Друг по переписке

Хосок-хён «Чонгук! Ты обещал мне! Давай, поднимай свою перекаченную задницу. Через полчаса у светофора.» Не смотря на циферблат часов и детское «девять часов и двадцать две минуты», Чонгук уже лежал в кровати. Трёхслойный торт из нескольких одеял нещадно давил на уставшее тело тонной теплоты, несколькими килограммами запаха кондиционера для стирки белья и пару граммами одиночества. Конечно, пока под ухом не завибрировал телефон, а чонгукова организованность не начала запрещать игнорировать даже оповещения мобильника, потому что после пяти секунд сдерживания своей правильной черты, замок из одеял уже валялся на полу, а атмосферу сна, как рукой сняло. Хосок-хён «Осталось двадцать семь минут, Чонгукки» Эта настырность, думает Чонгук, натягивая тёплые носки с начёсом на холодные ступни, пускай засунет её глубоко и надолго. Малец «Только потому, что в будущем я могу этого себе не простить.» — отвечает Чонгук, блуждая пальцами по стене с ребристыми обоями в поисках выключателя. Секунда, и комната загорается ярким белым светом, освещая ещё пару метров за окном тёмной улицы. Чонгук не любитель тусклого освещения, отдалённо похожего на туман вперемешку с жёлтым красителем. Телефон в руке вновь подаёт вибрацию, и Чонгук покорно прикладывает палец к блестящей кнопочке, и экран меняет картинку обоев на вкладку с сообщениями. Хосок-хён «Ой, да не ври. Или ты захотел поглазеть на мужские попки, или я твой лучший друг.» Чонгук только усмехнулся, и под глазами расцвели маленькие мешочки от лёгкой улыбки. Глупый хён, думает Гук и собирается набирать сообщение, как приходит второе: «Но мы не лучшие друзья, Чонгук. Обещаю при встрече подарить голубую ленточку. Привяжем бантик на твоём дружке, думаю ему понравится. Хахахах» Чонгук только цокает и хочет бросить телефон на кровать, как пальцы сами начинают печатать. «Прекращай» — пишет Гук, как сразу приходит ответное сообщение: «Что?» «Думать, хён. Это не твой конёк.» — вот теперь всё. Чонгук победно улыбается и кидает телефон на кровать, не замечая нескольких вибраций, оповещающих о новых язвительных сообщениях. Если Чонгук и станет геем, то в чужих мечтах или по страшной воле судьбы и её стволом у виска. Думал бы он иначе, не будь Тэхён его избранным. Точнее вообще бы не думал о таком. Никогда, и даже в чужих грёзах, да. Грёбаный Ким Тэхён, думает Чонгук и яро выплёвывает воду после минутной чистки зубов.

***

— Ну что, Чонгук, как истинный ценитель красоты мужских рельефов и накаченных бёдер, я, Чон Хосок…- Хосок не успевает договорить, как железная дверь прямо перед ним открывается, и Чонгук с лицом аля «мне плевать» заходит в помещение клуба. — Да-да, потом своё просвещение зачитаешь, — говорит он, и придерживает дверь, чтоб нос хёна не отвалился после встречи с массивной дверью. Хотя стоило бы, так, для профилактики. Иначе, как объяснить его трёп о якобы новых наваждениях младшего, если только не болезнью. Он слышит в спину тихие смешки, а перед глазами взлетают огоньки, плавно меняющие цвет. В нос ударяет запах дешёвых сигарет, немного перегаром и всё завернуто смешанными в один непонятный аромат духами. Странно, что в этом многообразии специфического запаха чувствуется женский парфюм, причём здесь его такое разнообразие, что страшно. А перед ним полуголый парень на шесте, туфли на длинном каблуке и ноги в стороны, а на шее, прямо как в фильмах, аккуратный галстук-бабочка. Миленько, думает Чонгук, пора бы начать бежать с воплями о спасении. Но его резко останавливают, и будь это рука хёна, что стоял возле входа в ожидании, когда Чонгук наконец сдвинется с места у двери. Или пусть даже рука парня, что сейчас сидел за столом, откровенно пялясь на накаченную грудь, облегающую белой рубашкой. Но нет, его, Чонгука, останавливает смачный шлепок о что-то мягкое. Он не любитель драк, да даже его жалких пародий. И он ни за что, никогда не повернулся бы, чтобы поглазеть на то, как два пьяных мужика делят официанта и его сладкую задницу в облегающих джинсах. Но… И поворот. И перед ним во всей красе сидит тот самый пьяный, с расстёгнутым ремнём и отдалённый от настоящего злым видом хулиган с замахивающуюся рукой, а рядом сама жертва с испуганными глазами и дрожащими ногами. Хрупкий, с оголённым плечом от растянутого свитера, взлохмаченными волосами и отличающихся от всех остальных мальчик. Слишком молодой, думает Гук, как клуб пронзает грубое, осуждающее и чутка обиженное — как подпись на договоре, который, увы, расторгнуть малыш не имеет права — «шлюха». А после закрепляется ещё одной пощёчиной: звонкой и привлекающей чужое внимание. И такая ситуация похожа на заключение судьи, а остальные придурки клуба пялятся с открытыми ртами и удивлёнными глазами, перешёптываются и дают чужой жизни скатиться по скользкой горке и прямо в лужу. И сейчас он видит Тэхёна. Внутри что-то неприятно рвётся, появляется чувство собственничества, а кулаки сжимаются до боли в косточках пальцев. И Чонгук чувствует, как чужое, не исследуемое самим Гуком и определённо пугающее второе «я» лезет из самого тёмного угла с дверью, запечатанным на определённое время прочным замком и надписью «не открывать!». Лезет и желает рвать и метать, давит на органы диким желанием убивать, царапает кости рёбер и пытается выбраться с ужасно пугающим оскалом, определённо сильнее Чонгука и с тонкими, острыми когтями. И всё из-за Тэхёна. Ради его защиты. Уёбки, думает Гук, и присаживается за стол с тем самым не отрывающим от него глаз парнем, когда Тэхён с безразличным взглядом подходит к ним, почти ловя рукой ручку двери. И Чонгуку страшно. Он боится новых чувств, пугается таким же новым ощущением от чужого равнодушного взгляда, что он и правда начинает думать, что этот выродок с выпирающим животом и гниющим нутром прав. Гука это злит безумно, и напролом своей железной выдержке, он хватает Тэхёна за кисть. Пара мгновений и они стоят под светом, отдающим желтизной старой лампочки, а перед ним, на несколько сантиметров ниже, удивлённые глаза. Красивые, думает Чонгук, и не давая себе шансов начать упиваться таким прекрасным Ким Тэхёном, он сжимает чужую кисть сильнее и тянет на себя. И тот, как будто ничего не весит, будто совсем не имеет силы и стоит, благодаря нескольким воздушным шарикам на поясе, с легкостью тянется за рукой.  — Ну, что молчишь? — говорит не своим голосом Чонгук, и пугается больше Тэхёна, у которого глаза уже тянутся со всей силой на лоб. Страшно, а проучить хочется, так что все разборки с внутренним собой остаются записью в блокноте «на когда-нибудь», а вид остаётся неизменным и серьёзным. Ага, будто не у него сейчас внутри зоопарк чувств. — Раз всем, значит и мне, так Тэхён?

