II
2 августа 2018 г., 22:12
— А ты про напарника у него спросил?
Питер хмуро глянул на друга.
— Нет, конечно. Это было бы как-то… нетактично.
— Блин, ты прав. Я не подумал.
Завалившись на кровать Питера, Гарри наблюдал за тем, как друг убирает с письменного стола учебники на верхнюю полку шкафа.
— Вообще-то, мы с ним толком и не поговорили, — признался Питер. Он приподнялся на цыпочки, чтобы закинуть последний учебник поверх остальных. Затем одёрнул майку и повернул голову к другу. — Но у меня такое чувство, будто это не последняя наша встреча.
— Ну да, встретитесь ещё в полицейском департаменте, когда выучишься на копа. Если, конечно, к тому времени Старк не выйдет на пенсию.
— Он не такой старый, как ты думаешь.
Гарри широко улыбнулся. Разумеется, он знал, что Старк «не такой старый». А ещё он знал, что Питер им восхищался, почти что боготворил, да и сам, стоит признать, относился к полицейскому с особым трепетом. То ли у Питера заразился, то ли сам к этому пришел после статьи о Камнях Бесконечности, но, в любом случае, своё впечатление о Старке у Озборна имелось, и он отчасти разделял восторг Паркера.
— А о Камнях ты у него спрашивал? — Гарри приподнял брови, когда Питер подошёл к кровати, глядя на друга сверху вниз.
— Неа. Знаешь, мне кажется, что он вряд ли расскажет много больше того, что писали в газетах.
— Ты имеешь ввиду что-то вроде полицейской тайны? Как адвокатская или врачебная? Или считаешь, что он просто не захочет вспоминать?..
— Мм… и то, и другое, пожалуй.
Гарри нахмурился и кивнул, как делал всегда, когда хотел показать, что понимает. Хотя понимал он только на словах — наверняка ему даже в голову не приходило, что может чувствовать человек, потерявший члена семьи или близкого друга, как это случилось с Питером. И с Тони.
— Ну ладно, со Старком всё ясно, а чутьё что? — у Озборна глаза заблестели. Во всём, что касалось Тони Старка, ему было интересно одно: дело о Камнях Бесконечности, а раз Питер не мог сказать по этому поводу ничего нового, значит, можно смело перейти к следующей животрепещущей теме: паучьему чутью.
Стоит признать, Питер не хотел рассказывать Гарри о чутье. Он вообще никому не хотел о нём рассказывать, точнее, не хотел бы, но ведь Озборн на то и был его лучшим другом, чтобы знать о нём всё — вне зависимости от мыслей Паркера на этот счёт.
Таким образом получалось, что сейчас никто не знал о чутье Питера, кроме Гарри.
Всё началось с того, что он стал придавать значение странному поведению друга: тот постоянно куда-то сбегал в ответственные моменты; запирался в туалете, когда в школе кто-то дрался; носил футболки с длинным рукавом даже в самые теплые дни. Затем Гарри понял, что каким-то образом Питеру удается избежать неприятных ситуаций. Вот, например, в классе его не любили и частенько шпыняли, и, конечно, когда это происходило во время урока или на перемене, бежать было некуда, но во внешкольное время Паркер как будто умудрялся предвидеть встречи с задирами и старательно их избегал. Получалось не всегда, конечно, но всё же получалось.
Когда Гарри спросил, как ему это удаётся, Питер решил, что рассказать правду будет гораздо проще, чем что-то выдумывать.
Возможно, это решение было глупым. Но Питер, вообще-то, был чертовски счастлив тому, что наконец поделился с кем-то своим секретом: до тех пор он чувствовал себя этаким страшно одиноким вулканом, который никак не может взорваться. А Гарри был особенно убедителен, когда говорил, что друзья для того и даны, чтоб делиться с ними всеми печалями и радостями. И, конечно, всеми секретами тоже.
Не переставая восхищаться шестым чувством друга, Гарри предложил как-то его назвать. По-особенному. «Паучье чутьё» появилось после того, как Гарри прочёл одну статью в «Current Biology», где говорилось об эксперименте с пауками-скакунами, в ходе которого выяснилось, что у этих пауков при отсутствии барабанных перепонок имеется, однако, невероятно острый слух — они могут услышать то, что происходит на противоположном от них конце комнаты. Эту необычную способность ученые называли в статье «паучьим чутьём» и подчёркивали, что, благодаря ей, пауки этого вида могут защищаться от потенциальных обидчиков.
