Ничего не исчезает

На длинной песчаной косе, врезавшейся далеко в море, возвышался город, окруженный стеной из белого камня. Одним краем он полого спускался к морскому берегу, где у причала стояли корабли и рыбачьи лодки. Другим - поднимался выше вместе с гористыми уступами, и потемневшие деревянные избы вперемешку с глинобитными хижинами бедняков, нависали высоко над морем. Город утопал в зелени садов, пышно распускающихся под жарким полуденным солнцем. А совсем уж вдалеке, за городской стеной, темнел на горных склонах лес. Из леса вытекала Светлица, берущая начало неведомо в каких горных ледниках, и бежала к морю - весной бурная и шумная, как разгулявшаяся толпа на торгу, а нынче, в начале осени - тихая, теплая и ласковая, будто ее разморило еще не остывшим летним зноем. Потому что стояла осень, и где-нибудь в краях, не столь щедро одаренных солнечным светом, теперь, в конце вересня, уже хлестали проливные дожди, и ветер сдирал с деревьев желтеющие листья. А здесь, в Приморском княжестве, под высоким ясным небом еще рдели в садах последние яблоки и сливы, наливались соком тугие виноградные гроздья, горячие от пропитавшего их солнца. Уже собран был весь летний урожай, и приморяне готовились справить Осенины, праздник в честь окончания летних работ. К этому дню у людей, хорошо знающих весь порядок земного круговорота, было все готово. Уже давно собрано и обмолочено все зерно, и ссыпано в зернохранилища. Только накануне ушли последние агайские ладьи с выгодно проданным приморянами хлебом. Как раз к празднику собирали последние овощи и плоды, брали мед из ульев. И, конечно, не забыли местные жители подготовиться к празднику и сами: каждый постарался, в меру своего достатка, справить себе новую нарядную одежду. Особенно молодые: девушки заблаговременно шили себе новую понёву, украшались яркими бусами и лентами, юноши встречали осенний праздник в новых вышитых рубашках. Ведь осень - еще и время свадеб, теперь-то, когда закончены летние хлопоты, и все закрома полны, самое время женить молодых, что нашли себе пару сами, или по сговору старших. Осенины были еще и всеобщими смотринами, на которых каждый старался выглядеть краше. Обычно Осенний праздник отмечали в каждом селении особо, но в Белгород Приморский охотно собирались жители пригородов и окрестных весей, привозили с собой плоды своих трудов, присоединяя их к и без того огромным грудам, горделиво разложенным на главной площади. Местные жители даже хвалились приезжим: мол, кто никогда не бывал в последние годы на городском Осеннем празднике, тот все равно что не знает Приморья. Да и почему бы приморянам не праздновать Осенины с размахом, когда вот уже двадцать пять лет Боги оставались исключительно милостивы к их земле! Все эти годы не бывало ни мора, ни большой войны, засуха и саранча не губили посевы, и люди жили благополучно. Только старики порой ворчали, что слишком долгое благоденствие - тоже не к добру, и следует ждать больших напастей, но старики всегда недовольны, и всегда боятся неведомо чего. Большинство же приморян не сомневались, что у них-то всегда найдутся сильные и надежные заступники перед Богами. И для такой веры были причины. С того уже давнего дня, как князь приморский, Ростислав Будимирич, раз и навсегда пресек все попытки своих родственников завладеть Приморьем, местные жители уверились, что ему и впрямь помогают высшие силы. Недаром ведь его жена, княгиня Влада - ведунья, умеющая исцелять безнадежных, говорить с лесными зверями, а однажды заколдовала ладью, чтобы та поднялась в небо. В этом приморяне не сомневались, а со временем молва, как водится, приписала княгине-ведунье еще более невероятные способности. Говорили, будто она может в одно мгновение перенестись куда угодно, будто знает наперед жизнь каждого человека, стоит ей только взглянуть, даже еще неродившегося младенца в чреве матери. Рассказывали, будто