что я увидела - это был, стоящий на коленях возле моей кровати и опирающийся локтями на матрац, Блейз Забини, освещаемый скромным лунным лучиком. Голову парень заинтересовано склонил в сторону, словно наблюдает за какой-нибудь занятной зверюшкой в зоопарке. — Ты как? Я, все ещё не до конца смирившись с фактом существования реального мира, с отчаянным рвением касаюсь руки Забини, словно желая убедиться, что он настоящий. Убеждаюсь, когда слизеринец понимающе перехватывает мою руку и вкладывает в свою. — Нормально. Пить хочу. — голос у меня хрипит, словно я не использовала его года три. Испанец кивает и тянется к графину на тумбочке. — Ты знаешь, что произошло? — параллельно выясняет он у меня. — А что-то произошло? Блейз протягивает мне стакан полной необходимой жидкости. — Ты крикнула. Не настолько громко, чтобы разбудить весь дом, но достаточно, чтобы разбудить меня. Выдыхаю, тут же залпом осушая стакан. Какой-то частью сознания отмечаю, что заспанным друг не выглядит. — Прости. — Да ладно, переживу. Так что случилось? — Все нормально. Неприятный сон. — А, — Блейз наклоняет голову вниз, кидает на меня взгляд из разряда «сказки-мне-не-рассказывай». — Такой неприятный, что ты решила на него на кричать? — Ну да, — пожимаю плечами. — А вдруг он бы испугался и убежал? — Это я бы испугался и убежал, — Забини, хихикая, разворачивается ко мне спиной, лицом к окну, усаживаясь на пол и упираясь лопатками в бок кровати. — А родственники твои испугались бы и прибежали. Недолго думая, я сползаю за ним. Теперь мы оба, вместо того, чтобы вдвоём сидеть на мягком тёплом матраце, или хотя бы на кушетке, сидим на полу, я - подогнув колени, он - вытянув ноги во всю длину. Полоска лунного света пробивалась сквозь неплотный тюль, отбрасывая бледные тени на деревянные полы. В принципе, это было единственное освещение. Я откидываю голову, втягивая носом воздух так, словно до этого мне его страсть как не хватало. Хотя, в принципе, правда в этом есть. — Расскажешь? — интересуется Забини. Глаза мои устремлены в потолок, но я точно знаю, что он на меня смотрит. — О чем? — Это же не просто неприятный сон, верно? Я молчу. Забини тоже. Не давит. Вдруг, видимо, устав от непосредственной тишины, слизеринец довольно резким движением поворачивает ко мне голову, чем привлекает мое внимание, так что приходится на него посмотреть. — Ты ведь давно плохо спишь. — он не спрашивает - утверждает. Испанец, не дождавшись ответа, без предупреждения встаёт с места. Сначала мне кажется, что он собирается просто напросто выйти из комнаты, но, к моему удивлению и, безусловно, облегчению, он проходит к своей сумке. Я заинтересовано слежу за его силуэтом, роющимся в недрах собственных вещей. Что он там, интересно, планирует найти в такой час? Когда Забини возвращается, в руках у него поблёскивает маленький красный флакончик, во всю отражая нескромные богатства лунного света, пробивающего сквозь окно. Флакон размером с пол пальца, с заострённым донышком и стеклянной пробкой. Знакомая вещица. — На, — он кидает ее мне, не дойдя до своего места, что, между прочим, является весьма недальновидным решением, ведь с каких это пор я отличаюсь особо выдающейся реакцией или ловкостью? Хотя, на удивление, в этот раз флакон я ловлю. — Опять та штука для сна? — скептически приподнимаю брови. — Такие «штуки» зельями называются. «Умиротворяющий бальзам», если забыла. Не забыла. Мадам Помфри, под строгим надзором Блейза Забини, выписывала мне эти финтифлюшки какое-то время назад. Тогда они помогли, но сразу после я благополучно забыла об их существовании. Привыкла к мысли, что способна сама засыпать без лекарств. Оказывается нет, не способна. — Ты их специально для меня по всему миру таскаешь? — ухмыляюсь, не зная, на какой ответ рассчитываю. Если «нет», то как же он все это объяснит? На кой черт он тогда притащил их в деревню? Как будто знал, что случится. Забини смотрит на меня как-то особенно тяжело и вязко, медленно возвращаясь обратно в сидячее положение у кровати. Слишком серьёзный у него взгляд, слишком непохожий на простую догадку. — У тебя ведь кошмары, да? — как-бы мимолетно уточняет он. Я ему об этом не рассказывала, но такие доводы от моего друга меня уже не удивляют. Он всегда каким-то образом знает абсолютно все. — Ага, — невыразительно отвечаю, посильнее натягивая белую ночнушку на колени. На полу сидеть прохладно, но вставать не хочется. Вот такое вот загадочное проявление юношеского максимализма, и чего-то там ещё. Забини кивает - на мой взгляд, слишком понимающе. — У меня тоже. — внезапно выдаёт он, и все внутри у меня холодеет. Так. На самом деле, мысль о том, что он привёз сие «снотворное лёгкого действия» для себя безусловно проскальзывала у меня в голове, но я с критической скоростью ее отгоняла. Уж слишком оно нереалистично: чтобы Забини, да страдать вообще от чего-либо? Ладно, может быть, мы говорим о разного рода кошмарах. — С каких пор? — спрашиваю. Блейз неопределённо поводит кистью в воздухе: — Не уверен. С урока с боггартами, вроде. А вот это уже точнее. И интереснее. — Ага, — киваю, пытаясь скрыть гложущее меня удивление. — То же самое. Очевидно, кошмары все-таки идентичны. Неужели я тут не одна все это время мучалась с тем чертовым французом? Если так, то почему же Забини ни разу об этом не упоминал? Хотя, что уж там, он вообще редко рассказывает о проблемах, если они у него. В любом случае, почему это меня подобные ночные приключения каждый раз буквально переламливают пополам, уничтожая мою личность, с корнем вырывая душевную гармонию, и заставляя искренне ненавидеть наступление темноты, потому что за ней идёт потенциальное время для сна, а Блейз каждое утро, как ни в чем не бывало, встаёт на завтрак, практически не засыпает на уроках, и ещё умудряется при этом фантастически выглядеть? Может, все-таки разная у нас степень кошмаров? А может у него просто нормальная психика. — Эта штука, — Забини кивает на флакон у меня в руке. — Единственное, что помогает. Сплю, как убитый. Без снов, конечно, вообще никаких, но оно, наверное и неплохо. По-другому я не сплю вообще. В принципе, последний вопрос отпал - мучился он недолго. Так уж повелось, что, хоть в умственном плане мы эквивалентны, общий уровень развития, интеллект и