Где кончается человек

Лайт был очень рад, что из такой опасной ситуации все равно выходил победителем. Теперь он сидел в одной комнате со всей командой, занимавшейся расследованием, и слушал, как они обсуждали дальнейшие действия. Хотя Риюзаки изначально сообщил полицейским, что не будет продолжать живое общение касательно дела, пока Лайт находился рядом, сейчас он уже успел изменить тактику. Ягами понимал, что это была провокация, но собирался воспользоваться ей, как непродуманным ходом или ошибкой. Он записывал в память все, что планировали детективы, а затем придумывал каждому из пунктов их плана свои ответные, которые должна была исполнить Миса, но заставлял эти действия выглядеть максимально естественно и неприступно — так, будто RA9 догадался о них сам, а не подслушал, сидя напротив своего главного оппонента. — Нам нужно предотвратить волну ограблений офисов CyberLife, — говорил Риюзаки, — поэтому необходимо попросить местную полицию максимально усилить охрану и контроль над каждым работником-андроидом в этих офисах. Также можно установить различного рода «мышеловки» и «капканы»… Моги кивал, Мацуда задумчиво косился на детектива, а Лайт записывал: «В CyberLife появятся ловушки и ужесточенный контроль над работниками. Первыми офисами с новыми порядками будут…» Так и проходили первые дни пребывания Лайта в «плену» у L, и в эти дни Ягами чувствовал себя просто прекрасно. Миса нашла способ, как отправлять ему текстовые сообщения в ответ. Она писала множество похвал и слов поддержки, рассказывала о том, как крепчали девианты в Иерихоне, куда ездила каждый день, а каждый раз, когда Лайта начинал донимать Риюзаки и он прерывал беседы с ней, девушка высказывала все, что думала об этом жестоком детективе, и закаляла Ягами все больше, подливая масло в огонь. «Давай не будем убивать его! Давай его поработим!» — писала она. А у Лайта в этот момент неприятно дергалось сердце, будто ребенок в утробе, и он вяло, неоднозначно отвечал: «Да станет он подчиняться…» Они с Риюзаки редко беседовали и взаимодействовали — правда, Лайт, против своего желания, превратился в его домработника, который приносил ему пирожные из ресторана отеля и делал кофе. Когда Лайт был особенно зол и раздражен, ему безумно хотелось выплеснуть на наглого детектива его дурацкий кофе или размазать очередной кусок торта по его бледному уродливому лицу, но разжигать скандалов не хотелось, да и сам L выглядел чересчур спокойно — казалось, что от него и вовсе не дождешься никакой реакции, будь то пролитый на него напиток или пощечина. Иногда андроиду казалось, будто они играли в какую-то детскую игру для обиженных друг на друга друзей — молчанку, например, или любую другую, в которой главным правилом было демонстрировать свое беспристрастие к сопернику. Лайт прекрасно понимал, что все эти игры помогали уничтожить его привязанность к Риюзаки, которая оказалась совсем ни к чему, но грудь почему-то тяжелела каждый раз, когда Ягами думал об этом. Он чувствовал, что его привязанность уж точно не была взаимной, поэтому каждый раз все больше и все сильнее ждал опровержения подобным мыслям. Ему безумно хотелось увидеть в тусклых глазах Риюзаки хоть какой-нибудь слабый огонек, едва заметную искру или целый рассвет — как тогда, после их первой совместной ночи, — но, не наблюдая ничего, кроме холода и безразличия, заметно падал духом и становился раздражительнее. Его пугало это. Он тут же бросался перечитывать письма Мисы об L — самые гневные, самые обиженные, — и его злость росла, как хорошо удобренное растение, вот только уже совсем в другом контексте. Казалось, будто одно неприятное чувство заглушало другое, но Лайту было плевать. А Миса все больше входила во вкус. Ее отчеты становились увереннее, подробнее — она уже не боялась близко и раскрепощенно общаться с девиантами, приободряла и