князь с княгиней в молодости побывали в волшебной подземной стране, и сражались там с чудовищами из огня и камня, снега и льда. И, конечно, пропали бы навсегда в краю, откуда нет возврата, но княгиня призвала на выручку некие неведомые силы, и те помогли им с мужем одолеть жителей преисподней, и вернули их домой, да еще с небывалыми сокровищами. Словом, никто не сомневался, что княгиня Влада ближе к Богам, чем простые смертные, и всегда сумеет добиться их милости. Хоть и княжескую чету не обошло стороной время, не щадящее никого, но и его ход, казалось, заметнее всего был в том, как подрастали в их семье дети, а для них самих был с виду не так уж заметен. Три сына и две дочери родились у них за прошедшие годы, и в них все сильнее сбывались все пожелания, что некогда нагадали своему потомству Ростислав с Владой. Многие приморяне запомнили тогда эти прорицания, высказанные открыто, без всякой опаски - слышавшим их было при этом жутковато и весело, как бывает у простых людей, вдруг столкнувшихся с таинственными силами. Потому-то и на молодых княжичей и княжон народ приморский глядел с неким суеверным чувством, хоть и гордились ими, как и славой их родителей. Жизнь и воспитание княжеских детей были не совсем обычны. Каждый из них родился и до трех лет рос в лесу, во владениях их матери, да и позднее жили там подолгу, особенно младшие. Отец по этому поводу не возражал, а посторонние могли недоумевать сколько угодно. Мало кто из приморян решался туда проникнуть, но говорили, будто княгиня приказывает диким зверям кормить ее детей, и свирепые волчицы и медведицы служат им няньками. Как бы там ни было, но росли княжата и впрямь здоровее и крепче обычных детей, а что до прочих возможных свойств, те пока, вроде бы, не проявлялись, хотя кто мог поручиться за будущее... Несмотря на детство, проведенное в лесу, по возвращении к людям молодые Ростиславичи, к счастью, не чурались их общества. Напротив, были обычно веселы и общительны, особенно трое старших: Звенислав и Остромир, и их сестрица Червень. В детстве часто можно было видеть их с ватагой сверстников, скачущих на стремительных конях, причем княжна в этих поездках ничуть не отставала от братьев. Пока были помладше, они также любили лазать на стоявшую в поле за городской стеной ладью - ту самую, на которой их родителям однажды довелось подняться под облака. Ее так и оставили на память там, где она приземлилась, поодаль от моря, и она стояла, пока не сгнила. Возможно, подрастающие Ростиславичи и их детская свита хотели бы вновь ее заколдовать, чтобы взлететь. Но этого им так и не удалось, а со временем у подросших княжичей появились иные занятия, подобающие возрасту. Братья учились всему, что следовало уметь воинам: владеть мечом и копьем, топором и палицей, стрелять из лука и плавать, уметь обиходить себя и коня в любых условиях, не полагаясь на слуг. Теперь братья целыми седьмицами напролет пропадали где-то в разъездах, обучаемые лучшими воинами Ростислава. Они загорели и огрубели, возвращались в синяках и ссадинах, но видно было, что им такая жизнь нравится. Особенно старший, Звенислав, гордился своими успехами; Остромир держался скромнее. Правда, долгое время выросшим княжичам доводилось разве что отбивать мелкие пограничные набеги горцев и степных кочевников. Настоящей войны в Приморье не бывало при их жизни. Но вот, этой весной князь Ростислав основательно рассчитался с наглыми степняками за их набеги. Звенислав с Остромиром тоже участвовали в том походе, и их по возвращении чествовали приморяне наравне с их отцом. Звенислав в опасном поединке поразил великого воина степняков, после чего те дрогнули, разуверившись в победе. А, когда уже оба войска схлестнулись, и неизвестно еще было, кто возьмет верх, именно Остромир вместе с воеводой Улебом выбрал точный момент, чтобы с оставленным в запасе полком ударить на врага и тем