обширное мышление у испанца, видимо, в нашей паре доминирует. Иначе я не знаю, как объяснить тот факт, что он, при появлении проблемы, просто пошел, и практически сразу отыскал решение, чтобы лишний раз не страдать, в то время как я, вот уже Мерлин знает сколько, просыпаюсь от удушливых криков, застревающих в горле, категорически отказываясь от какого-либо лечения. Конечно, осознание того, что в столь юном возрасте тебе уже необходимо какое никакое, а психологическое вмешательство в собственные мозги не сильно ублажает мое эго, но, какая к черту разница, когда речь идёт о здоровье? Разве не так? Я сжимаю зелье в ладони, не решаясь поднять глаза на слизеринца. Наверное, стоит наконец поделиться тем, что тщетно искало выхода все это время. — Я устала от него. — на выдохе выпаливаю. Сам звук произнесённого имени Густава Флоберга вызывает неровную дробь холодных мурашек по моей спине, в совокупности с желанием заткнуть уши и убежать, а учитывая то, что единственное место, где я слышу данное имя - это моя собственная голова, возникает необходимость убеждать от самой себя. С удовольствием бы сделала это, между прочим. — От кого? — спрашивает Блейз. — Флоберг. — якобы незаинтересованно выдаю, приложив титанические усилия к тому, чтобы не скривиться. Забини поднимает брови. Я, в принципе, этого не вижу - взгляд мой до сих направлен на симметричную драпировку окна, но чувствую. — Тебе снится тот француз? Настало мое время вопросительно вскидывать брови. — Да. А тебе нет? — Нет. Забини издаёт глухой смешок, словно хоть что-то есть в этой ситуации забавное: — Сны-то, я надеюсь, дозволительного характера? Он издевается? Что за вопрос, конечно издевается. — Ну, если сны, в которых меня то душат, то придавливает стенами, то закалывают ножом, и прочее - это дозволительно, то да, можешь не волноваться. — отвечаю, как-бы обиженно поправляя ажурные края ночнушки. — Да, вполне, теперь я спокоен. Закатываю глаза, как в старые добрые. — Ты невозможен. Блейз не обижен и даже не задет: — И бесконечен. — К сожалению. — Ой ли? Устало откидываю голову назад, едва ли не влетев затылком в деревяшку. Конечно, никакого сожаления на этот счёт у меня нет. Не на счёт деревяшки, а на счёт перманентной бесконечности Блейза Забини. Неплохой он человечек, знаете ли. Близкий. — Ну дай повыпендриваться. — Не дам. Это моя прерогатива. — отрезает друг. — С каких это пор? Мулат пожимает плечами, словно озвучивает какой-нибудь очевидный факт, вроде «небо голубое, а вода мокрая»: — С древних. Так заложено пророчеством. Я хмыкаю против своей воли. Слово «пророчество» вызывает у меня довольно забавные ассоциации. Помню, как на втором курсе однажды внезапно очнулась в каком-то подземелье. Потом там был вот этот громогласный спектакль с Поттером, младшей Уизли, так называемым Томом Реддлом и какой-то огромной ящерицей. Это был жутковато, но меня, как можно заметить, не травмировало - я почти не вспоминаю об этом событии. Помню только, что этот самый Том что-то рассказывал о пророчестве. Без понятия, о чем речь, но звучало масштабно. А ещё про него говорил Густав. Ход мысли мгновенно обрывается. Забавно, в сколь, все-таки, случайном порядке человеческая психика определяет, какие события оставят на ней след, заставляя вспоминать их и прокручивать в голове всю оставшуюся жизнь, а какие пройдут абсолютно бесследно. — А тебе-то что снится? Лицо Забини тут же меняется, но не сильно - он изо всех сил цепляется за своё привычное апатично-отстранённое выражение, также, как и Малфой за саркастичную улыбку, Дафна за добрый взгляд и я за абсолютное внешнее спокойствие, когда рядом со мной стоит кто-то вроде Седрика Диггори. Хотя, по сути, нет никакого «кого-то вроде». Только Седрик Диггори. Спасибо хоть на том, что такие товарищи у меня в единственном экземпляре. И тем не менее, вот такая вот команда лицемерных слизеринцев, которые, как бы ни хотелось этого признавать, врут, в первую очередь, сами себе. — Люди. В плащах черных. — мулат отвечает как-бы нехотя, будто я информацию из него тисками вытягиваю. Возможно, это потому что он понимает, что если не расскажет сам, то я и правда применю тиски. — Пожиратели? — аккуратно уточняю. Я помню, что именно в них и превратился боггарт моего лучшего друга. Мой — в Густава. Соотвественно, кто что увидел, то тому и снится. Забавная закономерность. Занимательная. — А ты про них откуда знаешь? — Забини немного резковато поворачивает голову, устремляя на меня заинтересованный, почему-то слегка осуждающий взгляд. Как ни странно. — Малфой рассказал. — на удивление, отвечаю честно, не утруждая себя придумыванием какого-нибудь двойного дна. Поразительно. Давно такого не было. — И что за вопрос вообще? Как будто я не живу в магическом мире третий год. Не могу что ли быть в курсе таких вещей? Блейз старательно пропускает мимо ушей мое последнее возмущение, фокусируя внимание только на первой фразе: — Неплохие у вас с ним беседы. А больше он тебе там ничего не рассказывал? — слизеринец издевательски хмыкает, словно уличил меня в чем-то. — Конечно. Все твои секреты постыдные выдал. — Какой ужас! Они, вообще-то, предназначались только для него... — он сфабриковано удивляется и прикрывает ладонью рот. — Никому нынче нельзя доверять. — И что же, теперь все узнают, что по ночам я… — продолжает друг обреченно. — Хватит уже. — обрываю, поскольку не обладаю даже толикой желания знать, что там Забини делает по ночам. — Вот и правильно. А то я фразу до конца не придумал. Ясно. Ничем он и не занимается. Спит, очевидно, в отличии от меня. — Ну и что с этими Пожирателями? — А что с Густавом? Банальный вопрос - банальный ответ. — Я рассказала уже. Постоянно появляется во снах и то пытается меня убить, то просто свести с ума. Слизеринец понимающе кивает. — То же самое. Только с Пожирателями. Отлично. Условились на том, что оба тут страдаем от каких-то психических отклонений уже Мерлин знает сколько времени, ничего друг другу не рассказывая. Лучшие друзья. Образец доверительных отношений. — Как думаешь, — внезапно для самой себя задаюсь вопросом. — Почему ни один из нас не поделился этим друг с другом? Забини смотрит на меня так, будто я заговорила на иностранном языке. Оно и понятно - обычно я о чем-то подобном, житейско-философским