Отпевай меня

      А со двора, как он помнил, сквозь другие дома и редкие деревья действительно была видна река, на берег которой его часто приводила мать. После рождения сестры пришлось переехать вглубь города. Реку затянуло серыми улицами.

***

      «Таким ранним утром весь мир может принадлежать мне одному», — думалось Раскольникову два года назад, когда он сидел на этом же месте, зажав подбородок между снова разбитыми в кровь коленями, и наблюдал за медленным течением реки.       Теперь сердце бешено гоняет по телу вскипевшую от быстрой ходьбы кровь. Он оглядывается вокруг: за спиной — ещё не очнувшийся город, а рядом — никого, только на другом берегу, у самой воды виднеются чьи-то фигуры. Всё знакомо: каждое дерево, каждый изгиб тропы. Он бросает жилет в высокую траву и садится, жадно вдыхая ещё не согревшийся после ночи воздух.       Так ли он думал? Перед двенадцатилетним ребёнком слово «принадлежит» шелестит векселями или властно сгребает многомиллионный выигрыш. Да и подразумевал ли он под миром отпечатанные на желтой шершавой бумаге карт континенты?       Раскольников снова оглядывает безлюдный берег. «Нет. Это было миром, и мир был моим не в смысле власти, а в смысле близости или родства». Он убирает волосы со лба и с облегчением откидывается на траву, острыми краями скользящую по бледной шее и широким запястьям, выглянувшим из-под задравшихся манжетов.       «А теперь?» — спрашивает он сам себя, косясь взглядом на рваное облако.       Солнце греет и без того горячую кожу, в глазах клубится усталость, каждое движение век — болезненно, и чем сильнее хлопок рубашки пропитывается холодной росой, тем явственнее ощущается: теперь он, Раскольников, принадлежит ему вместе со своей бессонницей и юношескими кругами ада.