переломить ход сражения. Что и говорить, старшие Ростиславичи - достойные витязи! Да и собой красавцы, особенно Звенислав, живое изображение своего отца в молодости. Их сестрица, золотоволосая и синеглазая Червень, с детства росла смелой и бойкой, но с возрастом все же остыла к занятиям мужчин. Она и теперь могла еще проскакать галопом на неоседланном коне или натянуть тетиву лука и подстрелить на ловах оленя или даже кабана. Но это было ее развлечением, а не главным делом. Она не такая, как их подруга детства Моряна, единственная дочь могучего витязя Гаррана и хасинской воительницы Куары. Той и впрямь нравилось, в латах из бычьей кожи, сражаться наравне с мужчинами, да объезжать непокорных коней. Червень же, в глубине души, охотно уступила бы опасности и победы своему будущему мужу, лишь бы он был к ним способен, а самой жить, как обычная женщина. Хотя и ее мечты о будущем муже были пока что весьма неопределенны, и с замужеством ее никто не торопил. Князь Ростислав и княгиня Влада не хотели приневоливать никого из своих детей или торопить с браком - сыновей ли, дочерей. И этому приморяне тоже не удивлялись, молчаливо считая, что княжеская семья имеет право и в этом случае поступить на свой лад, непонятный обычным людям. Младший княжич, семнадцатилетний Светозар, гораздо больше похож был на свою мать-ведунью. В отличие от старших братьев, его не привлекали ни война, ни боевые состязания, ни ловища. Он, как и мать, не ел мяса, и не хотел убивать животных, которых с детства научился понимать. Никто толком не знал, чт у него на уме, хотя сам Светозар, вроде бы, не скрывал ничего от других, и держался приветливо со всеми. Лишь иногда в его чистых голубых глазах зажигался особый блеск, и их выражение делалось отстраненным, будто он уходил в какую-то далекую страну, куда никто не мог последовать за ним. Его с детства интересовало, что лежит за пределами Приморья, и как живут люди в соседних княжествах и в чужих землях, и юноша собирался, как только повзрослеет окончательно, отправиться странствовать. Порой его любознательность удивляла, и даже пугала. Еще в детстве Светозар разговаривал со жрецами и волхвами о тайнах, какие те предпочитали хранить при себе. Язвительный Остромир тогда дразнил брата: уж не хочет ли тот сделаться волхвом и ходить в медвежьей шубе мехом наружу? Но Светозар не отвечал ни на какие насмешки, а иногда лишь грустно улыбался такому ребячеству старшего брата. Раздразнить его ни разу не удавалось. И родные привыкли, что он таков, как есть, и они не имеют власти над его странным характером и поступками. Мать подолгу беседовала с младшим сыном наедине, но и она не была уверена, что знает его вполне. Настоящим ее отдохновением была младшая дочь, Листава, в описываемое время четырнадцатилетняя девочка-подросток, то есть, уже не ребенок, но еще не взрослая девушка, - во всяком случае, она еще не закончила, по древнему обычаю, своими руками шить понёву из сотканной ей же цветной шерстяной ткани. Но Листаву вообще редко видели в княжеском тереме, она гораздо больше времени жила в лесу, где родилась некогда и ее мать, вполне усвоила образ жизни лесной ведуньи, а в Белгород приезжала лишь повидаться с родными. Богатство и даже роскошь отцовских владений ничуть не трогали ее, как нечто совершенно чуждое ее характеру. В лесу у дочери Влады не было врагов, не было и тайн от нее, с младенчества сроднившейся с его жителями, растениями и животными. И никакие жизненные бури пока не волновали ее душу, еще полудетскую, у нее не было иных желаний, кроме как прожить всю жизнь безмятежной лесной хозяйкой. Но на этот Осенний праздник даже Листава пришла, чтобы встретить его вместе с семьей и народом. Ее заверили, что на сей раз он будет отмечаться гораздо шире и богаче других подобных праздников, и пропустить его никак нельзя. И потому в это утро Листава, маленькая, белокурая, в летнике