Перечеркнутый скрипичный ключ

Не безызвестный город Магнолия всегда славился своим незабываемо красивым закатом - вид на алое, пытающее заходящее солнце можно было лицезреть на каждой высокой точке - в высотке, на крыше любого дома, на пригорке, горе. Да даже из скромненьких окошек местных жителей можно было видеть это - алый, невероятно бордовый оттенок, переходящий постепенно в нежно-розовый, а если приглядеться - в выси, куда еще не добралось чарующее забвение солнца, поблескивал сине-фиолетовый фон. Но, не смотря на уже вечернее время суток, в центре города кипела самая активная жизнь. Люди бегали по торговым лавкам, затариваясь на выходные товаром, собирались в гости и просто гуляли по парку, наслаждаясь чудесным летним вечером в Магнолии. Жаль только, что этой невероятной энергии, адреналина городской жизни, не видела маленькая, с виду шестилетняя девочка с большими синими глазами, наблюдавшая за нежно-розовым от вечерних лучей облаками и покрытой голубой лазурью небом. По привычки поджав под себя ноги, она сидела на берегу маленькой речушки, безразлично смотрела на закат. Синие волосы, с туго закрученными локонами чуть развивались от легкого ветерка, норовившего юрко забраться под плотный серей плащ. Она любила пятницу - в этот день домой приезжала мама, и иногда даже задерживалась на выходные. Она работала на какой-то известной фирме, а какой именно, Джувия не помнила, да и не нужно ей это было. Мама, ее чудесная мамочка приезжала домой уставшая, но всегда довольная и добрая, нежно обнимала дочь, гладила по голове, а затем вручала купленную в командировке игрушку. Джувия всегда улыбалась ей и благодарила, целуя в нежную щеку, а потом они вместе шли провожать ее дядю - он всегда оставался с Локсар-младшей на время отсутствия ее матери. Только вот девочке он не очень нравился - как только мама уходила из дома, уезжая в очередную командировку, дядя разжигал в зале их дома большой камин, и отнимал у нее подаренную матерью куклу, пренебрежительно бросив в пылающий огонь. Малышка уже привыкла видеть горящие в пламени подарки, выслушивая тем временем причту о том, что она не достойна того, чтобы играть в такие дорогие игрушки. Мама ничего не знала об этом: женщина приезжала домой на выходные, один день из них отсыпалась, а на другой шла с дочкой в зоопарк: в комнату к ребенку она так и не заходила, поэтому и не знала, куда деваются подаренные ей куклы. Джувия выслушивала крики этого монстра о том, что она нежеланный ребенок в семье, всего лишь нелепая случайность, молча, не говоря ни слова. А он смеялся - звонко, раскатисто, и даже когда девочка уходила к себе в комнату, она все еще слышала его смех - истеричный, заливистый. Дядя страдал шизофренией - только вот скрывал это искусно, так, что никто кроме него и врача, поставившего этот диагноз, не знал о болезни мужчины. Он испытывал расстройства памяти, резкие приступы агрессии, частые депрессии, и от того попои с друзьями - все это происходило на глазах Локсар, а когда его товарищи уходили из дому, дядя, пьяный в хлам, подходил к всегда спокойной и молчаливой девчушке и , как сумасшедший, кричал на нее, дергал ненавистные волосы цвета летнего неба, а она лишь жмурилась, морщилась от боли, кричала, но на его глазах никогда не показывала слез: дядю это злило больше всего. А потом, достаточно поглумившись над племянницей, он садился на диван, и хорошо поставленным голосом произносил: "Если попробуешь настучать на меня своей матери, я тебе язык отрежу". Тогда ком подступал к горлу, стоя на коленях и согнувшись над испачканным в пыли полом, она могла лишь кивать и мычать что-то более-менее убедительное. Джувия слушалась, ничего не рассказывала маме, в душе тихо боясь, что когда-нибудь ситуация сможет выйти из-под контроля, но ничего не говорила - дядю она боялась гораздо больше какой-то ситуации. А после, вновь шла к себе в комнату, предварительно заперев дверь на щеколду. Там ее ждали друзья - все помещение было заставлено маленькими