Человеки с каре.

Стоя на сцене, на финальной репетиции, Анисимов вдруг осознает, что выглядит чуть хуже, чем просто отвратительно. Красные глаза открыто рассказывают о нескольких бессонных ночах, которые Максим старательно запивал кофе, чтобы заметно было не сильно, а растрепанные волосы, и безжизненно висевшие по швам руки, только дополняли картину. Он закусывает губу, слушая гневные тирады Фадеева насчет их скучного, непрофессионального показа, в голову не одной мысли порядочной не приходит. Думает только о том, что совсем скоро, через несколько минут, он сможет выкурить одну или две сигареты, сколько Трущев выделит, неважно сейчас. Кристина кивает, как болванчик, создавая видимость присутствия только для того, чтобы не разозлить Максима Александровича сильнее. Она сжимает микрофон в руках, щурится, облизывает пересохшие губы, мечтая только о скорейшем возвращении в башню.

И о тепле.

Она так продрогла, что ее даже потряхивало, когда давала себе слабину и чуть расслаблялась. Девушка, конечно, быстро брала себя в руки, натягивалась, как струна, и сжимала кулачки посильнее, чтобы не думать о чертовом холоде. — Вы хоть понимаете для чего я тут распаляюсь? — из последних сил кричит Фадеев, совершенно не свойственно для себя. — Вы оба вылететь решили? Думаете на ваше место не найдем никого? Да запросто! — Мы справимся, — четко выговаривает Свобода, за руку хватая испуганную до кончиков пальцев Кристину, которая глаза удивленно распахивает, но ладонь не одергивает. — Когда? — вскидывает брови продюсер. — Завтра? Через месяц? Откуда мне знать, когда вы решитесь сделать все как следует? — Максим Александрович снимает очки, наскоро протирает их, возвращая взгляд на ребят, и выжидающе вглядывается. — В чем дело, Кошелева? Песня не нравится? Кристина к Максиму жмется сильнее, ищет в нем защиту, поддержку, которую Свобода ей запоздало преподносит. Сжимает ладонь, поглаживает большим пальцем тыльную сторону и чуть слышно шепчет, чтобы не нервничала девчонка.

Ты сильная. Ты справишься.

— Песня отличная, — хрипит Кошелева, губы снова облизывая, внимание сильнее привлекая, — Мы точно сработаемся, можно еще немного времени? — Сколько? — Фадеев встает с места, круги по сцене наматывая вокруг артистов испуганных. — Сколько вам времени нужно, чтобы профессионально все сделать, а? Почему мы ждать должны, когда вы что-то гениальное выдадите? Вы хотите, что бы завтра на концерте девочки на заднем плане вас перекрыли полностью? Вы этого добиваетесь? — Нет, — монотонно, опустив глаза в пол, чеканят оба. Оправдываться, и доказывать что-то, было бесполезно, даже если бы и можно было что-то объяснить, ни у Анисимова, ни у Кошелевой не было на это никаких сил. Они могли только сжимать ладони, поддерживая друг друга, давая силу какую-то необъяснимую, на ногах которая устоять дает. — Свободны, — бросает им напоследок наставник, возвращаясь на место, ожидая следующих участников. Максим сцену покидает быстрее, чем Кристина, которой еще нужно было вернуть на место микрофон, спускается по небольшой лестнице и, не церемонясь, впечатывает кулак в стену, жмурясь от резкой боли. Эмоции нужно срочно было куда-то деть, их было так много, что они говорить мешали, двигаться, осознавать ситуацию. Шипит, но снова ударяет, на этот раз сильнее, чтобы наверняка почувствовать себя освободившимся. Костяшки ломит, но Анисимову мало, он как будто перестал чувствовать, пустоту внутри никак не заполнить сбившимися костяшками. — Максим, — испуганно тянет Кристина, замечая напарника. Лбом прижавшись к холодной поверхности, Свобода старался дышать размереннее, чтобы не закричать на весь павильон, распугивая сотрудников. Тело напряжено до невозможного, как будто в парня палки вставили или железо какое-нибудь.

Не похож на живого.

