Магистр страстей

Минуты, как тягучая смола, превзойдённая патока — истоки катастроф. В не тех руках минуты превращаются в искалеченные жизни, надломленные судьбы, крошево из чужих тел и разрушающий вопль. Только этот вопль когда-то по случайности, по исходам режущих стрелок, может оказаться твоим. Всего лишь нужна одна маленькая кнопка и холодное сердце. Не те руки. В голове мигает ошибкой. Неправильностью решения. Уходящими мгновениями её исправления. Хосок, примостившись в тени деревьев, упирается поясницей о заглушенный байк и водит ногтем по красненькой «таблетке». «Бах» — одно движение и проблема устранена. Разве это неидеальное стечение обстоятельств? Зов судьбы? Может, Хосок не должен был так наскоро планы менять, чужое сознание на «выбор» подставлять. Возможно, правильный исход: это дать Чонгуку стимуляцию прийти в себя и вспомнить, что по истине важно. Может, смерть этой никчемной девчонки наоборот сделала бы Чонгуку одолжение и дала понять, что это лишь лёгкое помутнение — неведомо чего, запал понапрасну. Желание зацепиться за призрак собственных чувств, ведь после трагичного распада семьи с эмоциональным диапазоном младшего Чона появились некоторые проблемы. Агрессивный с перепадом в ледяной дребезжащий фон. С невероятной потребностью утопиться в крови, которую Хосок до данного момента успешно контролировал, водружая на себя всю ответственность и ножевое. Огнестрельное. Ломающее кости. Пробивающее черепные коробки. «Бах» — одно движение и проблема устранена. — Что ты делаешь? — тяжёлая рука крепким движением ложится на предплечье. Голос режущий, за шкирку заброшенный. Чонгук вынимает из чужих пальцев детонатор, бегло взглядом по отщёлкивающим минутам проезжаясь, и быстрым движением подзывает к себе человека из тени. У того на лице красная маска с требующим крови и плоти японским Богом, а у Чёрного змея хватает одного выдоха, чтобы стянуть на себя все божественные благословения и поместить их на своё дьявольское, исходящее трещинами. — Ты не войдёшь туда, Чонгук, — кипятится брат, оборванными движениями разворачиваясь к младшему, который подобрался слишком тихо, чтобы не привлечь лишнего внимания и оставив свой Харлей дальше у дороги. — У тебя не осталось времени. — Это твоя проблема! — звук прямо из глотки, — рычащий, со свистом. — Зачем звонил, если стоял столбом и ждал, когда её разорвёт? Почему сам этого не сделал? Чонгук — это сплошные ходящие желваки и режущие кожу скулы. Сведение мышц и удушающий взгляд. Всё понимающий Юнги подскакивает с запасом ухмылок и оружия. Жилистые пальцы проезжаются по стволу, Чонгук перенимает у него оба автомата и снимает все предохранители. С щелчком с себя, с разъедающей уверенностью вены и прожигающей грудь страхом: он едва уловим, совсем где-то под кожей, зудящий, раковой опухолью размножающийся. Откуда это съедающее ощущение — не распознать. Чонгук и не задумывается — идёт на поводу. — Ты не успеешь! — лишь в последний момент ухватиться за локоть успевает, смотрит умоляюще, одуматься просит. Разве он брат, родная кровь — единая — может взять и разжать пальцы, отпустить на смерть? Хосок впервые в нём сомневается. Да, чёрт подери, в себе сомневается! Его сердце заведённая детонация похлеще ядерной бомбы. Страх теперь надвое делят, но каждый по собственной причине. У Чонгука на губах глухая усмешка. Он одёргивает и перекидывает одно орудие под локоть, вынимая из узких брюк зерно раздора, что успел надёжно спрятать и сохранить, но то, видимо, само прорастает. Из чужой груди уродливыми ветвями вьётся. Не принятие. Досада. Удар по всем дыхательным. — Тогда подорви мои гнилые кишки, брат. — И суёт плавящийся под взглядами пластик прямо в руки Хосоку. Он же так хотел нажать эту кнопку. Все карты в руки. Чонгук стягивает с головы маску, надежно оскалом животного закрываясь. И поворачивается ко всему миру спиной. Прямой и решительной. У него минута, чтобы утопить это здание в горячей алой и выйти с единственной живой.