может быть, и думаю, но уж точно не озвучиваю. Предпочитаю жить по принципу «гори оно все синим пламенем». — У тебя и своих проблем хватает. — наконец отвечает парень. В принципе, я думала примерно об этом же. — И что? Это абсолютно не значит, что ты не можешь рассказать мне, что там у тебя происходит. Резонно? Резонно. И все равно звучит натянуто. — Может быть. Мне извиниться? Пожимаю плечами: — Как хочешь. — Извини. — Ты тоже. Мы переглядываемся, ненадолго замерев в таком состоянии, глядя друг другу в глаза, а потом одновременно разражаемся искренним, но, увы, негромким смехом - время суток не позволяет. Я узнала то, о чем никогда и ни за что бы не подумала. Забини, привыкший спать по пятнадцать часов в сутки, всегда умудрялся выглядеть свежим и полным энергии, даже если на самом деле спал не больше меня. Даже сейчас, посреди ночи, он совершенно не выглядит сонным или заспанным, в отличии, уверена, от меня. Возможно, он и не спал вовсе. И, быть может, именно по этой причине он слышал наш утренний разговор с бабушкой. — А ты уверен, что я тебя разбудила? — не то, чтобы я сомневаюсь в своём лучшем друге, но только всплывшие подводные камни заставляют слегка поразмышлять на счёт абсолютности доверительных отношений в данном союзе. — А как иначе? Даже не знаю. — Можно ли разбудить человека, который и не спал? — произношу задумчиво и, надеюсь, что весьма двусмысленно. По лицу парня поняла - угадала. Он и не засыпал. Сегодня точно, а, возможно, ещё и вчера. — И почему же ты тогда сам не выпил своё волшебное зелье? — задаю вопрос в пустоту, не получив ответа на предыдущий, потому что в устной форме он мне и не нужен. Забини хмыкает и опускает голову: — Веришь, нет, а я за ним и шёл. Не рассчитал, подумал, что из-за смены обстановки и сны успокоятся, поэтому взял только одно - на всякий случай. Вот как. Инстинктивно протягиваю колбу другу, в глубине души действительно желая, чтобы он ее забрал. Это его. Он позаботился о том, чтобы не страдать. Я - нет. Заслужила. — И зачем же ты отдаёшь его мне? — Тебе нужнее. — Едва ли. — Я серьезно, — он осторожно отводит мою руку, не отводя взгляда от моего лица, наверняка пользуясь сейчас всеми возможными техника и убеждения. — Мне не так тяжело. У меня ни панических атак, ни криков по ночам. Я лекарство-то стал пить, просто потому что надоело не высыпаться. Стойкое предчувствие, пускающее корни где-то под кожей, не давало слепо поверить в сказанное, навязчиво пульсируя однозначной мыслью, что парень бессовестно, но благородно врет. То же самое предчувствие уверяло, что разубедить его не получится, и бальзам он обратно не примет. — Может, пополам? Слизеринец качает головой. Клянусь, если он продолжит пререкаться, я съем его во сне. Это официальное заявление. — Не получился. Для эффекта нужна полная доза. — Я не выпью, Блейз. — Не то, чтобы я тебя спрашиваю. Кладу бальзам на пол между нами, уже из принципа. Я правда не планирую отнимать у Забини лекарство за которым он, извините меня, шёл. Если он опять не соврал, конечно. — Эсми. — вот я и вывела его на предупреждающий отцовский тон. Держится он обычно не долго, но звучит угрожающе. — Что? — Ты невозможная. Приятно. — И бесконечная? — Абсолютно. Сожалений по этому поводу парня тоже не наблюдается. Ещё бы, если уж на то пошло, наблюдались. — Что будем делать? — спрашиваю. Два «бесконечных» товарища - это конечно неплохо в теории, но вряд ли также хорошо на практике. — Не находишь странную взаимосвязь в том, что нам обоим снятся боггарты? — выдает он вместо ответа. — Нахожу. Но если ты серьезно планируешь в такой час в этом разбираться, то я лучше пойду поспать попробую. — Ладно. — Забини, не желая заканчивать разговор и зная, что уснуть ни одному из нас здесь точно не получится, заинтересованно посмотрел на окно и сузил глаза. Через секунду лицо его приобрело слегка отстранённое выражение, будто в его планы не входило то, что я это замечу. Я, каким-то образом, тут же догадываюсь, чего он хочет. — Оно не открывается. Запаяно. — А с чего ты взяла, что я хочу его открыть? — выкидывает он с упреком, словно я не впервые отношусь к нему с предубеждением и ему это порядком осточертело. — А зачем ты с такой надеждой на него смотришь? Слизеринец сдаётся, в принципе, особо и не боровшись. — Не против одной авантюры? — хитро спрашивает он, сверкнув чёрными блестящими глазками. Отмечаю, какими живыми искрами в них отражается Луна. — Какой ещё авантюры в такой час? На самом деле, ночь, может быть, была и не глубокая. Час, два? Кто знает? В любом случае, до рассвета ещё явно далеко - темнота на улице густая, тягучая, без сомнения зимняя. Забини снова решил вместо ответа совершить какое-нибудь эпатажное действие, так что он просто встал, благополучно меня проигнорировав. Очень приятно. Парень снова подошел к своей сумке, и на этот раз рылся там чуть дольше. Видно было, как рука его проскальзывает к самому дну, что-то старательно пытаясь ухватить. Запрятал. Наконец, он извлекает из какой-то неизведанной преисподней знакомую мне коричневую коробочку. — Если мы сейчас абсолютно аккуратно, не создавая лишних шумов и суматохи выйдем на крыльцо? Смешно. — Там холодно. Если ты не заметил. — бесцветно констатирую, смотря на парня, как на городского сумасшедшего. Очевидно, я недалеко ушла от правды. — А у тебя одежды нет? Вот незадача. Надо было в честь Нового года ещё подарить. — неожиданно съязвил Забини, а я задумалась, не является ли это упреком в сторону того, что он купил мне обувь, как, между прочим, потом оказалось - на свои деньги, дедушкины сбережения благополучно вернув владельцу. Я его, к вашему сведению, обеспечивать себя не заставляла. — Подаришь в следующий раз, не волнуйся. — не подавая виду парирую. Ладно, Мерлин с ним. — Одевайся тогда, чего встал-то? Забини одаряет меня скромной, но довольной улыбкой и тянется к уличным вещам. Я нехотя встаю, размышляя над тем, можно ли просто нацепить пуховик поверх ночнушки и не распространяться на нечто большее. Да, будет явно свежо, но ведь мы не в двухдневную экспедицию собираемся, а лишь пару минут посидеть на крыльце, пока Блейз успокаивает свои шаловливые подростковые нервы крайне не подростковой дозой никотина. В конце концов, так и остаюсь, в чем была. Забини