— Прекрати немедленно, нам выступать завтра, а ты себя калечишь! — срывается Крис, подходя ближе, рывком разворачивая чудо лохматое, чтобы в глаза посмотреть. — Слышишь меня? Максим, ты меня слышишь? Ладони сами тянутся к его лицу, волосы убирают и чуть приподнимают за подбородок, чтобы обзор лучше был. Но Кошелева жалеет молниеносно, когда встречается с безжизненно голубыми глазами, в которых море не то, что успокоилось — высохло. — Ты меня пугаешь, Анисимов, — холодные ладони прикладывает к вискам, к шее, к щекам, пытаясь в чувство привести, но в глубине души понимает, что ни одна такая махинация не поможет. — Нам нужно ехать в башню, — как ребенку объясняет, не переставая в глаза заглядывать, — Нас там ждут уже, слышишь? Кошелева уже сдаться хочет, силой потащить его к выходу, но тут замечает слабое движение, а сразу после его горячие руки на своих. Он, как кот, щекой о ее ладонь трется, своей бережно придерживая, чтобы не убрала она ее, не спрятала такой жизненно-необходимый ресурс. — Крис, мне так хуево, — выдыхает, чуть касаясь губами ее кожи. — Пожалуйста, просто постой со мной, — слова даются с трудом, он шепчет, надеясь, что она уловит смысл, не испугается, не спрячется. Девочка кивает, заворожено наблюдая за действиями Анисимова, ловит его дыхание, неосознанно находя унисон, шаг на встречу делая, носом утыкаясь в грудную клетку, в которой сердце стучит, как заведенное. Она радуется, что слышит биение, это успокаивает ее, дает ощущение, что Свобода настоящий, не придуманный, не железный. Страх совсем пропадает, когда он бережно ее в макушку целует, задерживаясь чуть дольше положенного, а ладонь свою на плечо ее переносит, чуть сжимая. — Мне трудно, когда так, — объясняет Максим, прижимаясь к девочке сильнее. Он слишком тихо шепчет, в надежде, что она не услышит, но Кошелева каждый шорох ловит, каждый новый звук старается расшифровать. — Как? — обнимает, руками спину поглаживая, надеясь, привести артиста в сознание быстрее, чем их в таком виде застукает кто-то из рабочих. — Когда ты близко, — практически одними губами, касаясь ее волос дыханием прерывистым. — Не понимаю, что испытываю. Никогда не понимал, если честно, — чуть громче, но так же уловимо только для нее. — Тебя нельзя ненавидеть, Кошелева. Ты, как дом. Теплая, уютная. Как плед, в который осенью укутываешься и ничего тебе не нужно больше. Я не могу объяснить. Руки неосознанно на талию к ней спускаются, что бы прижать к себе сильнее. Такая обыкновенная для Анисимова девочка, вдруг стала чем-то необходимым, чем-то без чего он дышать не может и мыслить нормально. Он снова целует ее в макушку, потом в висок, потом губами щеки невесомо касается и снова возвращается к волосам, боясь спугнуть, разрушить то, что она своими руками только что выстроила. — Я должен был любить тебя. Я знал, что люблю тебя с первого взгляда, но так боялся. — Кристина сильнее рубашку в руках сжимает, к реальности себя вернуть старается, поверить не может, что это сейчас по-настоящему происходит. — Я так не поступаю обычно. Идеальные девочки не для меня, понимаешь? Ненависть проще. Ненависть объяснима. — Не надо, — оставляет крохотное касание губ на его груди, голову поднимает, встречаясь с его непозволительно нежным взглядом. — Ты сейчас делаешь то, что не должен, понимаешь? — Понимаю. — А я не понимаю, — губы сухие облизывает, давая себе время дыхание рваное в порядок привести. — Не хочу понимать, потому что ты ведешь себя, как эгоист! — Крис, хватит, не смотри на меня так, — он лбом с ее встречается, дыхание одно на двоих создавая, в надежде на спокойствие. — Как «так»? — Будто я все для тебя, — снова шепот еле различимый, только для двоих, в надежде уберечь разговор, оставить запретной тайной в глубине души. — Я не знаю как еще мне смотреть на тебя, — дрожит, рукой тянется к плечам чужим, чтобы на ногах удержаться, а он в ответ сильнее ее сжимает, боясь момент упустить. Боясь, остаться совершенно одному у стены холодной.