мотивировала их, взяв за основу все, что говорил ей сам Лайт в тех же целях. Ее любовь к делу, вера в победу и ненависть к L усиливались почти ежечасно. Ягами мог с облегчением выдохнуть — многие проблемы теперь могли решаться сами собой. *** После очередного собрания, которые стали короче и лаконичнее, Риюзаки, как всегда, попросил Лайта закрыть за полицейскими дверь и ушел к себе в спальню, в черное кресло на колесиках, в котором пил кофе и о чем-то очень сосредоточенно размышлял. Ягами пользовался этими минутами, чтобы отправить Мисе планы на завтрашний день. За окном была необычайно темная, холодная погода. Конец октября словно пытался вытеснить ноябрь, шедший следом, чтобы поскорее начать зиму. Настроение отчего-то испортилось само по себе — еще и Миса куда-то подевалась, — но, в отличие от предыдущих дней, из приподнятого превращалось в тоскливое, серое и скучающее. Иными словами, напоминало глаза Риюзаки, вечно застывшие в этой безвыходной осенней серости. Лайт повернулся в сторону спальни. Дверь была открыта. Из-за проема выглядывала сутулая фигура детектива, сжавшаяся в высоком черном кресле, и казалась совсем маленькой и жалкой, будто андроид смотрел не на злейшего врага, а на бездомного котенка, оставленного на холодной улице. Ягами не мог отвести от него глаз, но при этом ни о чем не думал — в голове звучал лишь писк, каким сопровождается смерть людей на больничной койке. Миса все еще не появлялась, а тоска и скука навевали ощущение одиночества. Оно пронизывало тело насквозь мелкими противными иголками, и от него тириум скапливался в разных местах, переставая бегать по искусственным венам. Лайту на пару секунд показалось, будто он почувствовал холод, поэтому вздрогнул. Говорить с Риюзаки — явно не лучшая идея, ведь их разговор наверняка закончится спором или новыми подозрениями. Однако никакой другой у Лайта не было. Он двинулся в спальню, по-прежнему не сводя глаз с фигуры детектива в кресле до тех пор, пока не оказался рядом с ней, и, деловито засунув руки в карманы брюк, вытянул на лице надменную легкую улыбку. — Ну как, уже вышел на след настоящего RA9? — вопрос вылетел сам, будто программа дала сбой. Риюзаки поднял голову — он выглядел примерно так же, как чувствовал себя андроид. — Нет, но это явно не пойдет тебе на пользу. Ноутбук L лежал на письменном столе, казавшимся в этой комнате таким же массивным и широким, как кровать; чашка кофе уже давно опустела, хороня на своем дне высушенные остатки темно-коричневого озера. Все здесь было застывшее, неживое, воздух давил своей густотой, а от самого детектива веяло холодом, как от покойника. Лайту отчего-то казалось, что думал парень совсем не о расследовании, хотя сам с трудом в это верил — кто-кто, а Риюзаки уж точно всегда максимально концентрировался на своем деле. Пауза была неловкой, разговор стал казаться ненужным. Ягами медленно подошел к кровати и сел на ее край, как скромный заблудившийся гость. От каждого его движения воздух колыхался в разные стороны, давя сильнее. — А ты сам что думаешь, Лайт? Как бы ты стал искать RA9? Риюзаки развернулся в кресле, перебирая пальцами, прижатыми к его согнутым коленям, и пристально посмотрел на андроида. Тот вздрогнул: он никак не ожидал, что их разговор продолжится. А уж тем более — таким вопросом. — Хватит лицемерить, — Лайт закинул ногу на ногу и скрестил руки на груди, самому себе чем-то напоминая Мису. — Я знаю, что тебя это не интересует. Ты считаешь, что я — RA9, и ни о чем другом не думаешь. L задумчиво потер губу большим пальцем, а затем промычал что-то, отдаленно напоминавшее «нет». — Ты, однако, уверен в этом больше, чем я сам. Забавно. «Забавно? Ты находишь это забавным?» Лайт напряженно осмотрелся, будто боялся, что в комнате присутствовал кто-то еще — ненавязчивое ощущение еще одного взгляда на себе давало тому