тоже особо не выряжался, нацепив очередной растянутый свитер - возможно, даже мой, - и оставив низ из темных пижамных штанов. Очень странное решение, учитывая то, что именно ноги на холоде как раз будут под ударом, в большинстве своем. Хотя мне ли в такой ситуации критиковать? На удивление успешно проскальзываем вниз, ни одна половица лишний раз не скрипнула, выдавая наши антагонистические замыслы. В прихожей одеться было сложнее - зимние дутые пуховики вообще априори не самая бесшумная вещь, но так как все действо происходило на первом этаже, а Сара с Филиппом спали на втором, задача автоматически упрощалась. Дверь открыли уже не думая о том, что можем кого-то разбудить, с громким характерным свистом старых петель. Черт с ними. Поймают, значит, не судьба. На улице оказывается слегка теплее, чем ожидалось. Безмерно довольная этим фактом, сажусь на верхнюю ступеньку крыльца, периферическим зрением замечая, что то же самое совершает Блейз. Он, по традиции, достаёт сигарету из пачки. — А закуривать как будешь? Палочкой воспользоваться нельзя - мы вне Хогвартса. Но, на удивление, слизеринец кинул на меня взгляд из разряда «я-не-пальцем-деланный» и выудил из кармана небольшой спичечный коробок. — Это откуда? — Позаимствовал у вашей кухни. Выкрал, значит. — Когда? — В первый день. А, вот оно что. А я, ни разу не застав друга за подобным грехопадением за все наше пребывание здесь, так уж было и поверила, что он и вправду воздерживается от курения и скоро вообще выйдет совершено здоровым и независимым человеком. Но нет. Нашёл лазейку. Ещё бы, он же со Слизерина. Забини чиркает спичкой по боковине коробки, тут же отдаёт последнюю мне, чтобы не кидать на припорошенное снегом крыльцо, зажимает сигарету в зубах и подносит к кончику крохотный огонек. Я какое-то время назад имела честь наблюдать за этим процессом практически каждый день, но все ещё не привыкла. — Какие бы там тебе Густавы ни снились, — наконец произносит он, как основоположник диалога. — Деревня тебе на пользу. Выглядишь лучше. — Ну спасибо. Комплимент сомнительный, если честно. — Я не к тому, что обычно это выглядишь плохо, а к тому, что здесь ты здоровее. Все ещё не очень, но допустим. — Ты-то всегда одинаково выглядишь. По какой-то причине. — Я вообще-то кое-что пью для этого. Кстати обо всяких медикаментах: — Ты сказал, что «Умиротворяющий» - это единственное, что тебе помогает, но он ведь слаб по действию. Ты пробовал что-нибудь другое? — я опираюсь локтями себе в колени, чувствуя, как лёгкий ветер обдувает голые ноги. Забини хмыкает: — Я с «другого» и начал. Слишком сильные. Без них не уснёшь, с ними не проснёшься. То есть вы хотите сказать, что помимо того, что Блейз намеренно заставлял меня принимать самое слабое из своей категории лекарство ради моего же блага, поскольку знал, с чем я столкнулась, так ещё и до этого провёл целую экспертизу, по поводу того, что мне лучше предложить? Понятное дело, проводил он ее в основном для себя, но ведь, если бы расследование не увенчалось успехом, я бы от этом никогда и не узнала. Неожиданно для самой себя, в голос смеюсь. Друг одаряет меня сдержанной улыбкой и непонимающим взглядом. С таким выражением обычно на какую-нибудь Трелони смотрят все, у кого имеется хоть частичка адекватности. — Что? — Ничего особенного, — отмахиваюсь. — Просто заметила, что даже тут мы тонем вместе. По лицу видно, что он согласен, только вот смешным это ему не кажется. Да и мне тоже. Это я так, от безысходности. — Хочешь серьезно утоплю сейчас? — наконец спрашивает парень. — Давай. — отвечаю бесстрашно, поскольку подозреваю, что о физическом воздействии речи не идёт. По крайней мере до тех пор, пока он не докурит - черта с два он прервётся. Да и топить тут негде. — Как там Седрик? А, нет, оказывается, есть где. Я сначала думала промолчать, чтобы друг подумал, что я умерла может, или меня ветром сдуло. А то, что я сижу у него ее перед глазами не так важно - какое-нибудь объяснение этому я придумаю. — Считай, мой труп всплыл на поверхность, его достали и похоронили. С громким конечным «Буль». — Грустно. — А то. — отворачиваюсь. Я все понимаю, но при столь душевных и приятный разговорах столь личные и некомфортные вещи можно и не затрагивать. Для разнообразия. — Почему ты не хочешь об этом говорить? — парень отводит сигарету от лица. Звучит так, будто он обвиняет меня в недоверии. Возможно, так оно и есть. — Мне неприятно. — А находиться с Диггори тебе тоже неприятно? — Нет. — Тогда почему ты не стесняешься там, но стесняешься здесь? Не то, чтобы я там не стеснялась, если уж на то пошло. — Почему тебе это интересно? Глупый вопрос. Понятно, почему. Сплетни, новости, и все такое. Я уж было собиралась получить заслуженное игнорирование своего вопроса, как вдруг, кажется, у Забини находится другая причина: — Я понимаю, что это прозвучит абсурдно, но всё-таки. Если Диггори окажется для тебя опасен, ты вряд ли это заметишь, — он прерывается на затяжку. — А вот я могу. Я пару секунд перевариваю услышанное. У меня очень много вопросов к данному высказыванию. — Диггори? Опасен? — знаю, что голос у меня возмущённый. В принципе, так и было запланировано. — Я сказал, что прозвучит абсурдно. Но мы никогда не можем быть уверены. — Он буквально синоним слова «добро» и ты не можешь с этим не согласиться. — Ты знаешь его пару месяцев. — По людям видно, когда они невинны, как одуванчики. — Не всегда. Я сдвигаю брови, искренне недовольная тем, что Блейз что-то там решает за меня. И уж тем более за человека, которого он видел два раза в жизни от силы. Немногим больше, чем я, кстати, но основания у меня, всё-таки, повнушительнее. — И почему же я не смогу распознать в нем «опасность»? Он пожимает плечами: — Ты влюблена. — сухо констатирует, словно это какой-то общедоступный факт. — Нет. — Ладно, — соглашается, но нехотя, будто разговаривает с капризным ребенком. — В любом случае, он тебе нравится. Я чувствую, как кровь стремительным потоком отхлынула от лица и в области груди что-то запульсировало ритмичными ударами с огромной скоростью. Без понятия, откуда такая реакция на слова лучшего друга. Это ведь просто банальное предположение, которое я от него слышала уже сотню раз. Единственное отличие, наверное, в том, что в этот раз