Друг по переписке

…Пятьдесят шесть, пятьдесят семь, пятьдесят восемь, пятьдесят девять, шестьдесят — отсчитывает Тэхён и пропускает через себя тонкий слой кофты, чужие руки, плотно сидящую сорочку и обнимающего его человека ровно шесть минут. Шесть минут и пятнадцать секунд ему тихо дышат в висок. Шесть минут и тридцать секунд мозолистые ладони гуляют от лопаток вниз по позвоночнику, не доходят до поясницы и сию же секунду спешат обратно. Шесть минут и пятьдесят секунд тихо, как только что уснувшему младенцу, шепчут, обещают, что всё будет хорошо; извиняются за выброшенные без раздумья слова и интуитивно щекочут пальцами по волосам на затылке. Ровно семь минут Чонгук думает, что Тэхёну это нужно. На пятой минуте Тэхён перестал рвано дышать, плакать и шептать всякий бред. На четвертой минуте Тэ опустил руки. Со второй минуты Тэхён с нетерпением ждал окончания четыреста двухсот секунд, чтобы наконец получить свою дозу счастья, поблагодарить за предоставленную жилетку, подготовленную для тэхёновых слёз, и уйти. Чтобы больше не появляться в месте, где родилось одно из плохих воспоминаний, не стоять под янтарными глазами и потом не отчитывать себя за несдержанную слабину. И вот, для счастья нужно семь минут крепких объятий. Или объятия были не такими крепкими, или наивность Тэхёна к записям из интернета — глупость, которую нужно исключить, ну или такое происходит только с определёнными людьми. Потому что, да, семь минут безусловно прошло, а гнетущее внутри чувство ещё сидит внутри, скребётся когтями и, падла, не хочет вылезать. Так ещё и появились чувства собственного бессилия и жалости к себе. Нет, с этим нужно кончать, думает Тэхён и аккуратно раздвигает плечами чужие руки. — Успокоился? — хрипят над ухом после долгих семи минут шёпота, в последний раз проходятся руками по прямой, чуть согнутой в пояснице спине и отпускают, бережно проводя широкими ладонями по тонкой талии. Тэхён в ответ мелко кивает и, опустив голову, смотрит на чужую шею, потому что выше боится, виноватыми глазами из отросшей челки. Жуёт губу, облизывает появившуюся ранку и снова проходится зубами по повреждённой коже. Волнуется… — Хорошо, — Чонгук окончательно отходит и опускает руки в джинсовые карманы. И Тэхён мельком замечает, как тот сжимает ладони под плотной тканью и разжимает вновь…И он не меньше. — Тебе вызвать такси? — неуверенно, запинаясь после первого слова, спрашивает Чон и уже тянет руку к заднему карману, где, по всей видимости, находится телефон, как Тэхён начинает мотать головой из стороны в сторону, потому что нет, не ему точно. — Не нужно, — отвечает, и не задумываясь, чуть строже, чем хотелось, за что в будущем определённо ещё успеет себя поругать, продолжает, — есть кому меня подвезти, — и прикусывает внутреннюю сторону щеки. Наступает неловкая пауза. Тэхён вспоминает все минувшие через него романы и мелодрамы, где всё абсолютно иначе: поцелуи, признания в любви, начало отношений. Но они не в сказках и вряд ли станут героями новой истории про любовь. — Вот как, — обречённо и так обидчиво, что у обоих проходят мурашки, а Гук уже мысленно пускает пулю в висок. И так же, как Тэхён пару секунд назад, совсем теряя отчёт своим действиям, неуверенно спрашивает. — Может, тогда тебя проводить до машины? — какой же ты дебил, думает про себя Чонгук и пытается вспомнить, когда он чувствовал себя настолько неловко. Когда он был настолько растерян, и когда в последний раз его волновала чужая сохранность, конечно, не считая его мамы в Пусане. Сколько он себя помнит — никогда. До этого момента. И сейчас из-за этих мыслей он готов себе вручную шею перерезать, если вдруг с пулей не выйдет, потому что за этого педика с красивыми глазами, добрым сердцем и невинной душой волноваться ну ни как нельзя. Запрещено. — Не надо, он встретит меня, — отвечает Тэхён, насильно поднимает голову и пытается посмотреть в чужие глаза чуть больше двух секунд, чтобы доказать, что всё хорошо и помощь ему не нужна. Выдавливает кривоватую улыбку. Из губы идёт кровь, в глазах вина, а он шепчет быстрое «спасибо» и выбегает из уборной. Волноваться за Тэхёна нельзя. Запрещено. А Чонгук считает, что рамки нужны для того, чтобы за них выходить.