из нежно-зеленого заморского шелка, очень идущем к ее глазам, была вместе со всей семьей. Чинно стоя рядом со старшей сестрой, она украдкой разглядывала, как слуги вносят корзины с плодами и другие дары земли. Основная часть праздника должна была начаться вечером, но готовиться к нему начали еще с утра. Вот внесли длинные скамьи и вкопали в землю, чтобы зрителям удобнее было расположиться. Празднику должны были предшествовать игры и состязания. Звенислав с Остромиром к этому дню приготовили, по их словам, нечто особенное, и теперь оживленно перешептывались и подталкивали друг друга, стоя впереди сестер. Впереди, на почетном помосте, стояли князь Ростислав с княгиней Владой. Они явились выслушать благословение верховного волхва по случаю праздника урожая, по обычаю. Безусловно, прошло уже много лет с тех пор, как Ростислав завоевал Приморское княжество и освободил свою жену из плена у могущественных волшебников. Но только с тех пор никак нельзя было сказать, чтобы он сильно состарился. До сих пор держался прямо, как молодой мужчина, и его высокая фигура, широкие плечи, с которых сейчас ниспадал белый праздничный плащ, могли бы принадлежать и одному из сыновей. Лицо князя сделалось, правда, старше и суровее, в волосах и не особенно длинной, но густой бороде, виднелись седые пряди. Но все же, стариком князя Ростислава никто бы не назвал. Да и в недавнем походе в степь он еще сражался сам, отнюдь не уступив все заслуги выросшим сыновьям. Собирающиеся теперь приморяне понимающе кивали, глядя на княжескую чету: мол, у кого в супругах ведунья, к тому и старость не осмелится подступиться. Сама же княгиня Влада, в белом одеянии из тончайшего льна, вышитом солнечными лучами, колосьями, плодами и цветами, и вовсе казалась молодой женщиной. Ни морщинки, ни седого волоска в ее волосах под вышитой жемчугом кикой. Разве что прежнее очарование юности сменилось зрелой женственностью: не нежная Богиня Весны, а могущественная Лада, мать и хозяйка, могла теперь представиться в ее облике. Никто, кроме жены, не слышал, как князь Ростислав проговорил тихо, обращаясь к ней одной, когда они только вышли на площадь, мощеную дубовыми плашками: - Никто не посмеет испортить нам Осенины. Сегодняшний праздник станет лучшим во все годы, во что бы то ни стало. Влада ничего не ответила, лишь украдкой пожала руку мужа. Причины сомневаться, не будет ли испорчен праздник, у князя были. Первая из них - присутствие в Белгороде незваного гостя, князя Драгомира Градиславича, двоюродного брата Ростислава. Тот, лишенный своих владений, много лет странствовал в чужих краях, по слухам, был и наемником, и пиратом, а две седьмицы назад вдруг объявился в Приморье. Да не один, а с молодой женой, агайянкой знатного рода, которая бежала с ним из родительского дома. Ростислав гостеприимно встретил своего беспокойного родственника, но его очень интересовало, с какими целями тот приехал. Он не сомневался, что не все так уж просто, зная о событиях последних лет в других частях Земли Сварожьей. Как все же меняется жизнь на протяжении даже всего лишь одной человеческой жизни... Ростислав даже усмехнулся, подумав об этом. Двадцать пять лет назад он сам был бесправным изгоем, решившимся на почти безнадежное дело - своевольно отнять Приморье у могущественного и владетельного князя Градислава Всеволодича. И ведь справился, хотя гораздо вероятнее было сложить голову. А теперь вот сын того самого князя Градислава, в свой черед сделавшись изгоем после смерти отца, ищет приют у него, Ростислава. А ведь Драгомир - не то что его старший брат, болезненный и слабовольный Борис, бывший соперник Ростислава. Тот покорно уехал в доставшийся ему маленький, затерянный в лесах Овраж, женился на простой горожанке, и живет с тех пор спокойно, не мечтая о власти и славе. Совсем иное дело - Драгомир, сполна унаследовавший гордость и честолюбие своего отца, чьим