он и не предположил толком - он обналичил ту неприятную правду обо мне, которую я ещё сама не признала и признавать в ближайшее время не собиралась. — Поэтому на кое-какие вещи ты можешь сейчас закрывать глаза, — продолжает он как ни в чем не бывало. — Я просто хочу быть рядом, если что-то случится. Будешь осуждать меня за это? Мило. Но над подачей нужно поработать. — Не надо выставлять меня виноватой. Если что-то случится - не переживай, я, так уж и быть, тебе сообщу. На удивление, друг абсолютно уверенно качает головой и прикладывается к сигарете: — Не сообщишь. Этот разговор меня порядком напрягает. Мы не повышаем тонов, по понятным причинам, но атмосфера все равно нагнетается. Давит. Возможно, мне нужно больше доверять Блейзу. Никогда не думала, что скажу нечто подобное - всегда была уверена, что уж этот человек точно знает обо мне все. Даже то, что я ему не рассказывала. Тем не менее, я так крепко держалась за все эти «запретные» темы в наших разговорах, что не успела подумать, а есть ли в них, собственно, смысл. — Я не делюсь с тобой новостями о Седрике не потому что не хочу, чтобы ты был в курсе, — опускаю голову, всматриваясь в плотный слой снега на земле. — Вернее, это одна из причин - ты ведь обязательно начнёшь парад остроумных шуток, но она не основная. Забини кивает. То ли знал уже, то ли просто смиренно принимает к сведению услышанное. Черт его пойми. — Я к тому, что это не значит, что я тебе не доверяю. — Я понимаю. Но что тогда? Больше чем уверена, что все ответы он уже знает, просто в очередной раз решил дождаться их от меня. Мне сложно формулировать мысли, когда они касаются столь трепетной темы. Я ведь и наедине с собой об этом не размышляю, прямо-таки запрещаю себе. Вспоминать, прокручивать в памяти - табу. Будто бы это слабость какая-то, или недостаток. — Пройдёмся, может? — пока я пыталась сконструировать более менее вменяемое предложение, первая сигарета у слизеринца была благополучно выкурена и, видимо, заняться ему было больше нечем. — Не то, чтобы мы одеты по погоде. — Мы ненадолго. Ага. Примерно также мы говорили, когда на крыльцо собирались выглянуть. — А куда тебе ходить здесь? В сад по сугробам? Я перед выходом даже о носках не позаботилась, так и занырнув в новые ботинки босыми ногами, так что на такие экстремальные аттракционы, как ходьба по сугробам я не готова. Забини пожимает плечами: — У вас калитка несложно открывается. — Ты предлагаешь выйти со двора? — Получается, что так. Там хотя бы снег расчищен. Скептически склоняю голову; — На проезжей части, разве что. — По ней и пойдём, — парень кидает окурок в снег, а я задумываюсь над тем, стоит ли убирать его или, может, достаточно просто слегка закопать. — Машин-то нет. Задумчиво покусываю внутреннюю сторону щеки, размышляя над рациональностью поступившего предложения. Конечно, нет здесь никакой рациональности, но, может быть, минутка единения пойдёт нам на пользу. Не то, чтобы у нас недостаток этих «минуток» — вдвоём мы оказываемся постоянно, только вот это днём, а ночь - совершенно другая история. Хотя, у нас, по сути своей и сейчас «минутка единения», но идти при разговоре гораздо приятнее, чем просто сидеть. Как минимум потому, что в особенно неловких моментах можно законно отвести взгляд - на дорогу там, или на какое-нибудь чрезвычайно занимательное дерево. Наконец, я встаю, как-бы давая немое, но весомое согласие. Друг следует за мной. — Есть вероятность, что нам за это прилетит. — констатирую, но не слишком разочарованно. — Если узнают. Могут же и не узнать. Справедливо. Мы подходим к калитке, которая, в этот раз, под нежной рукой Блейза Забини открывается практически бесшумно, умудрившись даже не проскрипеть на всю деревню. — Что я говорил? — самодовольно отмечает испанец. — Много чего. — отвечаю сухо, будто я тут битый час убеждала Забини в маловероятности его успеха, но у него внезапно все получилось. Такого не было, но чувствую я себя все равно, почему-то, побеждённой. Мы проскальзываем на улицу, Блейз аккуратным движением прикрывает калитку, но не захлопывает, после чего оборачивается и шумно втягивает носом воздух, словно он тут хоть чём-то отличается от любого другого. Густая темнота безжалостно разгонялась светом уличных фонарей, натыканных по переулку редко, но метко. Те отбрасывали неровные тёплые полоски на безучастный гладкий снег, создавая жуткие и непропорциональные тени. Этот переулок напомнил мне Хогсмидский, только слегка победнее. И в другой компании. — Слава Мерлину, нет снегопада. — высказывается слизеринец. Обычно, после таких слов он обязательно начинается, но этот раз становится исключением. Я слегка толкаю друга в плечо, чтобы мы хоть как-то продвигались вперёд по относительно широкой, припорошенной снегом дороге. — Итак, — на секунду мне кажется, что Забини сейчас достанет ещё одну сигарету и продолжит акт безбожного пошагового самоубийства, но, на удивление, он всего лишь засовывает руки в карманы. — Ты говорила, что то, что ты не держишь меня в курсе событий о Седрике не означает, что ты мне не доверяешь. Память у этого товарища, к сожалению, тоже неплохая. — Говорила. — Но что же это значит ты не ответила. — Не ответила. В принципе, все предельно точно, даже придраться не к чему. — Ответишь? Улыбаюсь собственной мысли о том, что этот диалог больше похож на реплики каких-то актеров-комедиантов из ну уж слишком бюджетного фильма. Напрягать голову на выдачу какой-нибудь безусловно остроумной и оригинальной фразы мне сейчас не хочется, поэтому я просто решаю пару секунд помолчать и действительно обдумать ответ. Вероятность того, что Блейз просто забудет, о чем он спрашивал, и давать мне его не придётся, я тоже не исключаю. — Наверное, я боюсь. — наконец выпаливаю, когда чувствую, что пауза затянулась. Мы неспешно продвигаемся вдоль по проезжей части, с двух сторон от нас окаймленной неподвижными машинами, прикрытыми тонким слоем свежего снега. — Меня? — хмыкает слизеринец. Ещё чего. — Себя. — буквально выдергиваю эти слова из собственной гортани и с отвращением бросаю на землю между нами, будто смертный приговор. Чувствую, как саднит в горле. Блейз приподнимает бровь, но никаких уточняющих вопросов не задаёт, оставив раскрытие всяческих подробностей моей законной