куколками-привидениями, сделанными собственными маленькими руками Джувии. Каждый раз, садясь на пол комнаты, она доставала из стола маленький ящичек с инструментами для шитья, снова и снова создавая друзей-привидений, состоящих лишь из тряпичной головы, набитой малым количеством ваты, да коротенького белого подола, друзья, смотрящие на свою хозяйку холодными глазками-бусинками, и вознаграждали кривой улыбкой из черных нитей. Но однажды в ее комнату влетел этот страшный мужчина, которого она звала "дядя", злой, как тысяча чертей и порвал почти всех ее друзей, забрасывая скромную комнату ватой, ошметками белой ткани и маленькими черными бусинками, как неприятно впивающиеся в оголенные ступни. А она, словно обезумевшая ползала на четвереньках по полу, подбирая маленькими ладошками остатки от некогда "живых" игрушек, даже не удосуживаясь вытирать катившиеся по щекам слезы. А мужчина снова звонко смеялся, смеялся дико и самозабвенно, как смеется лишь человек душевно больной, покореженный и растоптанный самой жизнью. Уперев руки в бока, он изредка швырял самодельных друзей в разные стороны, разрывая каждого из них на кусочки. А Джувия билась в истерике, ведь этот человек теперь уже посягнул на самое дорогое - единственных, таких дорогих ей и родных друзей. А ведь она помнила каждого: вон там, в правом углу валялся малыш Джо, ближе к Джени лежали остатки от Эмили, а посередине комнаты был Рики - самое любимое привиденьеце Локсар. Девочка сама поражалась своей памяти: как она могла помнить имена каждого из полусотни игрушек? И главное: как смогла их отличать? Но ведь они ее друзья, нехорошо будет, если она забудет их имен. После этого случая, Локсар-младшая делала игрушки каждый день, по многу штук, засиживаясь за рукоделием надолго, что бы уж наверняка запастись единственными, хоть и неодушевленными друзьями, так, чтобы хватило на всю жизнь, так, чтобы больше никогда не оставаться одной - так, чтобы больше не плакать. И когда она приходила на детскую площадку, туда, где играла детвора, ее прогоняли - ребята не хотели видеть всегда молчаливую, размеренно говорившую Джувию, потому, что она была другая. Слишком тихая, слишком робкая, через чур добрая. И тогда, под громкие насмешки и горсти песка, бросаемые в нее остальными детьми, она убегала за ближайшее деревце и прижимала к тяжело вздымающейся груди единственного друга- привидение, давясь горькими слезами от одиночества, катящимися по нежной фарфоровой коже лица. А потом вновь шла домой к постоянно пьющему дяде, и все повторялось вновь. А ведь ей так не хватало мамы... Каждый ее уход сопровождался настоящей семейной драмой, как только женщина оповещала близких о том, что ей пора ехать, в голос плачущая Джувия повисала на ее руке, изо всех сил умоляя остаться хотя бы ненадолго, но не оставлять ее снова с ужасающим одиночеством и болью в сердце, стоящей у двери, плотоядно глазея на только что полученную куклу. Но ее спасение, единственная надежда на спокойно проведенный вечер, целовало ее лоб и обещало скоро вернуться, громко хлопая дверью. Она бы так хотела найти хоть в ком-нибудь защиту, хотя бы в одном человеке, кроме ее матери. У Локсар не было отца, мама сказала, что его убили, когда она была еще совсем маленькая, поэтому последний шанс на близость и понимание человека безоговорочно исчезал, пыльным прахом обрушиваясь на истерзанную страданиями молодую душу. Но сегодня мама не приехала - она звонила несколько часов назад и оповестила родственников, что задержится в командировке еще на неделю. Джувия очень расстроилась, она так скучала по маме - последнему оплоту надежды на спасение от ужасного дяди. Но он напротив же обрадовался этому - только вот девочка не понимала, почему именно. После звонка он вновь взялся за бутылку, потом еще за одну и еще, пока не опьянел окончательно и не заметил стоящую в коридоре Джувию, рассматривающую свою любимую картину на стене - осенний пейзаж в парке. Тогда он поднялся со старого шатающегося стула