***

На повтор: Kai Engel — Moonlight reprise Если секунду назад глаза и мимика на лице Тэхёна выдавали чувства страха, то сейчас на глазах расцветало неприятное удивление с привкусом неверия, а через пару мгновений вовсе появился аромат уверенности и толикой небольшой ненависти. Чонгуку определённо нравился этот цветок, что расцветал бутонами чувств, когда-то скрытых от Гука. — Что ты себе позволяешь? — с удивлением, ноткой испуга произносит Тэхён и уверенно отталкивается от чужих рук, сталкиваясь спиной с холодным кафелем стены уборной. В глазах нечитаемое, взгляд припал к грязному полу, а тэхёновы руки то сжимаются в кулаки, то нервно разжимаются, выпрямляя ладони. — Я — то, что ты позволяешь другим, — отвечает Гук и снова подходит к Тэхёну так близко, что чувствовать чужое дыхание на своей шее может стать неисправимой привычкой. — Я не думал, что ты настолько быстро сломаешься. Глаза, что высчитывали трещинки на кафельном полу, сейчас уверенно скользнули по образу Гука и остановились в районе глаз. И если Чон не слышал дыхание, перемешанное с недовольным рыком, то определённо чувствовал его на своем кадыке несильной вибрацией, что после отдавалась по телу цунами из колющих мурашек. — Что? — с наигранным удивлением спрашивает Гук, вскидывает плечи и наклоняет голову в бок. — Неприятно слышать правду с чужих губ? Конечно, Тэхён и вправду задумывался о том, что новый этап в жизни не ведёт на ступеньку выше. Он бы даже сказал, что на десять ниже. Но когда это всё началось — не вспоминалось. Скорее не хотелось, потому что признавать что-то всегда страшно. Особенно, если признаёшь ошибки. Особенно, если они твои. От таких мыслей Тэхён теряется, и его взгляд медленно упускает настроенную недавно напряжённую связь, и начинает бегать по Чонгукову лицу. Внутри та уверенность острыми иглами начала болезненно втягиваться обратно в кожу, а злость на суждения Чона начала пропадать, подобно отливам Японского моря. Не хочется ничего доказывать, когда Тэхён и так понимает, что его похождения были сравнимы с похождениями тех, кто сейчас сидел на чужих коленках, ерзал на стальных возбуждениях и ждал горячей ночи. Мерзко. И теперь он понимает, что выкрикнутое недавно «шлюха» от части по праву принадлежало Тэхёну. И Чонгук в чужих глазах это разочарование в себе увидел. Тэхёновы руки, уверенно сжатые ладонями в кулак, уже свободно висели и в этом жесте виднелось ни что иное, как неприятное «сдаюсь». Плечи неуверенно опускаются, глаза медленно зажигаются отчаянием, а Гук понимает, что не этого он хотел. Хотел, чтобы Тэхён выбросил утвердительное «нет», был уверен в своей невинности, да пусть даже дал бы смачную пощёчину, но не желал видеть, что Тэхён не сопротивлялся словам, которым Чонгук сам верить не решался. И теперь ему страшно вдвойне. Если раньше он мог свалить всё на желание подколоть и съязвить, то сейчас определения его чувствам не было. Он понимает, что не должен волноваться за жизнь Тэхёна и тем более впадать в чувство отчаяния и неверия, только от понимания того, что Тэхён мог спать с другими. Мог, и Чонгуку должно быть на это плевать. И он плевал. На себя. — То есть, — Тэхён начинает разговор совсем тихо. Глаза в поисках ответа не бегают по углам комнатки, а просто останавливаются и пялятся в одну точку прямо за Чонгуком. Не самое приятное чувство, и от осознания этого Гук теряет уверенность, как и Тэхён теряет чувство самообладания, — оказывается, я могу лечь под кого угодно? — напротив быстро моргают, и ореховые глаза медленно тянутся к ошарашенным