Друг по переписке

Сегодняшней ночью правило о неразглашении личных интересов и вопросов, касающихся как самого Тэхёна, так его жизни было расторгнуто. Правда, без разрешения самого Кима, но с любопытностью и беспокойством, что вдвойне было важнее самого разрешения водителя ауди. Вопросы о месте, в которое Тэхёну нужно быстрее приехать, иной раз забывая включить поворотники и после слушая режущие по ушам сигналы машин, были им самим ожидаемы. На загорающихся красным светом светофорах, он вовсе разворачивался к пассажирскому заднему сиденью, тревожно пялился, прикусив язык, матерился, потому что знал, что отказывать Тэхёну у него не хватит сил, даже если назначенное место кажется сомнительным. Но успокаивать личного водителя Тэхёну не было нужды. Тот перенервничает, да пройдет, а Тэхёну тратить на еле знакомого мужчину свои силы и рассказывать непонятно кому о своей жизни потом добром не обойдётся. К людям, которым доверяешь своё важное и интимное быстро привыкаешь, а дальше слёзы и сопли, потому что тот ушёл. Тогда уж лучше душевные разговоры оставлять на проверенных людях и близких друзьях. Жизнь плохому не научит. В свою очередь Ким всё повторял, что знает куда едет и волноваться по этому поводу совсем не стоит. Пообещал написать, когда придёт, и, если что обязательно позвонить ему, как понадобится помощь. Так и проходят бесконечные пятнадцать минут. Дальше предупреждения мужчины за рулём, громкий стук захлопывающейся дверцы машины и пропитанный октябрьской прохладой воздух. Ключи в руках от чужой обители, парадная и запах моющих средств для пола, восьмой этаж и три звонких поворотов ключа в замочной скважине.