А разве у Питера это работало иначе?
Долго спорить не пришлось. Паучье чутьё, так паучье чутьё.
Всё равно никто больше об этом не знал.
Гарри называл чутьё супер-способностью Питера, но сам он скорее назвал бы это проклятием. Постоянная тревога не пойми из-за чего вряд ли сравнится с умением летать или читать чужие мысли, верно?
Главная проблема заключалась в том, что Питер не умел чутье контролировать. Не знал, когда оно проявится, не знал, на что среагирует и о чём предупредит. Это было чем-то похоже на нарколепсию, только не так страшно: просто в любой момент Питера могла охватить тревога, которая только множилась, усиливалась, пробуждала паранойю и клаустрофобию — он оказывался загнанным в ловушку собственного страха и не мог с этим ничего поделать. Причём, частенько он так и не узнавал, о чём предупреждало чутьё — волоски на руках опускались, беспокойство исчезало, и Питер вдруг переставал чувствовать себя бегущим от какой-то опасности, чтобы стать неминуемо пойманным.
Казалось, единственным человеком, который что-то в этом понимал, был дядя Бен. Он много интересовался чутьём, говорил о нём с Питером, даже как-то тренировал племянника, чтобы тот мог совладать с шестым чувством. И однажды Бен сказал, что мальчику не стоит никому рассказывать о чутье — даже тёте Мэй. Питер не знал, почему, но всё же пообещал.
А Питер держал свои обещания.
И затем по какой-то совершенно глупой иронии Питер предсказал смерть дяди Бена. Не то чтобы буквально предсказал — скорее, почувствовал. Причём, почувствовал так сильно, что потерял сознание в школе, и узнал о том, что случилось, только на следующий день, когда очнулся в больнице в объятьях плачущей тёти Мэй.
Никогда больше он не испытывал такого сильного страха, а после убийства дяди тревога Питера приобрела те качества, какие имела сейчас — например, именно после этого у Питера начали подниматься волоски на руках.
Юноша вытащил из-под груды бумажек и железных деталек свой ноутбук и уселся на кровать рядом с Гарри. Вбил в поисковик «Камни Бесконечности», и, когда страничка с картинками прогрузилась, Питер открыл в полном размере ту, где были все шесть вместе. Гарри недоуменно нахмурился, — они ведь уже закрыли тему Камней, разве нет? — но так ничего и не сказал.
Камни привезли в Нью-Йорк где-то лет пять назад — каждый из них сохранился в природе в единственном экземпляре: был своего цвета и уникальной формы, а специалисты до сих пор ломали головы над их происхождением. Впрочем, главной особенностью отмечали то, что один такой камень стоил состояние, и, разумеется, не было ничего ценнее целой коллекции этих камней.
Глядя на них, Питер чувствовал болезненное покалывание в животе — легкое, но ощутимое. Не такое, как всегда, то есть, не обычную боль, которая приходит с чутьём, а именно покалывание, словно кто-то несильно тыкал Питеру в живот остриём заточенного карандаша. Это для него было в новинку, и когда он почувствовал это впервые, появилось безумное желание чуть ли не до крови расчесать живот — лишь бы прекратить это раздражительное мучение. Но сейчас это ощущалось не так болезненно. Даже наоборот — покалывание уже почти что не ощущалось.
Вообще-то, Питеру не нравилось, что он становился лоялен к боли, — словно привыкал к ней — но с другой стороны он рассматривал это, как естественную защиту от чутья. В противном случае он наверняка сошел бы с ума от остроты чувств.
Питер поднял руку, чтобы показать Гарри приподнявшиеся волоски.
— Офиге-еть…
— Вот, — видишь? — во-первых, они не стоят торчком, как обычно, — сказал Питер. — Они как бы… только слегка подняты, да?
— Угу… а при чём тут Камни?
— Ну, они вот так поднимаются, только когда я говорю или думаю о Камнях. Или смотрю на них.