глазам Чонгука. На самом деле, Чона ничего не выдает: плечи также стойко держатся скалой, открытая поза продолжает твердить о уверенности хозяина, а взгляд… ничего не выдаёт, но кроме глаз. Ему тоже страшно. — Я такой же, как они, — шепчет Тэхён, словно в бреду. Громко сглатывает, часто-часто моргает и смотрит с таким удивлением, будто всё это время жил в чужом теле и только сейчас ему удалось снова почувствовать себя. Тот стоит, наблюдает за скользящими вниз глазами, ловит чужое разочарование и упивается тяжёлым чувством, принимая удар, который должен достаться Тэхёну на себя. — Я тоже готов на всё, — чуть громче говорит Тэхён. Руки из свободного положения тянутся вверх, ладони сжимаются в кулаки, и Чонгук чувствует лёгкий удар в грудь. Гуку хочется его остановить, извиниться, сказать, что всё не так, приобнять, вызвать такси и отвезти домой. Хочется, но понимает, что не имеет права. Он также, как и тот мужчина, сделал Тэхёну больно. — Ради мелочи — на всё, — бьёт ещё сильнее. Руки дрожат, мнут чужую рубашку, голос предательски мокнет под несдержанным всхлипом, и Чонгук будто слышит, как на кафель падает тяжёлая слеза. И Гуку больно, он тянет руки к Тэхёну, но одергивает себя и опускает их, сжимая ладони в кулаки. Ужасно больно. — Шлюха, — грустно усмехается Тэхён и больно опускает голову на сильную грудь. Теперь он бьёт кулаками со всей силы. Чонгук пошатывается, но потом снова встаёт на место и принимает новый удар. Тэ всхлипывает, роняет слезу на чистую рубашку, задыхается от огромного кома в глотке, долго кашляет и снова ударяется головой о чонгукову грудь, — больно, — шепчет, — больно, — голос дрожит, говорит о том, как ему сейчас плохо, что хочется кричать. Кричать долго, навзрыд. Кричать сильно, задыхаясь в тяжёлой истерике, но только сжимает ткань на спине Чонгука и снова пропускает слезу. Ругает себя за несдержанность, стыдится и больно впивается ногтями в собственную ладонь, а глаза, смотрящие на его макушку, греют. Определенно прощают за мокрое пятнышко, синячок на груди и за потраченное время. И он только сейчас понимает, как тягостно и тошно может быть от того, когда Тэхёну делают больно. Он не выдерживает, рычит и резко, со всей силы впечатывает в себя Тэхёна, обнимая того за спину и зарываясь носом в пушистые волосы на затылке. Тэ начинает плакать. Плакать. Отдаётся эхом в чонгуковом сердце, как и сдерживающиеся всхлипы. Оглушающие, режущие по венам, и Чонгук не сдерживается и обнимает сильнее. И тихо, но так долго извиняется. Тэ продолжает бить по спине Чона кулаками, тянуть новую рубашку вниз, растягивать. А Чонгук только сжимает хрупкое тело сильнее, позволяет Тэхёну ударять его, плакать, пищать от безбожной горести, и затем извиняться за дырочку на ткани новой рубашки. А сам морщится, шипит от боли. Не от ласковых рук, бьющих по лопаткам. От боли внутри. И только сегодня Тэхён понял, что всё это время он убивал себя. Улыбался, а внутри умирал. Смеялся, а потом долго во сне плакал. Целовал других, думал, что упивался счастьем, пока душа его гнила под лазером настоящих чувств отчаяния. Понял, что оказался в самом ужасном месте — в себе. И в своём страшно-излюбленном углу души — ненавижу. Его обнимали. Ласково гладили по спине, прижимали рукой за затылок, вжимая в сильное плечо. Что-то нежно шептали, горько улыбались в ушко, целовали в висок. Тэхён понимал, что вот оно «правильно». Стоит протянуть руку к Чонгуку и по жизненной лестнице его поднимут аж на тысячу ступенек вверх. Но внутри от этого больно колет. И он не протягивает.