задачей. — У меня принципы всю жизнь были. А-ля устои всякие, собственная мораль. Кивает, потому что, чувствую, знает на собственном опыте. — Сама для себя решила, что мне это не нужно. — Это? — уточняет Забини. Я путаюсь, не зная, как описать сие явление одним емким словом: — Романтика? Не знаю. Просто все, кто в моей прошлой школе заговаривали об отношениях и симпатиях, тут же попадали в мой собственный лист людей не слишком большого ума. И это ведь действительно казалось резонным. Не поднимаю голову, охотно рассматривая снег под ногами. — А теперь я сама такая же. Глупо. — издаю приглушённый смешок, скорее от беспомощности, чем от веселья. Я не знаю, как смотрит на меня Блейз, но голос его звучит как-то слишком серьезно: — Я понимаю, о чем ты говоришь. Неужели. Решаю несмело продолжить тираду, чтобы слизеринец убедился, правильно ли он воспринял сложившуюся ситуацию и достаточно ли объективна его оценка: — У меня ощущение, что я предаю себя. Каждый чертов раз. Я пытаюсь свести это в шутку, пытаюсь отпустить ситуацию и не зацикливаться, но итоге возвращаюсь к одному и тому же. Оно делает меня слабее и немощнее. Он делает меня слабее. Он. И что самое ужасное, винить его за это у меня нет никакого желания. Забини смотрит на меня долго, оценивающе, потом испускает отчаянный вдох и наконец заговаривает: — Ты должна понимать, что эти устои ты придумала сама, — начинает он тоном учителя, разъясняющего какую-то до примитива легкую тему отстающему ученику. — Никаких правил на этот счёт нет нигде, кроме твоей головы, так что и нарушить ты их не можешь. Это как решить, что отныне ты можешь носить только красные вещи, а потом случайно надеть что-то желтое и убиваться по этому полжизни. — Может быть. Но это другое. Если ты просто наденешь желтую вещь вместо красной, тебе будет неприятно, но оно не изменит тебя изнутри. — А Диггори изменит? — Не столько Диггори, сколько просто факт его наличия. Я чувствую себя беспомощной. Все эти недоотношения заставляют меня так себя чувствовать. Беспомощной и жалкой. Как будто не могу сама со своими ощущениями совладать. Слизеринец интенсивно мотает головой: — Ты не понимаешь. Влюбленности как таковые не должны вызывать подобных эмоций. Они, вроде как, должны радость приносить и какое-то неописуемое блаженство, или вроде того. Дело в твоем отношении. Ты сама себе придумала, что если ты испытываешь чувства, то они ломают тебя и превращают в другого человека. Перестань их презирать - неприятный осадок уйдёт. Любовь не сделает изначально сильного человека слабым. Я молчу. Кто ему сказал, что я «изначально сильный» человек? — А ты заранее уверена, что это плохо и тебе оно не нужно, даже не попробовав. Если бы тебе дали два стакана с водой и сказали бы, что в одном из них вода отравлена, но выпить нужно обязательно, жидкость из обоих стаканов будет казаться горькой, даже если изначально тебя жестоко обманули, и никакого яда туда не подмешивали. — Что-то ты разошёлся на примеры. — Я сегодня художник. А тебе нужна помощь. Я безжалостно выгибаю собственные пальцы, толком не зная, что и ответить. — Поверь, ты не изменишься. С парнем или без - останешься такой же, и никакие Седрики, или ещё кто, тебя не сломают. Кого угодно, но не тебя. — парень подводит свою речь к логическому завершению. В груди разрастается какое-то странное терпкое чувство: то ли это душа жаждет облегчения после проведённого открытого разговора с лучшим другом, то ли это нарастающее сожаление касательно того, что я вообще осмелилась раскрывать рот на эту тему. — Глубоко. — даю неощутимой нотке иронии проскочить в собственный тон, чтобы Забини ни дай Мерлин не подумал, что меня действительно заставил задуматься его философско-психологический монолог. — Главное, чтоб основная моя мысль добралась до твоей черепной коробки, а остальное вторично. Дорога сворачивается по направлению к лесу, домики становятся все реже, а деревья появляются чаще. Количество фонарей, кстати, тоже уменьшается. — Он не присылал тебе писем? Кстати об этом. Скажу честно, каждый раз, когда я захожу в комнату, я молюсь всем существующим богам, чтобы на окне не сидела сова. Молюсь так искренне, с таким рвением, упрашиваю судьбу, чтобы он ни в коем случае не додумался мне писать. Не то, чтобы я не хочу от него ничего слышать. Смертельно хочу. До потери памяти - в этом, отчасти, и проблема. Но, в основном, меня гложет то, что на любое письмо нужно отвечать, а я понятия не имею, как это делать. Особенно, в случае с Седриком Диггори. Я не хочу игнорировать его и оставлять без обратного письма, но по-другому, боюсь, просто не получится. — Нет. — Почему? — Откуда ж мне знать. Вопрос «а почему же он мне, в общем-то, не пишет?» я и не ставила на повестку дня. Сейчас вот поставила, и стало даже как будто бы неприятно: почему это он за две недели даже попытки прислать мне весточку не предпринял? Хотя я вот, кстати, тоже ему не пишу. По понятным причинам. — А как думаешь? Пожимаю плечами: — Он с семьей. Возможно, ему не до меня. Праздники, все такое. — Вот в это я точно не верю. А я верю. Хочу верить. Очень, очень хочу. — Твое право. Блейз хмыкает: — А может, ему также страшно? Смешно. — Не делай такое лицо. Может быть, он видит, что тебе некомфортно, поэтому боится тебе писать. — Вообще-то он вполне в себе уверен. Особенно, когда целует меня, вот так вот просто, без каких-либо предупреждений, потому что ему так захотелось. И слава Мерлину - я ведь даже если захочу этого не сделаю. — Если ты, по твоему мнению, скрываешь свои эмоции, почему он не может скрывать свои? Ответом от меня выступает лишь недовольный прищур и общее выражение крайней степени презрения ко всему, что он говорит. Как-то Забини слишком досконально прав в последнее время, надо бы спустить паренька с небес на землю. — Не то, чтобы я спрашивала советов на этот счёт. — Если ты меня не услышишь, ты потонешь. И я за тобой, к сожалению, полезу. Спустить Блейза на землю не получилось, но зато я сама сейчас грациозно на неё спикировала. Чувствую себя уязвлённой, словно слизеринец сейчас не провёл мне дельную воспитательную беседу с парочкой рабочих советов, а просто потыкал палкой в открытую рану, причём только ради интереса: «закричит Эсми или нет?». С другой стороны, глядя на