— Оу, ладно, — Гарри нахмурился пуще прежнего. — А что во-вторых?
— А во-вторых, это первый раз, когда чутьё предупреждает меня не о сиюминутной опасности. Ну, обычно как бывает — чутьё предупреждает, а что-то случается, верно? Но вот сейчас это не так. Я смотрю на Камни уже второй день подряд и ничего не происходит.
— Оо, я понял, — Гарри закивал. — Так, и что это значит? Опасность от камней? Ты ведь жизни к ним не приближался, Питер.
— Ага, я тоже об этом думал, но у меня есть ещё кое-что, — Питер прикусил губу и резво застучал пальцами по клавиатуре. — Сейча-ас…
Он открыл фотографию оранжевого камня, сделанную в одной из нью-йоркских галерей в день открытия выставки — камень лежал за стеклом в центре зала, и восторженная публика толпилась вокруг него, слушая приглашенного эксперта, который рассказывал о его названии. Ходили легенды, будто все владельцы этого камня умирали насильственной смертью, потому что камень постоянно был «голоден» и должен был чем-то питаться — например, человеческими жизнями. Глупость, конечно, но, как говорится, в каждой шутке есть доля правды.
— Камень Души, — сказал Питер, кивнув на экран ноутбука. Каждый камень был по-своему удивителен, но у этого была наиболее занимательная форма из всех: форма человеческого сердца. — Один из двух оставшихся после тех ограблений. Они сейчас хранятся в запасниках, то есть, не выставляются больше.
Питер с Гарри ещё пару секунд молча разглядывали фотографию камня, пока Паркер не почувствовал, что покалывание сменилось на обычную боль — не обжигающую, не колючую, а равномерную, неспешно поднимающуюся теплом от живота к груди. Парень тут же поднял руку и показал Гарри: волоски поднялись чуть больше.
— О! — Озборн кивнул. Потом нахмурился и помотал головой. — И… как это понимать?
— В общем, вначале я тоже решил, что опасность исходит от этого камня. Знаешь, мало ли что случится. Но потом я открыл фотку другого камня, Камня Времени, который тоже не был украден, и они — волоски — тоже так сделали. Приподнялись. Но не так сильно.
Питер помнил, как долго смотрел вчера на собственные руки, пытаясь понять, почему чутьё так реагирует на фотографии этих камней. Он только не сказал другу, что, когда смотрел на Камень Времени, волоски на руке не только приподнялись, но и слегка задрожали. Такого раньше тоже никогда не случалось, и Питер побаивался думать, что это вообще могло значить.
Он надеялся — просто ветер.
Потому что физически волосы на руках не могут дрожать сами собой.
— Не понимаю, — Гарри покачал головой. — Если от них может исходить опасность, просто не подходи к ним, и всё.
— Нет, дело не в этом. Я думаю, чутьё указывает не на какую-то теоретическую опасность, оно прямо говорит о том, что с камнями что-то случится. Понимаешь? Опасность угрожает не мне, а им. И поскольку на Камень Души чутьё реагирует не так, как на Камень Времени, то есть, волоски у меня на руках поднимаются чуть больше, думаю, вначале что-то произойдет с Камнем Души.
— Что? Его украдут?
Питер неуверенно пожал плечами.
— Ну да. Наверное. Что ещё можно делать с камнем?
Гарри задумчиво почесал затылок. Ему надо было это обдумать.
Дядя Бен говорил, что, возможно, однажды чутьё будет не только предупреждать об опасности, грозящей Питеру, но ещё и подсказывать правильные ответы в трудных ситуациях. И Паркер думал — а может, вот он, сейчас? Именно этот момент?..
Ведь Питер верил, что всё в мире взаимосвязано. Он понимал, что Тони Старк появился в его жизни совсем не случайно — не случайно он нитью тянулся сквозь все мысли и воспоминания Питера все эти годы. И, значит, всё, что было связано с Тони Старком было для Питера не случайно, включая Камни Бесконечности — дело, которое прославило полицейского и его тогдашнего напарника на всю округу. Дело, оставившее след на истории города. На самом Старке — вне всяких сомнений.
