Отпевай меня

      Иногда казалось, что всё это — от материнских рук до первого поезда в Петербург — было не с ним, будто кто-то бесстыдно наврал ему и всё пытался обвести вокруг пальца.       Иногда прошлое просачивалось в его сны отдельными образами, предметами, звуками. Он видел высокие деревянные ступени, — те самые, по которым в детстве взбегал на крыльцо, услышав голос матери, — быстро поднимался, дергал дверную ручку и — не встречал никого. Он ходил по только что убранным комнатам с ещё не высохнувшими кое-где полами, отворачиваясь от бьющего в окна яркого света, и в каждой ему из-за стены слышался разговор родителей, в каждой он надеялся увидеть мать, молодую, в одном из тех платьев грубых, тёмных оттенков, и отца в привычном сером сюртуке, но не находил их ни в одной. Вдруг скрипела входная дверь; он из самой дальней комнаты бросался к выходу, цепляясь сознанием за звуки отцовских шагов, и сбегал по каменной лестнице на пустынный берег Иртыша.       Он просыпался оттого, что не мог больше смотреть на эту ледяную гладь, оглядывался по сторонам и снова ложился на подушку, закрываясь руками от дышавшей десятками лёгких темноты.       А со двора, как он помнил, сквозь другие дома и редкие деревья действительно была видна река, на берег которой его часто приводила мать.       После рождения сестры пришлось переехать вглубь города. Реку затянуло серыми улицами, да и сам дом казался темнее и меньше прежнего. Ненавистное училище вместе с хлеставшими по затылкам линейками и гнусавым словесником было тут же, в двух кварталах. Раскольникову оно нравилось только по вечерам, тихим и безлюдным, когда он до сумерек оставался с работавшим там отцом. Близких друзей было мало — два-три человека, от остальных он отдалился так естественно и незаметно, что сам был удивлён.       Гимназию он любил больше. Там дышалось вольнее. То, чего нельзя было достать в уезде, украдкой переходило из рук в руки, вспыхивали первые кутежи с двумя бутылками на шестерых. Бредил университетом, пытался обеспечить себя уроками. Он начинал замечать и чувствовать в разы больше, и оттого стремительно менялся, пытаясь разумом успеть за ощущениями и унять внутреннюю разноголосицу.       Он помнил, как однажды, никого не предупредив, приехал домой всего на два дня, как остановил извозчика на соседней улице и пошёл пешком. Была середина мая; солнце садилось и слепило, отражаясь в оконных стёклах и зеркале. Мать тихонько ругала за длинные волосы, Дунечка не хотела от него отходить, а отец всё расспрашивал о том, как там в гимназии преподают и чем он занимается.       Помнил, как особенно крепко он обнял его на прощание, как через неделю снова пришлось ехать домой.       И помнил, даже сейчас мог почувствовать, как на худое, ещё почти мальчишеское плечо опустился отцовский гроб. Помнил, как плакали мать и сестра, а он, в момент потерявший всё детское, что смог сохранить до шестнадцати лет, ходил по комнате, пытаясь сдержать дрожь в руках.       Иногда ему казалось, что всё это — чужое, рассказанное соседом тёмной сибирской ночью, иногда — сознание било ребром ладони по горлу — его, потерянное и по ветру пущенное.