серьёзное и готовое помочь лицо парня, появилось желание быть с ним ещё более открытой, оголив вообще все, что спрятано в сознании, как минимум на эту тему. Без понятия, в каких целях, просто чтобы было. Чтобы он, как обычно, знал обо мне каждую мелочь, а я вот через кровь и пот выясняла, куда он пропадает после уроков. — Что это? — внезапно Блейз кивает куда-то вперёд, прямиком в кромешную темноту. — Если б я хоть что-то видела, я бы тебе сообщила. — Подойдём поближе - увидишь. Он хватает меня за рукав и буквально насильно тащит вперёд. Место о котором говорил Забини - конец нашей деревни и начало новой. Развилка вела либо в лес, либо в соседнее поселение, а впереди было простое замерзшее озеро. — Сходим? — спрашивает Блейз, можно даже подумать, что умоляюще. — На озеро? Ты на лёд что ли не смотрел никогда? Вспоминаю, что он из Испании и вопросы отпадают. В конце концов, а чем ещё сейчас заняться? — Ладно, пойдем. Но Забини не идёт. Он бросает на меня хитрый, провокационный такой взгляд, криво улыбается, снова смотрит на прямо. И бежит. Вот так вот нагло. Просто взял и убежал от меня. А я бегать не люблю - ни за кем-то, ни в принципе. Но делать, кажется, нечего, а то разбежится еще и угодит в неокрепшую воду. Доставать людей из-подо льда я люблю ещё меньше, чем бегать. Так что я на всех парах припускаю за ним. Ветер ударяет в лёгкие, обдувает открытые ноги и, что к стати, отгоняет от лица волосы. Неприятно, но пережить возможно. У развилки нет прямой тропы к озеру - вход прикрыт невысокими, но, между прочим, колючими зарослями. Блейз, при наличии определённой скорости разбега и пижамных штанов в качестве защиты, перепрыгивает их с лёгкостью, а вот мне эта задача даётся сложнее. Получив пару неглубоких царапин от сухих ветвей, я наконец оказываюсь на одной территории с другом. — Сколько я там тебя ждал? — Забини смеётся, уперевшись ладонями в колени и безудержно пытаясь отдышаться. — Два года? — Секунд десять. — поскольку прыгать мне не пришлось, отдышки у меня нет. — Ну, я округлил. Осматриваюсь. Это место для меня не ново, но посещала я его до этого только при свете дня. Берег не слишком просторный - метра два, не больше, - вокруг из-под снега торчат страшные иссохшие растения, какие-то ветви и палки со всех сторон грозились исцарапать тебе лицо, ноги или, на крайний случай, душу. Вся территория водоема надёжно окольцована жуткими расплывчатыми силуэтами огромных осин. Предполагаю, даже звук они не пропускают. — Дед называет это своим «местом силы». На деле, они просто раньше устраивали здесь пьянки с мужиками из соседних деревень, а-ля «на нейтральной территории». Может и сейчас устраивают, не знаю. — Сильно. — подтверждает Блейз, наконец распрямляясь и одергивая куртку. Он подходит ко мне, а я, воспользовавшись моментом, толкаю его в грудь. Чтоб не повадно было. — За что? — он не возмущён, просто и вправду интересуется. — Нечего бежать было. Я могла бы и не догнать. На лице слизеринца расцветает широкая улыбка, он несильно толкает меня в ответ: — Догнала же. Я теряю всяческую жалость к этому персонажу, абсолютно бесчеловечно и жестоко хватая его за плечи так, что он валится спиной на снег. — Неплохо. — комментирует парень. Но насладиться минутой славы он мне не даёт, тут же хватая меня за ногу. Я теряю равновесие и оказываюсь возле него. Не больно - снег работает, как подушка безопасности, но напоминаю, что ноги у меня голые, прикрытые только легкой ночнушкой, а ботинки, хоть и новые, но едва ли достигают середины голени. Изо всех сил сдерживаю визг от обдающего все мои конечности холода. Очень нерациональное, конечно, решение. Настолько нерациональное, что даже плевать. Я загребаю снег возле себя в кулак и кидаю в Забини, специально целясь в куртку, потому что здравый смысл у меня еще сохранился и попадать в лицо ему мне не хотелось. Но, кажется, парень мои мотивы не понял, поэтому он набирает такую же горстку и, не без удовольствия, направляет ее мне в голову. Первый раз я уворачиваюсь, но дальше он берет ситуацию под свой контроль, привстав и практически насев на меня всем туловищем, тут же открывая снежную атаку. Я пытаюсь отбиваться, но тщетно. Когда у меня получается ногами откинуть его примерно на полметра, за моим шиворотом уже насчитывается пол килограмма снега. Я привстаю, пресекая всяческие попытки Забини сделать это первым. Замечаю, как он снова пытается ухватить меня за щиколотку, но, наученная горьким опытом, моментально стряхиваю его руку. — Весело тебе? — спрашиваю, когда мимолетно замечаю, каким живым и предвкушенным взглядом он на меня смотрит, и как поблескивают в темноте его глаза. У меня под курткой вовсю тает снег, сопровождая процесс перевоплощения в воду неприятным пощипыванием при соприкосновении с кожей. — Ещё как. Испанец встаёт на ноги, воспользовавшись моей задержкой, а я отступаю назад, не в силах придумать, что бы предпринять. Уже ближе к кромке воды, я додумываюсь просто, придерживая парня за плечо, поменять нас местами. Теперь ему приходится отходить. К моему удивлению, когда отступать становится некуда, Забини делает решительный шаг прямо на лёд, едва взглянув на него. — Крайне недальновидное решение. — Он крепкий. — Кто-то там мне сегодня рассказывал про «мы никогда не знаем». — А ты сама наступи и поймёшь. — Нет уж, у тебя если есть желание - тони, я не собираюсь. Блейз, как ни в чем не бывало пожав плечами, делает ещё один шаг, теперь уже полностью оказавшись над водой. — Вернись, я все прощу. — хмыкаю, наблюдая над актом возможного самопожертвования. — Ещё чего. Что у него за привычка: постоянно искать какие-то оригинальные способы умереть? Когда он еще раз шагает назад, неотрывно глядя на меня, я произношу уже серьезно: — Блейз, пожалуйста, вернись обратно. — Зачем? — Как-бы тебе сказать? Я сюда пришла с другом, с другом хочу и вернуться. — Мило. — но об исполнении моей просьбы он и не думает. Я уже действительно задумываюсь над тем, чтобы подойти в нему и вытянуть за руку, как ребёнка, но мне крайне не хочется этого делать. — Да ладно тебе. Ты же знаешь, я бы не стал делать что-то, в чем был бы неуверен. Лёд крепкий. — Ты не можешь этого знать. Но, кажется, Забини намерен доказать обратное. Он одним быстрым движением подлетаем ко мне, хватает