Человеки с каре.

— Давно ты пьешь с сахаром? — Косясь на Анисимова, который кладет в чай третий кубик, Сережа удивленно вскидывает брови. Максим чай пил исключительно не сладкий, добавляя к нему приторные пирожные или излюбленный мармелад, поэтому реакция Трущева была оправдана. — Что? — В планы парня никак не входило то, что ему нужно было с кем-то контактировать. Мысли были заняты совершенно другим. В голове крутились строчки второго куплета, которые поймать и собрать воедино, было просто невозможно, Свобода старался концентрироваться, отдаляться, слушать ритм по миллиону раз, но слова все никак не ложились на мелодию. — А, это, — махнув рукой, голубоглазый берет чашку в руки, широко улыбаясь, — Кошелева пьет сладкий. Мерзость редкостная, но у нее что-то вроде депрессии, а я помогаю ей. Анисимов закидывает в рот парочку печений, прощально кивая другу, собираясь быстро покинуть кухню, пока к нему еще кто-нибудь не привязался, но вдруг слышит громкий неестественный смех, исходящий от брюнета, и бросает на него осуждающий взгляд. — Что ты делаешь? — PLC смахивает невидимые слезинки, удобнее устраиваясь на стуле, ожидая длинной увлекательной истории. Он стал заострять внимание на общении этих двух «врагов» с момента, когда увидел широко улыбающуюся Кристину, выходящую из репетиционной. В его голове картина выстроилась быстро, и он, конечно, представить себе не мог никакого другого расклада, кроме того, что уже имелся в его фантазиях. То, что у девочки упадок сил, Трущев не задумывался, да он и не мог. В его голове история выстроена была совершенно логически, и он лишь ждал, когда узнает подробности, а не испепеляющий взгляд Максима «трясущимся» над кружкой остывающего напитка. — Серый, мы пишем песню, нам не до тебя, — снова отмахивается блондин в поисках сладостей, слишком поздно осознавая свою ошибку. — Вам? Ого, у вас теперь общая агрессия ко всем кроме друг друга? Интересно, — широкая улыбка вырисовывается на лице Трущева. Он рад, что Анисимов перестал выглядеть, как человек готовый совершить самоубийство при любом удобном случае, поэтому винить его за проявление эмоций — преступление. Изначально, он даже не хотел поднимать темы связанные с Крис, но такой момент пропустить было просто нельзя. — Не преувеличивай, — сдается голубоглазый ставя чашку на стол, — это вынужденное, временное, перемирие. Ты решил достать меня? То Майер, то теперь Кошелева эта ваша, — открывая шкафчик за шкафчиком, он даже не глядел в глаза другу, боясь показать какую-нибудь странную эмоцию. Предугадать, как отреагирует Трущев на ту или иную фразу, было невозможно, а Максим читал достаточно о блеске в глазах и трепещущих ресницах, что бы стараться избегать этого, как можно серьезнее. Он, конечно, не знал, как это работает и почему это вдруг должно проявиться именно у него, но непонятный страх никак не отпускал блондина из цепкого плена.

Стыдиться общения с Кошелевой? Бред.

— Вынужденное? — Конечно! — Слишком быстро выдает, громко хлопая дверцей последнего шкафчика, разворачиваясь обратно к брюнету. — Где ты спрятал печенье? Сережа молча кивает на стол, улыбаясь шире, чем прежде, и неосознанно фыркая на слишком резкие движения голубоглазого. Прежде, он никогда не выводил Анисимова из себя, напротив, служил ему спасательным кругом, когда в его жизни случались наводнения, а теперь он чувствовал, что перешел какую-то границу, которую Свобода неизвестно когда выстроил.

Хотя, для Анисимова очень даже известно когда.

— Не заиграйся в свои добрые игры, потом ведь не выплывешь, — качает головой Сережа, чуть осторожнее улыбаясь. Максим прожигал взглядом, давая понять, что разговор окончен. В его руках теперь была не только кружка с чаем, но и печенье, которое он бережно прижимал к груди. Произнесенное злосчастное «нам», испортило все настроение и оставшиеся мысли улетели, не оставив ничего в голове блондина, кроме озлобленности на башню, в которой нет уединения, и на Трущева, который забыл, как нужно молчать. — Выплыву. Она поможет, если что, — чуть ли не шипя, выплевывает Анисимов. — Кто поможет? Кристина появляется на кухне с двумя огромными ватманами в руке и, совершенно несвойственным ей, бардаком на голове. Выглядела она так, будто только что пробежала стометровку с самыми стандартными препятствиями, а не пришла из репетиционной, в которой провела практически сутки безвылазно. — Максим, тебя только за смертью посылать. Я уже успела эскизы закончить, — поправляя выбившиеся пряди, она переводит взгляд от Сережи к Анисимову и обратно, пытаясь понять, чем обусловлено воцарившееся молчание. — Понятно, — осознав, что вразумительного ответа она не получит ни от того, ни от другого, забирает из рук голубоглазого кружку, покрепче сжимает ватманы и тихо произносит. — Я лучше в репетиционную вернусь. Тебя ждать? Свобода кивает сразу, не думая. Другого ответа и не могло существовать. Сейчас он придет в норму, вернется к музыке, и они быстро закончат песню, над которой так долго мучаются.

Многозначительное чертово «Они».

Анисимова передергивает от осознания того, как быстро он привык к их перемирию, к тому, что Кошелева пьет чай с тремя кубиками сахара и не любит, когда он сильно душится своими морскими духами, к ее странным вопросам.