***

Как только грязная туфля ступает за порог чужой квартиры и непростительно марает чистый пол у ковра, Тэхёна накрывает ужасный стыд и осознание того, что он сделал. И он не про грязь в прихожей. За этот месяц он вовсе забыл про Чимина и Юнги. Про их отношения, похожие на совместную жизнь пары с годовщиной в пятьдесят шесть лет. Про звонки по вечерам Чимину, про иногда несмешные шутки Юнги. Про два латте и одно кофе без сахара. Даже про долгие вечера фильмов обязательно с лапшой из кафешки у дома, пачкой чипсов и колой. В телефоне десятки пропущенных, не меньше непрочитанных сообщений и даже от Юнги, когда тот пишет Тэхёну только по праздникам и по важнейшим причинам не ждущих не единой секунды. Он одна из тех важнейших причин. А сейчас, когда его оставили за дверью клуба, никто его там не ждёт, да и вряд ли вообще вспомнит, он стоит на пороге квартиры двух лучших друзей. Будто не было этого долгого месяца, столько университетских встреч и абсолютного игнорирования за пределами учебного заведения. А из спальни выбегает Чимин, на ходу завязывает мягкий розовый ремешок на таком же цветом халате, поправляет причёску и зовёт Юнги.  — Тэхён, — облегчённо выдыхает Чим и хватается за опустившиеся плечи, притягивает и крепко, как только может сам Чимин, обнимает, — Боже, с тобой всё хорошо? — он хватает тэхёново лицо, вертит в разные стороны, гладит по взмокшим от пота волосам и снова притягивает к себе. Смотрит так, как мать должна смотреть на сына после долгого пребывания в армии или ещё что похуже. Так бережно, любовно, аж сердце заходится в несколько раз сильнее от мысли, что пока один блядски гулял, другой покорно ждал и верил. — Я… вообще-то, я…- Тэхён пытается наконец раскрыть рот, произнести что-то тёплое и успокаивающее, сказать, что безумно скучал, что всё изменится и обязательно будет хорошо. Получается только начало какого-то ничего не стоящего оправдания грубым, дрожащим, взволнованным голосом. Вдруг не примут. Дверь из спальни открывается, бьётся ручкой об стену и квартиру пронзает ни сколько тяжёлый стук, сколько озлобленная на весь мир, и в особенности на Тэхёна, аура, вошедшего в коридор Мин Юнги. Вот кого — кого, а боятся стоило далеко не Чимина. — Ну что, блудный сын наконец соизволил явиться? — заспанным, бьющим по ушам всей собранной строгостью спрашивает Юнги. Подходит словно с приготовленными кулаками, готовый ударить, прибить и убить за плохое настроение Чимина, бессонные ночи Юнги и безрассудность Тэхёна. Но только смягчённо вздыхает, скрещивает руки на груди и пытается показать строгость злого родителя с ремнём в руках, когда плечи облегчённо расслабляются и морщинки на переносице простительно разглаживаются. А вместо пугающего «где шлялся?», у него выходит принимающее ситуацию и самого Тэхёна «слава Богу». Проходит десять минут, пятнадцать, двадцать. Времени остаётся всё меньше, разговоров всё больше, а вопросов и недомолвок плюс несколько к уже имевшейся бесконечности. Знают о клубе, о Тэкёне, о Хенджуне и ещё о нескольких парнях знают, и о выпитых литрах алкоголя тоже, да чёрт, даже о Чонгуке, а легче не становится. Знают о том, как один больно укусил, второй оставил на животе шрамик у бедра, как третий прокусил губу. Говорят, что становится легче после долгих душевных разговоров, минутами правды и всего подобного, но становится хуже, тяжелее, словно камень с полтонны на спине. И если раньше ты волок его один, то теперь втроём, а это раздирает изнутри. А Чимин всё спрашивает, хочет помочь и перенять большую часть камня на себя, улыбается и повторяет «могло быть ещё хуже» и «ты всё равно молодец». И Тэхён не знает, как и кого благодарить за такое чудо с большим для всей планеты сердцем. — Сначала думал, что хватит дня, а после понял, что нет. И тогда мне просто по-настоящему стало страшно. Я боялся вас ввязывать, — заканчивает Тэхён и так сильно хочет поставить точку на всём этом. Забыть и забить чем-нибудь потяжелее, и чтоб поглубже, надолго и лучше бы вообще навсегда вычеркнуть этот разговор и месяц в целом. И вот он уже замахивается, хочет вбить очередной «гвоздь» в доску воспоминаний, но голос у самого уха эхом заставляет прекратить. — Дурак… — вливается в разговор Юнги и недовольно цокает. Не любит он секреты, к тому же после которых развивается много дерьма. — А Чонгук? — А что Чонгук, — устало вздыхает Тэхён, — возможно, он помог мне? — звучит так неуверенно, будто спрашивает самого Мина, но что можно ожидать от человека, который сродню чёрной жизненной полосе появился в твоём тихом и детском мирке. Именно, всё. Юнги хмыкает, повторяет язвительно «помог, ага, как же». — И чем? — также задает вопрос. — Обнимал, успокаивал… вроде как извиниться хотел, — так невинно и наивно, что Юнги уже откровенно злостью кроет. Да где же тогда он был раньше, герой блядь?! — И что же, он тебе нравится? — встревает Чимин и смотрит с такой надеждой, что ошибиться ну вообще не хочется. Только вот в чём надежда? В том что не нравится, или наоборот, сохнет по нему, как семиклассница в тридцатилетнего айдола? Он обещал говорить правду, так, что просто надеется не огорчить очередным взволнованным ответом. И Тэхён уже в сотый раз жалеет, что вообще явился в этот рушащий жизни клуб. — Нет, наверное, — и смущённо чешет затылок. Нет, ну серьезно, как он мог влюбиться в парня, что избил его, незаслуженно рычал, продал за «бешеные» бабки и сейчас творит невесть что, да и непонятно по какой такой причине. В голове только мысли о том, что тот явно что-то снова мутит для своей же выгоды. Не больше. — А вот ты ему, похоже, наоборот, — задумчиво заключает Чимин. — Нет, — тут же уверенно отвечает Тэхён и давит обречённую ухмылку, — явно что-то придумывает. Может даже уже. Очередной план по унижению Ким Тэхёна. Чимин пожимает плечами, и во взгляде видно, что тот всё равно придерживается своего мнения и отступать не собирается. — Чимин, он не похож на того, кто вообще способен любить. — Неверно. Он не похож на того, кто вообще способен терпеть. Удары в грудь, объятия, поцелуи в висок, порванную рубашку, потраченное время, синяки на груди, многочисленные извинения, терпкий запах духов, прижавшееся тело, сладкие губы, топящие в себе омуты глаза и пропитанный болью плачь… всего Тэхёна. Не способен терпеть. Но терпел. И ещё хуже, если вообще мог желать…