меня за запястье и вытягивает на воду. Та, вопреки моим ожиданием, мгновенно не трескается, не разваливается под нашими ногами и даже не трещит. — Видишь? — Нет. Пойдём назад. — Мерлин, успокойся. — Я успокоюсь, когда мы оба окажемся на земле. На это парень лишь закатывает глаза и отворачивается от меня, уходя все дальше. Мне не оставили выбора, кроме как пытаться хотя бы убедить себя в правдивости его слов, делая несколько несмелых шагов. Тонуть - так вместе. — Дошла? — спрашивает Блейз, когда я наконец с ним поравнялась. — Дошла. — Нестрашно? — Страшно, конечно. — И правильно. Зато так ты не думаешь обо всяких грустных вещах. Так вот оно что. — Я и не думала о грустный вещах. — Но тебе было некомфортно. Как это связано с нашим нынешним положением я не до конца понимаю. — Страх - отличный способ забыть о проблемах. — поясняет друг, словив мой непонимающий взгляд. Специфично. — Ты всегда грусть заглушаешь опасностью смерти? — уточняю больше в шутку, не слишком рассчитывая на ответ. — Ага. — вот это на шутку было непохоже. Забавная тактика. — И не боишься, что однажды что-то не рассчитаешь и действительно умрешь? — Вообще боюсь. Но в этом и смысл. Хотя, когда мне грустно, я, наверное, на это и надеюсь. Мне сложно представить, что Забини в принципе бывает грустно, но, так уж и быть, поверю на слово. — Ты поэтому куришь? — тоже, знаете ли, опасность гибели. Блейз хихикает: — Может быть. Создаётся впечатление, что стоим мы сейчас здесь не ради меня и моего очищения от плохих мыслей, как он утверждает, а ради него. Ноги медленно, но верно коченеют от пережитого кошмара, руки я засовываю в карманы пуховика, поеживаясь. По Забини не видно, холодно ему или нет, он неподвижно стоит, уставившись куда-то то ли вперёд - в лес, то ли наверх - в почти беззвездное небо. — Все же будет нормально, да? — внезапно спрашивает он. — Я думала ты уверен в этом. Напрягаюсь. — Я не про лёд - здесь я уверен. А в принципе? В перспективе. Все ведь будет нормально? — Забини кидает на меня быстрый, но такой странный, воровской взгляд, что у меня тут же сбиваются все мысли. Как абстрактно и неконкретно это прозвучало. Что мне ответить? «Да»? Это будет ложь. «Нет» - тоже неправда. Я ведь просто не располагаю такой информацией и понятия не имею, как там все в итоге будет. «Надеюсь, что да» - слишком неопределённо, явно не то, что он сейчас хочет услышать. Конечно, в идеале было бы спросить «что случилось?» и выяснить, с чего бы это у Блейза вообще такие мысли, но я уверена, что он не ответит. Или ответит, но загадками, а их мне в жизни предостаточно. — Я не знаю. — отвечаю весьма неперспективно, но зато абсолютно честно. — Я тоже, — он оценивает взглядом расстояние от нашего местоположения до дальнего конца озёра. — Давай кто быстрее до противоположного берега? — Ты издеваешься? Мало того, что заставляют бегать - ещё и по льду. — Да не проломится ничего, успокойся. Видишь, - он указывает мне пальцем вниз. — Полосы везде. Это следы от коньков. Здесь люди на лезвиях трюки исполняют, а ты ходить боишься. Признаться честно, в голову мне и не приходило рассматривать, как там это замерзшее озеро выглядит. Тем более, в такой темноте. Как обычно, Забини меня переиграл. Конечно, гарантий у меня никаких нет, но почему-то в данном вопросе я, забыв о всяческом здравом смысле, решаю довериться другу. — А если всё-таки проломится? Мысленно уже понимаю, что соглашусь сейчас на любую авантюру, просто мне жизненно необходимо сначала повыпендриваться. Он пожимает плечами: — Помрем. Ну и ладно. Подумав об этом, я без предупреждений рванула вперёд, оставив Забини болтаться где-то позади. *** Вернулись домой, к счастью, до рассвета, иначе едва ли бабушка правильно расценила бы наше отсутствие. На обратном пути о сохранении конспирации особо не волновались, во всю скрипя дверьми и половицами и смеясь почти в голос. Половина моих конечностей отмерзла настолько, что даже не почувствовала перемены температуры, когда мы вошли в дом. — Ты точно не умрешь от обморожения? — участливо спрашивает Блейз, мимолетно коснувшись моей руки. — Возможно, стоило задаться этим вопросом перед тем, как ты опрокинул меня в снег. — Вообще-то ты была первая. Ну да, и что? — На тебе штаны. — Наличие штанов на мне даёт тебе право окунать меня в снег? Я задумываюсь, но ненадолго: — Да. Штаны, кстати, долго пришлось отряхивать, поскольку они нагло выдавали наше ночное местоположения, будучи выше колена в липком снегу. Запасных у него не было, поэтому есть вероятность, что все его спальное место сегодня отсыреет. Мое не лучше. Как только мы оказываемся в комнате, я ныряю под одеяло, хоть оно и не слишком исправляет ситуацию. Блейз проходит к своему месту, стягивает свитер, а потом замирает, уставившись куда-то в пол. Я прослеживаю за его взглядом и замечаю красную колбочку, оставленную нами перед уходом. Сначала мне кажется, что Забини поднимет ее и мы продолжим дебаты насчёт того, кому необходимо выпить содержимое, но вместо этого он просто убирает ее к себе в сумку, а потом подходит к моей кровати. — Она же двуспальная? Девяносто процентов моего тела сейчас качественно укрыто, поэтому разговаривает Блейз с одиноко торчащей головой. — Очевидно, да. — Двигайся. Я, толком не успев понять, зачем и к чему он это говорит, машинально повинуюсь. Парень ложится рядом, а я, так уж и быть, уступаю ему кусочек одеяла. — Если утром нас найдут в одной кровати, бабушка и дедушка меня не поймут. — информирую друга, но никаких знаков протеста не подаю. — Верно. А ещё они не поймут, если найдут тебя кричащей и пинающейся посреди ночи. Имеет смысл. Забини иногда каким-то магически-успокаивающим образом действует на мои сны. Поскольку «Бальзам» никто из нас не пил и пить не собирается, даже чисто из принципа, приходится довольствоваться вот такими тактильными методами. Блейз оказывается гораздо теплее, чем я: то ли это в нем бушует южная кровь, то ли штаны всё-таки и впрямь спасли положение. Я утыкаюсь своим лбом ему в лоб и смиренно закрываю глаза, чувствуя его размеренное дыхание возле своего лица. — С Новым годом. — слышу сквозь сон, но я не уверена, кто из нас это произнёс. — С Новым годом. — поступает мягкий ответ, чей - тоже без понятия. Кошмары той ночью мне больше не снились.