Отпевай меня

      Зал пронизывает яркий, нарочито-белый свет, сквозь который сложно разглядеть слушателей. Подсудимый сидит, изредка поднимая болезненно-горящий взгляд. Он в очередной раз пытается сосредоточиться на читаемом обвинении, но знакомые формулировки текут мимо утомлённого бессонной ночью сознания и теряются среди более близких ему переживаний. Какое теперь дело до этих знакомых и незнакомых людей, с озлобленным любопытством наблюдающих за каждым его движением? Какая разница, что скажет обвинение и что — защита, когда на кону лишь несколько лет скомканного существования?       Судья обращается к нему. Преступник поднимается, привлекая к себе взгляды всех присутствующих.       — Признаёте ли вы себя виновным?       Он спокойно и будто бы потеряно оглядывает весь зал, замечая Соню, которая не сомневается в его согласии, но все-таки смотрит на него с каким-то острым, отчаянным вниманием.       — Признаю, — глухо отвечает подсудимый.       И снова длинные речи путаются в кругу неизменных мыслей, приводящих к одному и тому же вопросу: «Почему я здесь?» Прокурор считает необходимым обращаться к нему лично, поминутно называя то по имени и отчеству, то по фамилии, и спрашивает, всё ли верно, будто во власти Раскольникова небывалая роскошь — опровергнуть, встать и выйти из зала. А ему и в самом деле хотелось лишь того, чтобы поскорее вывели на улицу, дав надышаться морозным воздухом, да вернули в стены одиночной камеры, и потому, когда начал говорить Разумихин, с языка чуть не сорвалось привычное «Оставь».       Наконец-то он снова встаёт, чтобы в последнем слове повторить то, что не раз говорил за пять месяцев следствия. Звучит вердикт присяжных — «восемь лет» — поднимая волну возмущений и споров; судья требует тишины и уточняет: «работы второго разряда», но это кажется мелочью, ничего не решающей формальностью, ведь важно одно: он здесь, и, значит, всё кончено.