И сейчас Питер был уверен: чутьё впервые в жизни предупреждало об опасности, грозящей не юноше, а кому-то — или чему-то — постороннему, и к этому стоило отнестись со всей серьёзностью.
— Окей. И что ты собираешься теперь с этим делать? — спросил наконец Гарри. — Может, стоит предупредить полицию?
— Каким образом? «О, извините, я Питер Паркер из Куинса, у меня хорошо развита интуиция, и мне кажется, что скоро кто-то попытается украсть один из камней, было бы неплохо вам об этом подумать?»
— Н-да, звучит отстойно.
Они помолчали, раздумывая.
— Как думаешь, — спросил вдруг Питер, — когда камень могут украсть?
— Ну, вечером. Все преступления совершают вечером, нет? Когда темно и мало народу. Ну, по телеку всегда так, — Гарри пожал плечами. Он хотел, было, поинтересоваться, с чего вдруг Питер спрашивает, поскольку сам Озборн мало что понимал во всех этих полицейских и преступных делах, но ему хватило этой пары секунд, чтобы разгадать мысли друга и воскликнуть:
— О, нет, только не говори, что собрался лезть туда!
— Но если там действительно будет…
— Пусть этим занимаются копы, Питер, это ведь их работа. Ты же не хочешь лишать людей работы? — Гарри посмотрел на Питера, вскинув брови. — Они на этом деньги зарабатывают. Ну, знаешь, чтоб семьи кормить. Вдруг у кого-то из них котик дома голодный?..
— Перестань, я же не собираюсь задерживать грабителей, — Питер фыркнул. — Я просто посмотрю издалека. И все будут заниматься своей работой, Гарри. Ни один котик не останется голодным.
— Ты даже не знаешь, в какой день это произойдет.
— Думаю, в самое ближайшее время. Покараулю там сегодня, завтра, может, ещё денёк-другой…
Гарри закусил губу, нахмурился и посмотрел Питеру в глаза, — сейчас с Озборна можно было писать картину с говорящим названием "Смятение". Он понимал, что слова Питера вполне логичны, что можно просто прийти и не задерживаться там надолго, да и может, в конце концов, никакого ограбления там не будет, но всё же что-то во всем этом Гарри категорически не нравилось.
Впрочем, у них ведь по сфере предчувствий главным был Питер, а раз уж он так уверен в своей правоте…
— Ты просто псих, Паркер, — Гарри обреченно вздохнул. — Чутьё предупреждает о фигне, которая может с тобой приключиться, а ты не обращаешь на это внимания, и меня это пугает. Я… я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось, понимаешь?
Питер отмахнулся, пряча улыбку. Гарри говорил с таким искренним волнением в голосе, что у Паркера аж ком в горле встал — так честно и трогательно к нему обращалась разве что тётя Мэй.
— Вот что ты будешь делать, если они заметят тебя?
— Не заметят, — Питер покачал головой. — Во-первых, у меня есть чутьё, а во-вторых, я же сказал, что не буду приближаться…
— И если вдруг что — убежишь?
— Обещаю.
— А если они нападут со спины?
— По-моему, ты смотришь слишком много детективных сериалов, и это на тебя плохо влияет, — Питер снисходительно поджал губы. — Всё будет в порядке, Гарри, правда.
Озборн недовольно насупился. Забавно: он продумал все аспекты и возможные «если» задумки Питера, но ему в голову не пришло предложить составить другу компанию.
— Ты не можешь проторчать там всю ночь, — заметил Гарри, но уже без прежнего энтузиазма. — Тётя Мэй будет переживать и всё такое…
— Ох, я не буду сидеть там всю ночь, я что, по-твоему, ненормальный? Потусуюсь там вечером — может, часик, может два — и сразу домой. Увижу что-то, значит, повезёт, а если нет… ну… значит, такова судьба.
Гарри скептически хмыкнул, но продолжать спор не стал. Конечно, по его мнению Паркер был ненормальным. Естественно. Гарри слишком хорошо знал его, чтобы считать иначе.
И, значит, Питер «потусуется там пару часов и пойдёт домой». Ну да. Разумеется. Так он ему и поверил. Не будет Питер сидеть там всю ночь в ожидании грабителей, ага.
Как же, не будет.