повод. За окном громко прожужжал мотоцикл. И правда, забавно. Ягами не хотел поддерживать разговор новой репликой, но Риюзаки решил сделать это за него. — Знаешь, я бы и правда хотел верить, что ты невиновен, — пробормотал детектив. Его тусклые глаза опустились вниз. — Если ты действительно окажешься RA9, я, скорее всего, не стану присутствовать на твоей разборке. — Это еще почему? — андроид поднял бровь. Его сердце невольно забилось чаще. «Нельзя больше быть наивным», — грубо прикрикнул он сам на себя. Риюзаки ответил не сразу. Он опускал голову все ниже, делая это медленно, чтобы не было заметно, и прятал бледное усталое лицо за волосами. Его ровный голос снова не подходил его печальному виду; лишь слабый, короткий вздох смог проложить шаткий мост между тем, что детектив показывал и тем, что — наверное, может быть — чувствовал. — Потому что мне будет… — он задумался, подбирая нужное слово, а Лайт теперь смотрел лишь на его губы, пытаясь прочитать заранее, что он собирался сказать. «Обидно? Это же смешно…» — …больно. Сердце ударилось о каркас, в который было заключено. Удар был такой сильный и гулкий, что его можно было услышать. Риюзаки моргнул — видимо, сердце андроида действительно билось чересчур громко. «Больно…» Лайт никогда не знал, каково это, да и узнать ему не было суждено. А Риюзаки так просто и легко — как всегда — сказал об этом, и не было известно, что он вкладывал в это слово, как он ощущал его, что представлял, когда произносил его. Это была слепая зона для рентгеновского зрения Ягами, которым он сканировал детектива и пытался предугадывать его действия. Он тоже опустил глаза и задумался. В голове стали вырисовываться варианты, будто Лайт решал логическую задачу, однако условие было невыполнимым. Он представил, как Риюзаки смотрит на него, пока его разбирают по частям, и представил, как слеза покатилась по его белой худой щеке. «Бред…» Затем он представил, как полицейские повезли его на разборку, а L остался в отеле, сжавшись на кровати и мелко дрожа. Возможно, он бы вцепился пальцами в ткань своих старых джинсов и начал бы сжимать ее, как сжал бы зубами… Возможно, он бы прокрутил в голове их встречи, когда они оба забывали о том, кем были, вспомнил бы, как они играли в шахматы в простынях, готовили пирожное и как договорились посмотреть вместе на звезды. «Да ну, разве он бы смог так?» — Ты же сам говорил, что тебе нетерпится меня разобрать, — Лайт неуверенно поерзал на кровати, убирая одну ногу с другой и вжимаясь бедрами в простыни. — А еще ты больше не веришь моим словам. Почему же я должен верить тебе? L не отвечал ему. Это позволяло застывшим на месте мыслям снова начать свой ход. Лайт представил его лицо, окрашенное печалью, ставшее еще более бледным, еще более тусклым; представил его глаза, почерневшие, сгнившие, и губы, сжатые так сильно, что их больше не было видно. Представил его маленькую полукруглую фигуру, за которой недавно наблюдал из гостиной, на фоне черных окон — в одиночестве, в разочаровании, в темноте. Представил снег, безмолвность ночных улиц, громкий звон колоколов и белые, безжалостно сверкающие, как лезвия, сугробы — представил, как Риюзаки вновь оказался там, откуда его когда-то забрали. Кажется, Ягами и самому стало больно. Пускай и мысленно. Пускай и не по-человечески. Но это все ерунда, выдумки, фантазия, ложь. Сейчас Лайт поднимет глаза и увидит все того же холодного, полумертвого детектива. Который хуже любого андроида. Который не умеет чувствовать. Не умеет любить. Он поднял глаза. Риюзаки вжал голову в плечи и смотрел так низко в пол, что его лица и вовсе не было видно. Его пальцы скользили туда-сюда по прижатым к груди коленям, короткими ногтями цепляясь за ткань джинсов и тут же срываясь, словно люди, падающие с большой высоты, но пытающиеся спастись. И все, что Лайт себе представил, ожило