и на плохо слушающихся ногах направился прямиком к девочке. Для нее так и осталось загадкой тогдашнее поведение мужчины, ведь он без причины замахнулся на нее, обвинив в чрезмерной гордости и непослушании, и ударил. Ударил так, что вышиб дух, так, что она отлетела к стене и сползла по ней с тихим всхлипом. А затем, быстро поднялась, побежала к выходу из дома, под назойливые крики и грязную брань родственника. Она уже давно научилась двигаться, когда тело парализует оцепенение, это уже стало сродни инстинкту, когда на протяжении всех жизненных лет непрерывно находишься под гнетом неописуемого беспричинного ужаса. И сейчас, зажав в тонких пальчиках найденного в кармашке шортиков друга-приведенье, Джувия сидела не берегу такой любимой речушки, вглядываясь в пылающий закат и алый диск заходящего за горизонт солнца, чувствуя, как наливается на ее лице фиолетовый синяк - сувенир от "любимого дядюшки" . Она не знала, когда пойдет домой - Локсар просто боялась туда возвращаться, объятая ужасом, она неслась сюда сломя голову так, чтобы всем сердцем ненавистный дядя не догнал ее. А если она явится домой, так просто, он ведь от нее живого места не оставит. Но девочка стойко молчала, не плакала, даже не тряслась, ведь ей не впервой будет ночевать на улице, возле берега реки, поэтому не унывала, ведь в компании самодельного друга куда веселее, чем вновь остаться одной. - Эй, ты! - позади девочки послышался резкий мальчишечий голос. Джувия повернулась на зов, но так и не переменилась в лице, когда увидела в паре шагов от себя двух мальчиков лет десяти. Один из них, который говорил, имел бордовые короткие волосы, непонятно-фиолетовые глаза и запах моря - соленого, пресловутого, от которого хотелось расчихаться. На его шее, очертив хвостом плечи и ключицы, спала маленькая змейка, которую, судя по поведению, мальчик не боялся. Второй же из них был чуть выше любителя змей и прочих гадов, имел темные волосы до плеч, со свисающей маленькой белой прядкой, закрепленной на кончике двумя коралловыми бусинками. Его прикрытые алые глаза были явно уставшими, плотно сжатые жесткие губы и размеренное дыхание доказывали редкостное спокойствие этого человека, что немало радовало Локсар. Посчитав разглядывание детей оконченным, девочка склонила голову набок, выжидая, пока красноволосый закончит свою мысль. - Это наша территория, посторонним не следует здесь появляться, - отчеканил мальчик, нахмурив брови, - Да и вообще. Ты тоску нагоняешь. Девочка поджала губы, лишь сильнее прижимая к груди самодельного приведенья, и апатично бросила, не отрывая глаз от незнакомых персон: - Джувия извиняется. Она уже уходит. Девочка встала с нагретого солнцем песка, и хотела было обойти незнакомцев стороной, но не тут-то было: красноволосый вцепился крепкими руками в ворот ее серого плаща, потянул на себя и резко, с силой оттолкнул – Джувия рухнула мешком на скопление колючих крупиц-песчинок, чуть вскрикнув, выронила из рук самодельного друга. - Не так быстро, малявка, - оскалился мальчик и присев на корточки, поднял валяющуюся под ногами игрушку, - а это еще что? Что за убогое создание? - Не трогайте! - крикнула девочка, и сама не зная, что на нее нашло, вырвала из рук ребенка игрушку, прижав ее к себе. - А ты страх случайно не потеряла, мелочь? - вспыхнул мальчуган, он шипел и плевался, но слова его утопали в ужасающей плотной ауре, которую видела Локсар. Любого другого этот несуразный мальчишка со своей нелепо выглядящей злостью рассмешил бы, но Локсар была перепугана настолько, что была даже не в силах закричать. Она медленно отползла к заднему плану пляжа, где колыхался речной прибой, и заранее знала, что это не спасение. Но просто ничего не могла с собой поделать, хоть она и не слышала слов, но уверена, ребята хотели, чтобы Джувия ползла именно туда. Девочка уже чувствовала сырость речной воды, сквозь намокшую ткань плаща, и начала крупно дрожать, не моргая, смотря на своих мучителей. - Ну что ты, Кобра, - ухмыльнулся до