любимцем был, хоть и третий сын. Вполне можно было ожидать, что он, вернувшись на родину, попробует собрать войско и отвоевать отцовский Червлянск, который считал своей вотчиной. А в случае успеха, чего доброго, протянет руки и к великокняжескому венцу. Но только Приморское княжество здесь ни при чем - это Ростислав знал твердо. Как старший в своем поколении и как потомок старшей ветви Родославичей, он мог бы сам стать великим князем в Дедославле. Там теперь доживал последние дни престарелый Милонег Всеволодич, последний из его дядей, а после него престол должен был перейти старшему из следующего поколения. Но, добившись признания князем Приморским, Ростислав дал клятву за себя и свой род, что никто из них не станет искать себе владений в землях других князей. Тем самым он закрепил Приморское княжество за своим потомством, вывел его из сложной, запутанной системы наследования, непрерывно перемещающей князей из одного края в другой, как фигуры по расчерченной доске. Нелегко было добиться заключения такого договора, и нарушать его первым Ростислав никак не собирался. Так что, если Драгомир приехал, чтобы попытаться втянуть его в новую княжескую междоусобицу - то лучше бы не приезжал вовсе. Не оглядываясь, он боковым зрением видел фигуру двоюродного брата - тот, как близкий родственник, вышел на площадь вместе с княжеской семьей. Рослый и крепкий, светловолосый, с обликом настоящего северного витязя. Лицом, открытым и решительным, шальным взглядом синих глаз Драгомир походил на Ростислава, но был моложе его на пятнадцать лет. Теперь, в приличествующем званию наряде, в кафтане, шитом золотом, и алых сафьяновых сапогах, Драгомир и вовсе смотрелся настоящим князем, будто и не было долгих лет скитаний, нищеты и даже рабства. Многие приморяне залюбовались бездомным князем, и тот надменно улыбался, в мечтах, должно быть, уже возносясь на крыльях славы. Да что приморяне, - снова печально усмехнулся Ростислав. Его же родные сыновья с удовольствием общались с приезжим дядей, объявившимся как снег на голову. Ездили с ним на ловы и разучивали у него новые приемы владения мечом, а по вечерам слушали рассказы Драгомира о его путешествиях. Им, мечтающим о подвигах, как все юноши, Драгомир казался образцом героя. В своих сыновьях Ростислав был уверен, но за всех приморских воинов поручиться не мог, не привлекут ли их щедрые обещания изгоя. Следовало отдать должное: убеждать и очаровывать Драгомир Градиславич умел. Если уж ему хватило ловкости обольстить знатную агайскую девицу, Ираиду Тиану! Теперь она шла рядом с мужем, одетая в тонкий шафрановый хитон покроя своей родины, стыдливо прикрывшись от жары и нескромных взглядов полупрозрачным покрывалом - молодая женщина ждала своего первого ребенка. Несмотря на это выглядела еще юной девушкой, темноволосая и белокожая, с глазами лани. Она осматривалась по сторонам: все в Приморье было таким непонятным ей, так не походило на привычную ей жизнь! Бедная девочка, а ведь знала, что бежит из дома с бесправным авантюристом, лишенным крыши над головой... И в ссылке с ним жила, и вместе с мужем сбежала в шторм на первом попавшемся корабле, который и доставил их в Белгород Приморский, в сопровождении всего двух слуг. Теперь Ираида потихоньку осматривалась, изучала язык и обычаи родины своего мужа. Повезло Драгомиру найти себе жену, разделившую его судьбу совсем не ради княжеского трона, которого пока никто не мог им обещать! Ну что ж, хотя бы ради ее самопожертвования, князь Ростислав готов был и впредь помогать двоюродному брату, даже выделить ему часть своих владений. Но только это была не та помощь, на какую согласится честолюбивый Драгомир. И князь Приморский знал, что договориться им не удастся. Подобные мысли навевали на него тоску, и он усиленно старался их преодолеть, чтобы не быть мрачным, когда все веселятся. Влада, без слов понимавшая своего