✘ ✘ ✘

В лёгких путается запах едкого парфюма и дорогого алкоголя с цветочными нотами спелых ягод. Она не просила. Уже ничего не ожидала, однако настойчивый официант ставит на стол сверкающий бокал и ловко орудует словом «подарок». Он не в курсе, что с Юа подарков достаточно. Идеальное по фигуре платье оголяет острые плечи, тянет на себя внимание, несмотря на то, что привлекательных девушек, намного красивее и доступнее, в «Лютеции» пруд пруди; на крючки насаживай, уводи и готовь. Бродят мимо выставочных стендов, обсуждают в чём не разбираются и скалят зубы в сладострастных улыбках. Юа не улыбается. По незнакомым лицам не бродит, ни с чьим вниманием не встречается. Уже поняла, что её никто не ждал. Зачем вообще на эту глупость повелась. Сердце растрачивает. Почему так хотелось увидеть именно его лицо. Это какая-то агония. Горение. Воспаление ума. Ещё никогда грудную клетку так не пронзало от неодолимой злости. В первую очередь — на себя. На свою слабость и открытую отчаянность. Сложно поверить, что столь легко потакают, издеваются. Играют. В изодранной груди, под клеткой рёбер сидит дамка, когда снаружи пешкой пихают, в только им нужные стороны направляют. Юа выталкивает из себя горячий воздух, освобождает лёгкие, стараясь отпустить сжатое в лёгких пламя, словно чёртов дракон на последнем издыхании. Поднимается со стула с потопляющим разочарованием, собираясь с силами и заштопывая последние раны, зализывая устоявшиеся шрамы. Никто больше не узнает отчего душа так болезненно, с кишащими внутри червями, встрепенулась, кто их туда заселил и разрешил свежую, никем не тронутую, плоть жрать. Она запрёт и останется с ними. Больше не попросит изъять и исцелить. Шаг. Уложенные локоны щекочут наполовину открытую спину. Останавливается. Завязывает хвост, раздражённо дёргая руками и от неожиданности вздрагивая, ведь входные стеклянные двери ещё никогда с таким треском не открывались. Дальше — все взгляды замедленной съёмкой к чужим тяжеловесным ботинкам. Чёрные брюки, вверх по длинным ногам к дулам автоматов, что словно продолжение рук человеческого чудовища под маской кровожадного Бога. За спиной никого нет — один; но даже ласковый, мелодичный аккомпанемент из скрипок замолкает, последние скулящие ноты по загривку протянув. Рассекающей кожу полосой. Возвышается на ступенях куклой, обманчиво бездвижный. Тянутся нити неминуемой опасности, цепляются за конечности, опоясывают шею. Сжимают. Со смачным хрустом грудную клетку продавливают. Вдох. Выдох на вылет. Пока нечеловек медленным поворотом головы оглядывается. Юа дышать перестаёт, когда не человек руки с оружием вскидывает. Слева и права — непризнанной мишенью. Тишина плотным желе сгущается, где все звуки застревают, вязнут, захваченные лишь присутствием одного похитителя жизни, внимания, пропитанного порохом воздуха. Треснувшая стеклом дверь отворяется заново, а на крепкое плечо ложится ещё одна ладонь. Проскользнуть взглядом по сильной кисти, заметить вьющиеся змеиные хвосты из чернильных мастей. Человек за спиной Бога, с надвинутой на глаза кепкой, грозно ухмыляется. Только отшатнуться. Единственной силой вырванный звук каблуков по матовой плитке. Пазлы-осколки, нехотя вибрируют, пристраиваются, кое-как стыкуются в недоверии выводов. Все в этом зале скот на убой, с золотым тиснением в виде приглашения. Узкое платье теперь же капканом делается, впивается зубьями в онемевшие бёдра; ожерелье из мелких камней — удавкой. — Любое искусство должно рождаться из крови сердца, господа. Этот голос. Скребётся иглами-лезвиями, отточенными нотами. Взрывается пулевой очередью, огненными вспышками. Разбитыми стёклами. Они хрустят под подошвами толстосумов, режут фейерверком кожу, выпускают из неугодной человечины самые лучшие краски, разнося по холстам новые штрихи. Воздух пропитывается хаосом ада и воплями грешных. Юа, единственная в этом гомоне остаётся неподвижной, больше не защищается. Лишь прокладывая на переносице морщины, наблюдает: как один шаг за другим становятся чередой следующих. Дьявол под маской Бога тороплив, надвигается с неумолимой силой, давит на пространство, разрывает огнём желе и по дороге роняет одно из своих орудий. Ямазаки не находит ничего лучше, чем двинуться навстречу. Шаг за другим. У неё есть благословение. И внутреннее проклятье алыми розами-шипами окольцевавшие сердце и выпустившее на волю знание. Если сегодня Юа была представлена как экспонат, как