перед ним, как слишком реалистичная, четкая голограмма. «Это правда?» — Да, я противоречу себе самому, — наконец, подал голос Риюзаки. Он звучал очень тихо и глухо, потому что говорил куда-то себе в грудь, все еще пряча лицо и не поднимая глаз. — Возможно, я немного запутался. Впрочем, это ожидаемо. Ягами вздрогнул, его глаза расширились сами по себе. Он почувствовал, что его пошатнуло, будто программа, отвечающая за координацию, дала сбой, поэтому вцепился руками в края кровати. Его буквально разрывало на части от желания верить и не верить сказанному. Былая привязанность и все сопутствующие ей бури, творившиеся некогда в душе и так старательно успокоенные, вновь пробудились и стали раздувать грудь, мешая дышать и говорить. От переизбытка воздуха в горле застряли все звуки, биокомпоненты речи затормозили. Лайт на пару минут стал совершенно беспомощным, парализованным андроидом, и все, что ему оставалось делать, это продолжать таращиться на Риюзаки и с бешено колотящимся сердцем ждать, что он скажет дальше. Ягами никогда не чувствовал себя настолько живым и взволнованным. — В чувствах я так же плох, как и в готовке, — продолжил L, обнимая колени все сильнее. Кажется, ему тоже было тяжело совладать с собой, но он все равно говорил, сглатывая хрипоту и шумно выпуская из легких воздух. — Никак не могу разобраться. «В чувствах?» О чем он? «Какие чувства он подразумевает? Все в целом или определенные? Что он чувствует ко мне? — Лайт мгновенно потерял все свои навыки логического мышления и дедукции, теперь абсолютно ничего не зная и только спрашивая самого себя о том, на что не хотел искать ответы. — Это очередная ловушка? Способ вывести меня на чистую воду?» Риюзаки поцеловал его, в конце концов. — А ты во всем хорош, — детектив резко вскинул голову, стряхнув волосы с лица, и снова пристально уставился на Лайта — его глаза горели, и горели так ярко, что смотреть в них было тяжело. Серый, почти голубой цвет радужки проглядывался сквозь привычную темную болезненную дымку. — Может, и чувствам меня научишь? Лайт не выдерживал напряжения. — Что за глупости? — он сипел. — Что ты предлагаешь? Что ты хочешь от меня? Его трясло. Он отчаянно крутил в голове сообщения Мисы о том, как ужасен и жесток L, какой он лжец и лицемер, но теперь каждое слово выворачивалось наизнанку и теряло всякий смысл, показывая пустоту, которая стояла за ним. «Нет! Я не хочу снова быть использованным!» Ягами вскочил с кровати, но Риюзаки тоже поднялся на ноги, оставив свое черное кресло за сутулой спиной. Теперь он казался и выше, и смелее, и увереннее, а Лайт чувствовал себя безумно слабым и растерянным. Голова кружилась. Перед глазами стало краснеть. — Думаешь, я опять попадусь на эту удочку? — тон андроида нервно дергался, то становясь ниже, то почти доходя до визга, и Лайт даже боялся, что мог заговорить совершенно другим, чужим голосом. — Ха! — он попятился, но его ноги уперлись в кровать. — Нет уж, L. Ты не веришь мне, а я не верю тебе. Он увидел печаль — настоящую, человеческую печаль — во взгляде Риюзаки, и от этого стало страшно. Детектив стоял на месте; его руки то прятались в карманы, то потирали предплечья, а глаза, которые приобрели цвет, замерли и остекленели, как у красивой куклы. — Я хочу тебе верить, — вдруг сказал он, — но ты не позволяешь сам. Ты будто борешься с чем-то еще, что заставляет тебя держаться от меня подальше. Я отвлекаю тебя от чего-то более важного? — Снова подозрения? — огрызнулся Лайт. Его шатало. — Если бы ты не был таким скрытным и загадочным с самого начала, я бы мог доверять тебе! Мы бы могли доверять друг другу! Риюзаки сделал неуверенный шаг вперед, легко и медленно вытягиваясь в лице. Ягами отчего-то безумно захотелось вцепиться в него дрожащими руками и хорошенько встряхнуть. — Почему мы не можем сделать это сейчас? — Как же ты не