мужа, легко коснулась его руки, и он с благодарностью сжал ее твердую ладонь в своей. Вокруг, тем временем, вся площадь стала напоминать оживленные торговые ряды. Кругом сновали разные люди, тащили корзины с плодами земными, расставляли их повсюду, несли также кадушки с медом и кувшины с вином. Каждая семья, каждый хозяин хвалился собранным урожаем. Часть от всего собранного укладывали поверх высокой связки просмоленного хвороста - жертвоприношение Богам, чтобы на следующий год послали приморянам урожай не хуже. Не обошлось при этом без забавных случаев: только что уложенный в жертву огромный кочан капусты вдруг покатился вниз, запрыгал, как живой, упал под ноги младшим волхвам, кинувшимся его ловить; они столкнулись между собой и чуть не упали сами вместе со своей добычей. Столпившиеся приморяне не могли удержаться от смеха. Но вот, наконец, жертвенный костер был снаряжен так, что ветки опустились до земли под тяжестью даров, украшен цветочными венками и вьющимся хмелем, виноградными гроздьями, яблоками, грушами, сливами и другими плодами и овощами. Сверху его покрыли специально оставленными колосьями ржи и пшеницы, потом полили вином и маслом. Получилась груда выше человеческого роста. Последней младшие волхвы притащили отчаянно визжащую белую свинью, дочиста вымытую по такому случаю, и, связав ей ноги, тоже затащили на костер, вокруг которого разложили еще больше хвороста. Когда все приготовления были закончены, вперед вышел старик в длинной белой сорочке до колен, вышитой символами плодородия, а также солнцами, месяцами и звездами. Это был старший волхв Даждьбога, Ведомысл, и он собирался благословить сегодняшний Осенний праздник. Взяв нож странной формы, с изогнутым лезвием, напоминавшим скорее серп, волхв перерезал свинье горло. Подождал, пока ее кровь стечет вниз, до самой земли, а затем взял кремень и огниво, и высек искру, быстро вспыхнувшую на промасленном хворосте. Жертвенные дары разгорались хуже, и сперва костер окутался густыми клубами дыма, но, наконец, запылал ярче. Всю площадь окутали запахи горящего мяса и зерна, сладкий, быстро тающий аромат плодов и густой, насыщенный - испаряющихся вина и масла, и запах угля и дыма. Запахи богатства, изобилия, благополучия, вселяющие уверенность в будущем. Вот налетевший ветер подхватил столб черного дыма и взметнул высоко в небо, прямо к престолам Богов. И, отойдя подальше от разгоревшегося костра, старший волхв начал моление: - Восславим пресветлого Даждьбога, пославшего нам достаточно солнечного света и жара, чтобы успели созреть плоды земные! Восславим Перуна Всегрозного, посылающего дождь нашим нивам! Восславим Макошь, Щедрую Родительницу, чтобы и впредь дарила плодовитостью народ приморский, а также скот и землю нашу... Голос старого волхва поначалу звучал слабо и хрипло, едва слышимый за ревом пламени на ветру. Но постепенно окреп, набрал силу, зато слова, произносимые им, сделались непонятными. Закончив молитвы и просьбы к Богам, Ведомысл закачался на месте, как пьяный, поднял руки над головой, будто ловя клубы черного дыма. - Я возношусь на седьмое небо вместе с жертвенным дымом, - хрипло заговорил он, мотая седой головой. - Я вижу Древо, пронизывающее все три мира: Явь, Навь, Правь. Вместе с дымом я возношусь сквозь его крону. На нем растут ветви всех древесных пород. Я вижу ветку белой березы, а рядом - колючую хвою сосны. Рядом с гибкой веточкой ивы поднимается мощный побег дуба. Вместе с дымом я лечу дальше сквозь крону Великого Древа. Теперь передо мной расстилаются необъятные цветущие луга. Их зелень нежна, как волосы красавиц, воздух прохладен и свеж. Я вижу реки с водой, прозрачной до самого дна. Здесь, никого не боясь, пасутся животные крупнее и прекраснее наших, а птицы поют человеческими голосами. Я вижу далеко впереди отроги гор, могучих, но не знающих снега и льда, а покрытых густым зеленым лесом. А над