изящный флакон для демонического искусства; если бы заранее мотивы в руки — выбрала ли иной исход? Нет же. Ещё как выбрала. Устрашающая Маска уже совсем близко. А Ямазаки знает: когда по-настоящему порочные люди умирают и попадают в один из буддийских Адов, то постепенно превращаются там в демонов. Они. Маска красная, клыкастая. Открыто угрожающая. Основные обязанности демонов-они заключается в исполнении страшных наказаний для грешников, которые были недостаточно злы для того, чтобы стать такими-же. Иногда, если душа настолько зла, что для неё уже нет никакого искупления, человек может уже при жизни обернуться они, дабы нагонять на других первобытный ужас. Такие демоны представляют для человека наибольшую опасность и большинство легенд сложено именно про них. Кто же ты — Змеиный Бог или Дьявол? Однако же, Ямазаки никакого ужаса не чувствует. Но чувствует опасное шевеление сбоку. Бог с автоматом прекращает стрелять и в нескольких шагах от цели останавливается, совсем не ожидав, что эта цель сама в руки двинется. Теряет бдительность. Мужчина по левую руку не бросился прочь: безымянный грешник. Хватает с круглой скатерти столовый нож и кидается вперёд. Без крика. Без предупреждений. Они — не заметил. Упустил. Женская рука оказывается быстрее, сбивает чужую тяжёлую, выбивает себе кисть отрезвляющей болью. И оказывается в плену Бога, подхвативший Юа свободным захватом под талию, потому что слишком слаба, чтобы у здорового мужика оружие отнять. Но достаточно сильна, чтобы это оружие не продырявило его сонную артерию. И новый замах предназначался уже ей. Заметивший потасовку Хосок точно промеж глаз стреляет, чтобы тяжёлая туша с костями злосчастный стол позади себя проломила. Выпустила дух. Демон на мгновение застывает, поступком девушки озадаченный, ощущая, как её в его руках неконтролируемо трясёт. Колотя по собственным нервам. Прижатая к крепкой груди убийцы, тянется ходящими в пространстве руками, словно у умалишенной, словно больше не знает, как ими пользоваться. С трудом хватается за низ алой маски и вверх тянет: пластик подрагивает, открывает острый знакомый подбородок, темную родинку под нижней губой, — гранатовые потресканные губы. Чонгук смотрел на неё всё это время. Юа же видит только сейчас, что внутри за устрашающим образом скрывается. Проскальзывает в насыщенный тёмный взгляд, за дверьми которого нечто рябит и подсказывает. Не устрашающий. Не подчиняющий. Не отрешённый с проникновенной пустотой. В нём тревога трагично плещется. Уязвимая. До предела насыщенная. — Беги! — ушей касается крик Хосока. — Беги, чёрт тебя дери! Упрямо перед выходом стоит, отстреливаясь. Прикрывая спины. Охрана запоздавшая, но появляется с двух сторон, оттесняют ходы отступления. — Пойдём! Чонгук хватает девушку за руку и устремляется в противоположную сторону. В его действиях, быстрых и прерывистых движениях нет былой стойкости и слаженности. Дёргает ручки дверей, рвано озирается, нервно нескольких попавшихся на пути головорезов в униформе официантов рикошетя. — А как же… — вырывается у Юа, когда пытается оглянуться. — Он будет в порядке, — Чёрный змей незамедлительно отвечает. Маска снова на месте — глаз не видно. Эмоций не разобрать. — Снаружи наши ребята знают, что делать. Но разве она сама не из толпы скота, приглашённая на бал уродов? Её очернившаяся кровь не подходит для искусства? — Что происходит? — дыхание от бега сбивчивое, толкается из лёгких рваными слогами. Чону некогда объяснять, весь максимально на движении вперёд сосредоточен, — по строгим маршрутам, отпечатавшихся в сознании планом здания. Стук подошв набатом в голове. Ещё совсем немного. — Чонгук! Словно из неоткуда, из тумана, сотканный из непозволительных ошибок и упущенного времени, — выныривает высокий мужчина, заставляет резко притормозить. Юа видит в мускульных лапищах громадный тесак, используемый исключительно на производственной кухне. Чувствует усилившуюся хватку на собственных пальцах. И именно сейчас раздаётся первый, треснувший в черепной коробке, взрыв. Вздрогнувшая «Лютеция» — стонет. — Под стол! Юа ещё никогда не слышала такой надорванный вскрик, охваченный страхом не за себя, будто можно решить — обозналась. Под маской кто-то иной. Не настолько страшный. Не демон вовсе. Человек, который подставляет свою открытую спину, чтобы толкнуть её в сторону. Коленки по кафелю, голова под металл. Бетонные стены с ослепительной вспышкой проламываются внутрь.