К тому, что она рядом.

— Я лезу не в свое дело, знаю. Но будь осторожен, ладно? — делает последнюю попытку Трущев, обеспокоено наблюдая за поникшими глазами друга. Ему на мгновение кажется, что он даже не слышит последних слов, но Максим смотрит с осознанием, перед тем, как кивнуть и покинуть кухню, следуя за девчушкой в каком-то ярком платье, которое она раньше не надевала, боясь, что оно слишком открытое для проекта. — Посмотришь на то, что я сделала? — разворачиваясь, Крис не осознанно делает очередной глоток чая. — Не уверена, конечно, что это примут, но выглядит круто. — Быстро ты нарисовала, — усмехается Анисимов, мысленно обводя тело девушки по контуру. У него выходило это неосознанно и неконтролируемо. Просто в какой-то момент, он замечал вдруг, что слишком долго смотрит на ее ноги, или кисти рук, когда она рисует. Смотрит на то, как она поет, не отрывая взгляда от шеи и ключиц, в которые последнее время слишком часто хочется уткнуться носом, бормоча какие-нибудь несвязные предложения. А Кристина старательно делает вид, что не замечает. Надевает открытое платье, чтобы внимание его привлечь еще больше, чтобы показать, что не маленькая, что действительно не слабая, как он и говорил, когда успокаивал, что даже своей идеальностью заинтересовать его может. — Так это же всего лишь набросок, я не особо старалась, — заходя в изолированное помещение, выдыхает, ставя кружку на стол рядом с печеньем, которое секундой ранее поставил туда Максим. — Садись, — прихлопывая по полу рядом с собой, Кристина следит за кошачьими движениями Свободы, который быстро занимает позицию и ждет, когда же Кошелева покажет ему свой очередной шедевр. Ждать долго не приходится, она быстро разворачивает первый ватман, показывая Анисимову безголовые силуэты в одежде. На мужчине он сразу узнал свою клетчатую рубашку, а на девушке юбку, которую Кошелева пару раз надевала. — Круто, — улыбаясь, Максим пальцем ведет по мужскому силуэту, стараясь с первого раза запомнить детали, — я уверен, что они одобрят это. — Я была уверена, пока не начала придумывать образ себе, — Кошелева смеется, ведя пальцем по полосатой водолазке, которую она максимально криво изобразила, соблюдая только цветовую гамму. — А на втором ватмане что? — переводя взгляд за спину девушки, Максим с опаской вытягивает скрученный лист. — Пыталась нарисовать ассоциации к песне. Что-то вроде истории. Не обязательно смотреть, — быстро тараторит девочка с каре, прежде чем Анисимов удивленно вскидывает брови. — Целая сказка получается. — С плохим концом. — Для кого как, — усмехается Свобода, переводя взгляд от картинки к картинке. — Принц подорвался на мине, а девочку не полюбили, — пожимает плечами Кристина, — ничего в этом хорошего. — Иногда, к лучшему, что тебя не любят. — Можно остаться одиноким навсегда, — вздыхает, скручивая эскизы. — Это тоже не так уж и страшно. Укладываясь на пол за место бумаги, Анисимов смотрит на потолок, пытаясь представить в голове мультик из рисунков Кошелевой. Он даже прикрывает глаза, представляя себя в желтой клетчатой рубашке посередине огромной сцены. — Ты ничего не боишься, это не честно, — Кристина ложится рядом, старательно пытаясь поймать мысли напарника и направить их в нужное русло, но не замечает, как сама растворяется в чем-то необъяснимом на полу репетиционной. — Боюсь, — ничуть не смутившись, шепчет Свобода, кожей ощущая, что девочка рядом, касается его руки своими волосами и изо всех сил старается не думать ни о чем плохом. — Чего? — вопрос сам собой слетает с ее губ, заставляя Максима зажмуриться. — Ошибку сделать боюсь. Такую, от которой потом настолько тошно бывает, что на стену лезть хочется и кулаки в кровь разбивать. — Понимаю, — кивает девочка, переворачиваясь на бок в надежде увидеть глаза мужчины. Свобода чувствует это, ее взгляд на губах, а чуть позже на вздымающейся груди, но открыть глаза не может, не позволяет себе сделать ту самую ошибку, от которой потом не убежать, не спрятаться будет. Она сама понимать должна это и скорее всего понимает, надевая платье это чертово, которое снять хочется с первого взгляда. — Я совсем перестала тебя бояться, — шепчет Кошелева, лбом прижимаясь к чужому плечу. — Зря, — сухо и четко, чтобы даже надежды не оставить. — Знаю. Даже лучше тебя знаю, но это как-то само получилось, — хмурится, пытаясь вспомнить переломный момент, после которого Анисимов ей прекрасным принцем показался. — Почему тогда не бежишь? — А песню дописывать, кто будет? Даня вчера ясно дал понять, что времени у нас совсем нет, — убирает волосы, упавшие на лицо, и снова хмурится, — мне так неспокойно из-за этого. — Немного осталось, справимся, — сдается ровно тогда, когда она уже не свои, а его волосы поправляет, переворачивается на бок, замечая недоумевающий взгляд. — Мы почти третьи сутки не отходим друг от друга, не считая понедельника и вторника, я так давно не уставал. — А результата почти никакого, — убирая руку, Кошелева переворачивается на спину, шумно выдыхая. — Ты хотела сказать, что нет никакого хорошего результата. — Как остроумно, — шепчет, и улыбается, наконец, полностью расслабляясь.