***

— Чонгук, имей совесть, — чуть раздражительней уже третий раз повторяет Хосок и уже не на шутку начинает злиться. Трёт ладонью лоб, нервно стучит каблуком чёрных кожаных оксфордов по наливному полу, издёрганно пялится на новенького русоволосого мальчика у шеста, когда пару минут назад игриво ухмылялся и старался привлечь внимание юнца подмигиваниями и недвусмысленным облизыванием губ. Сейчас же он его просто пугает, — я пришёл сюда не для твоего трёпа, он у меня и так уже поперек горла. Я уже сказал — ты влюбился, всё, — он всем своим видом показывает, что разговор можно считать закрытым и отворачивается к официанту. — Хён, — удивлённо вскидывает брови Чонгук и тянет друга за ткань на локте, — ты когда головой успел об стенку побиться, а? Я не мог перепрыгнуть через черту ненависти к влюблённости за пару минут! — в надежде на другой ответ смотрит на Хосока Чонгук, когда тот тянет ещё более недовольный взгляд и уже готов закричать, дать в лобешник одному дебилу-недоростку и рассыпаться недалеко от танцпола, как разбитая ваза об пол маленькими крупицами стекла. Останавливает только мать Чонгука и жалобное «хён». — От ненависти до любви один шаг, отъебись, — вздёргивает локтём Хосок и заказывает какой-то алкогольный коктейль. — Да хён! — снова тянет Чонгук и для похожего на предыдущий ответ глубоко втягивает в себя горячий воздух, как Чон старший разворачивается и, не удержавшись, даёт лёгкий подзатыльник. — Вы избранные, Чон Чонгук! Тебе природой была заложена влюблённость в этого придурка. Его обидели, ты как его избранный решил заступиться. Фи-зи-о-ло-ги-я! Не мне отличнику такие простые факты из учебника пересказывать! — язвит Хосок и встает с барного стула. — Развлекайся дальше сам. Пойду этого русоволосого поищу. Чонгук кивает, опускает голову и с тяжёлым вздохом даёт волю мыслям. В голове кроме ситуации с Тэхёном ничего нет, правда иногда мелькают слова Хосока, напоминания об избранных, что-то о влюблённости и защите, и тогда Чонгук несильно мотает головой. О таком думать нелегко. Особенно, когда около часа назад ты ещё думал о том, водятся ли здесь девушки, а сейчас о том, например, как доехал Тэхён. Или, что он чувствовал, когда Чонгук прижимал его к себе. Стало ли ему легче? И таких мыслей очень-очень много, что Чонгук начинает вспоминать все пройденные материалы по биологии и устроенной физиологии человека, как и напомнил Хосок. Он дёргается, когда рядом с ним скрипит стул, а чужая рука легонько касается его плеча. Чонгук вскидывает голову, пялится сначала ошарашено, потом пронзительно, будто что-то высчитывая, а когда незнакомец пытается начать разговор, Гук мотает головой, встаёт со стула и пытается осмотреть людей в помещении сквозь тёмное освещение клуба. Через пару минут он обнаруживает, что девушек здесь нет. Ещё через несколько секунд, что русоволосого больше нигде не видно, в принципе, как и Хосока тоже. А через минуты две заключает, что, нет, парни ему не интересны. С такими мыслями он выдыхает всю нервозность, хочет улыбнуться, но напряжение новым потоком волны втягивает в себя всё спокойствие Чонгука. И он вспоминает: Ему не интересны парни. Кроме одного.

***

— Как отдохнул? — по привычке спрашивает водитель, а Тэхёна встряхивает так, будто он в первый раз открывает глаза в непонятной машине рядом с улыбающимся незнакомцем. Тяжело так, как новеньким актерам порнофильмов под несколькими камерами. Такое ощущение, что все: водитель, прохожие, персонал и посетители клуба, из которого он недавно вышел — знают о его тайнах, видят насквозь и нелестно шепчутся за спиной. — Херово, — отвечает Тэхён, теребит в руках края кофты, бездумно пялится в окно, что-то вспоминает и наконец уверенно выдает. — Сейчас поверните направо, дома меня никто не ждёт.