горами горит фиолетовое пламя! Волхв продолжал бормотать все более невероятным голосом, уже не обращая ни на кого внимания, весь поглощенный чудесными видениями. Люди, сперва увлеченные его откровениями, постепенно переставали слушать его, переговаривались между собой, устало зевали, ожидая, когда же закончится жертвоприношение. Поглядев на них, княжич Остромир тонко усмехнулся и проговорил вполголоса, так что слышали лишь стоявшие рядом братья и сестры: - И вот так всегда! Впрочем, надо отдать должное: Ведомысл каждый раз видит что-нибудь новое. Видимо, Ирий открывается перед ним с разных сторон. О фиолетовом пламени точно не доводилось слышать прежде. А мы тут стой и жди, когда он, наконец, прекратит вещать! - Остромир, как тебе не стыдно! - с укоризной взглянула на брата княжна Червень. - Ведомысл - святой человек, ему дано живым видеть Ирий, возноситься к престолам Богов. А ты готов насмехаться и над Ними самими! - Вовсе нет. Я чту Богов побольше других, мне только непонятно, какая им польза от бормотаний Ведомысла. Все равно половина народа его не поймет, а другая заснет от скуки. Молитва должна быть проста и понятна всем, а заставлять людей по полдня слушать о фиолетовом пламени - бессмыслица, и нисколько не приближает нас к Богам. Лично я прорицаниями Ведомысла наелся с детства. Мне-то никакое пламя не видно, с чего же я должен о нем слушать... - И слава Богам, что хоть ты не мечтаешь видеть будущее, - со смехом вмешался старший брат, Звенислав. - А, кстати, Светозар: что ты думаешь на этот счет? Ты-то не зеваешь от видений Ведомысла... Светозар стоял рядом с ними молча и, казалось, даже не прислушивался к разговору. Но, когда старший брат окликнул его, юноша поднял голову, откинул со лба непослушную прядь белокурых волос. - Ведомыслу в самом деле дано видеть тайное. Это великий дар, далеко не все посвященные волхвы на такое способны. Но Остромир прав в одном: прочим людям мало пользы от прорицаний, высказанных таким образом. Они не могут ни увидеть, ни осознать того, что говорит Ведомысл, многие даже думают, что он притворяется, будто Видит. К Богам можно приблизиться лишь осознанно, а прорицания Ведомысла входят в уши, но не достигают сердец. Ему был дан великий дар, но он не справился с ним, и теперь не он владеет даром, а тот им, - проговорил младший княжич с жалостью, странной в устах семнадцатилетнего юноши, и стал смотреть на извивающуюся в дыму жертвенного костра фигуру волхва. Закончил тот свои прорицания, мягко скажем, не скоро. Уже солнце поднялось высоко на небо и остановилось в зените, и, еще по-летнему мощное, затопило все вокруг слепящим зноем. Наконец, костер совсем прогорел, а его дым развеялся, но Ведомысл все не возвращался с небес. Смысл его речей становился все более невнятным, и к ним уже никто не прислушивался. Наконец, старик замер и пошатнулся, и ученики тут же унесли его прочь, домой. - Теперь Ведомысл будет несколько дней лежать больным и разбитым, будто упал с седьмого неба на землю, - подвел итог Остромир. - А для приморян Осенний праздник только начинается. И впрямь: уставшие за это время люди могли, наконец, освежиться и подкрепить свои силы праздничным угощением. Они рассаживались на скамейках и прямо на траве, делили между собой принесенные яства, шумно разговаривали и пели, и, конечно, забыли думать о Великом Древе и фиолетовом пламени над небесными горами. Скоро разгорелось самое настоящее пиршество, какое только можно было устроить по случаю богатого урожая. Все отдали ему должное - от княжеской семьи и до самых бедных из поселян, которым теперь, однако же, тоже перепала своя доля благ земных. Когда люди немного насытились и отдохнули, а полуденная жара отчасти спала, настало время праздничных игр. Приморяне расположились на скамейках, расставленных на пологом склоне холма таким образом, что перед ними оставался большой свободный участок.