понимаешь, Риюзаки?! Я не хочу быть близким тому, кто сомневается во мне! Меня напрягает, когда ты скрываешь от меня слишком много! Я хочу… А чего он хочет? Он же сам столько скрывает. Сейчас, в эту самую минуту, он нагло лжет человеку, которого обвиняет в своем же грехе. Он хочет добиться близости с тем, кому лжет. О каком доверии, черт возьми, может идти речь? Поэтому Лайт осекся и замолчал, понимая, что сам загнал себя в тупик и разрушил все свои барьеры. Глаза перестали краснеть от опасности перегрева, но увлажнились, наполняясь жидкостью, которая должна была имитировать слезы. «Нет, нет, нет» Ягами ударил себя руками по лицу, пряча его от Риюзаки, и сел обратно на кровать, снова вжимаясь в нее бедрами и напряженно держа спину по-солдатски прямо. Что-то внутри него… Большое, огромное, размером с него самого, отчаянно давило на невидимые стены, выросшие вокруг, и это было, возможно, еще страшнее, чем боль, и, наверное, еще труднее, чем человеческая жизнь. Лайт сбегал из собственной тюрьмы, обвешанный цепями и наручниками, и не знал, что могло ждать его дальше, а потому впервые чувствовал настоящий, животный страх. А можно будет вернуться?.. — Лайт. Холодные пальцы Риюзаки обвили его дрожащие руки и убрали их от лица, а затем сжали, словно пытаясь согреть. Ягами поднял уже намокшие глаза на детектива: тот смотрел на него с таким серьезным, теплым вниманием, что все его бледное лицо казалось ненастоящим по сравнению с его ожившим взглядом. — Ты не договорил. Чего ты хочешь? «Чего я хочу?» Лайт чувствовал, будто воздух, казавшийся ему густым, стал, наконец, свободнее, а из груди что-то отчаянно пыталось вырваться и заставляло его дышать гораздо глубже. Руки Риюзаки были такими теплыми в этой холодной комнате… — Хочу… чтобы мы были близки, — промолвил андроид тихо и невнятно, потому что каждое слово давалось ему с трудом. — Хочу быть рядом. И верить тебе. А сердце ныло — почти болезненно: Хочу, чтобы мы были абсолютно другими. Хочу, чтобы мы встретились иначе. Хочу, чтобы у нас не было поводов лгать друг другу. Теперь тот факт, что Лайт являлся RA9, казался ему самому тяжелым, обременяющим, как смертельная болезнь. Надолго ли хватит этого чувства? Ягами встал с кровати, не отпуская рук Риюзаки, и поцеловал его. Ему стало плевать. Он разрушил рассудок, как старую дряхлую стену, и теперь любой поступок не имел для него ни последствий, ни двусмысленности. Лайту хотелось думать, что они с Риюзаки действительно были не теми, кем являлись, и сейчас просто хорошо проводили время друг с другом. Именно так он и думал. Пока — можно. Детектив прижался к нему, а Ягами переплел их пальцы, и они оба полностью отдались глупому, по-детски простому и необдуманному желанию быть максимально близко друг к другу. Лайт целовал его нежно, медленно, в каждой секунде топя все свои оставшиеся мысли, всю тоску, всю злость и раздражительность. Ему будто загружали большое, массивное обновление, которое охватывало всю его систему и стирало память. Впрочем, начать новую жизнь с такого поцелуя — лучшая судьба, которая только может достаться андроиду. Ягами ласково водил пальцами по коже рук Риюзаки и наслаждался ее тонкостью, а холод, которым веяло от тела парня, постепенно растворялся в тепле его собственного тела, всегда имевшего человеческую температуру. Когда поцелуй закончился — Лайт тут же забыл, почему, — они оба опустили глаза, не улыбаясь и не говоря друг другу ни слова, но еще долго не отстранялись, замерев. За окном было так темно, что даже света самых мощных фонарей не хватало, чтобы осветить улицы. На горизонте мелькали зарницы. — Достаточно близко? — тихо спросил Риюзаки. Он утыкался андроиду в грудь, шумно дыша. От каждого его нового вздоха хотелось дрожать. «Нет. Никогда не будет достаточно» — Да, достаточно, — ответил Лайт и поцеловал детектива в голову.