сего момента молчавший темноволосый, чей оскал показался Джувии одним из самых страшных вещей в ее жизни, - зачем так грубо? Она ведь девочка. Давай я сам. Темноволосый томно выдохнул и медленно начал приближаться к сжавшейся девочке. Мольбы и обещания тут же сорвались с ее губ, она закрылась руками, надеясь, что удара от очередного человека не последует, она бы просто не выдержала такого напора: ни физически, ни морально. Но никакого насилия не последовало, незнакомый ребенок присел рядом, как-то странно заглянув в полные ужаса синие глаза, а затем покосился на негодующего красноволосого. - Эгоист! - с новой силой завопил любитель змей, - я сам могу справиться! Гажил говорил, что мне надо практиковаться, так что... - Гажил нам больше не пример! - прорычал некогда спокойный мальчик, сменив невозмутимое выражение лица на праведный гнев, - и больше не говори о нем в моем присутствии, - отрезал мальчишка. Пока ребята ссорились, в голове у Локасар шел тяжелый мыслительный процесс. Она, хоть и была всегда тихой и слабой, но сейчас сдаваться не собиралась. Синевласка не знала, что с ней сделают незнакомцы, но это явно будут не лучшие ощущения в ее жизни, однозначно. Поэтому, словно по взмаху волшебной палочки, она резво вскочила с песка и хотела было уже убежать прочь, но тоненькое запястье тут же перехватила рука темноволосого мальчишки, и с силой потянула вниз, снова припечатывая хрупкое тело к земле. - Ты куда собралась? - оскалился брюнет, - сиди тут! - прорычал он, и, получив робкий кивок от перепуганной, словно кролик Джувии, мальчуган перевел взгляд на друга, - так вот, Кобра. Запомни мои слова навсегда: Гажил - жалкий идиот. - Ну, знаешь ли, Миднайт! - зашипел на него красноволосый, - когда-то ты сам стремился стать, как он. Не думал, что ты так поменяешь свое мнение о Редфоксе! - Никакого стремление не было, я всего лишь хорошо к нему относился. Это ты бегал за ним, как щенок на поводке, - гаденько ухмыльнулся мальчик, склонив голову с взъерошенными волосами чуть вбок, чем довел и так впечатлительного сорванца до крайней степени бешенства. Неужели этот Гажил еще один из их компании? А вдруг он сейчас придет? А вдруг сделает с Локсар что-то такое, о чем она даже не догадывается? Мысли проносились в голове Джувии и вылетали: самые нелепые, самые страшные, самые пугающие, и в них не было и намека на надежду. Девочка боялась, и от того дорожала еще сильнее. - Да иди ты!.. - под конец взбесился Кобра, в гневе пнул, лежащий под крепкими ногами, приличный по размерам камень с острыми краями, который, точно следуя направлению мишени, полетел в голову по обыкновению невозмутимому Миднайту. Темноволосый мальчик был довольно ловким, поэтому он с легкостью уклонился от атаки, приняв эту выходку друга за должное. Но объятая страхом Джувия, до сего момента прикрываемая телом этого странного ребенка, не успела вовремя отреагировать, а лишь отвернула голову в бок, прежде, чем как будто специально заточенный конец камня успел врезаться ей прямо в висок. Тяжелым грузом упавшее на песок тело мгновенно окрасило желтоватые крупицы в ярко-бордовый оттенок, словно алая роза, расцветающая на белоснежном снегу. Томно прикрытые синие глаза чуть подрагивали от осознание боли в области головы, а через пару секунд совсем закрылись - будто бы девочка спала, но ее - тонок, все тело напряженно, будто бы чего-то ожидало, чего-то, понятное одной только ей. Мальчики замерли в немом шоке, то открывая, то закрывая рот, словно рыбы, выброшенные на берег. Им не часто представлялся вид на умершего человека, чья левая часть головы была залита кровью, часть которой распространилась прямо на небесно-голубых прядях, непослушно падающих на лоб. - Валим, - сдавлено прошептал Миднайт, не отрывая помутневшего в ужасе взгляда от еще недавно пытавшейся вырваться девочки, чье лицо, ангельской красы теперь побледнело еще сильнее, поравнявшись по цвету с только что выпавшим снегом, чьи озорные и узорчатые снежинки она так любила.