✘ ✘ ✘

Она отключилась. Понимает это настолько чётко и неожиданно, что сознание вырывается у затягивающей темноты, словно под шоковой терапией. Сердце запускается в груди с разгона, испуг нажимает педаль газа на максимум, отчего очередной вдох надрывает лёгкие. Юа резко распахивает глаза, перебирает по кожаной поверхности ногами, подгибая колени ближе к себе. Перед глазами, будто сюрреалистично движущейся картиной пейзаж города, ослепляющие неоном вывески и фонари, тёмные окна домов и влажный асфальт от прошедшего недавно дождя. Картина движется-движется-движется, а девушка осознаёт себя сидящей на заднем сиденье автомобиля, а не в параллельной вселенной с движущимися объектами за рамой. — Тише, не то окажешься под колёсами, — то ли угроза, то ли предостережение. Чонгук слегка оборачивается через плечо и снова устремляет взгляд на дорогу. Руки крепко сжимают руль, выбеливая пораненные пальцы и подранные рукава окровавленной рубашки. Весь потрёпанный с белыми ошмётками штукатурки на смоляных волосах. Не угадать о чём думает по хмуро-пустым глазам, не поднимающиеся до зеркала заднего вида. Юа скользит по обивке, выпрямляет спину, оглядывая чужой незнакомый салон — не вычурную Бугатти, которым Чёрный змей смел хвастать. Слишком заурядная, серая, непримечательная. Не нужно стараться, чтобы почувствовать себя несмелым пятном на обивке. Больно коленям. Больно вискам и раненному плечу. Больно ноющему запястью. И только потом, по средствам задремавшего сознания, возвращается звук хрустящего бетона и скрип прогибающегося металла. Чонгук оказался под завалами. Вне досягаемости. Вне всякого разумного поведения. Неизвестно, как сейчас, вот прямо здесь, такой живой, но бесконечно отрешенный, словно мираж или игра света. Мазутная в тени кожа с бегающими кляксами жёлтого искусственного. Стекло не препятствие для замершей городской жизни. — Не хочешь объяс… — Молчи, — пустым и совсем не холодящим; выдохом и проскользнувшим в грудь ветром. Ещё не знает насколько переломан. И физически, и ментально, с переходом на дезориентацию и головокружение. Как действовал на автомате, не думал об ответственности; как только сейчас осознаёт. Он отступил от плана, не перехватил «купца», не увидел лица того, кто для него ядовитые сети плетёт. Бросил брата, полностью неуверенный в том, что тот действительно выберется, что до Юнги и других дойдёт вовремя. Это только его ошибка и профанация. Искажение собственных принципов. То, как бы Чёрный змей никогда не поступил. За барьерами элитный район и цепь спящих автомобилей. Чон паркуется прямо возле подъезда, не беспокоясь о правилах, крича неким протестом и тихой раздражительностью. У Юа ослабшие руки и забраны силы, но всё равно пытается давить на ручку и вдыхать ночной влажный воздух не так исступлённо. Ночь как ночь, а двое, после войны. Ощущения странные, реакции замедленные. Внутри не возникает желания возникать и спрашивать. У неё же теперь и дома то нет. Всё на кон поставила, чтобы забыть. Чтобы отстраниться, переписать. Переосмыслить. Но у сердца свои законы. Оно захотело вернуть. Себе присвоить. Была ли то ненависть или желание «быть». Сердце рождено эгоистичным и не позволяет забыть, что с первого дыхания, встречи глаз и поднявшегося по затылку страха — Юа хотела Чёрного змея себе. Чон Чонгука. Быть той, кто докопается до сути и скрепит наручниками. Ещё тогда, когда никто не знал природу этого страха. А вот сердце уже знало. Сцепилось с чужими зрачками, устроило бой, потому что своенравно и так просто не сдаётся. Ноги ватные, кожа содрана, Юа толкает себя об асфальт, не зная, что один каблук сломан, а босоножки не идеальная обувь для побега. Чонгук замечает сразу, подхватывает под локоть. Тёплыми и крепкими пальцами скользит по коже, прижимает о хлопнувшую дверь. Тёмный взгляд за тенями ресниц прячется, а её руки предельно честные — в поисках поддержки за твёрдые бока хватаются. Знает, что не скала. Что не её стена. Сердце рождено эгоистичным и не позволяет забыть, что с первого дыхания, встречи глаз и поднявшегося по затылку страха — Чёрный змей синоним слову «игрок». Юа всё помнит. И как прижимал к себе отчаянно, просил быть на его стороне. Как просил отойти, словно если «нет», то их губы испепелятся, а сердца взорвутся. Помнит, как выводил узоры на коже, касался своим этим кончиком носа её изогнутой переносицы и умолял не отпускать. «Пожалуйста?» И как в следующее же мгновение вжимал в себя чужое тело и горел антрацитовой тьмой, усмехаясь над глубокой наивностью доверчивой души. Тогда зачем всё это? Если хотел избавиться — стреляй, не раздумывая. Покидай, не оборачиваясь. Зачем находит честный и неприкрытый взгляд своим сумраком, вглядывается с такой нерешительностью, перепачканный сомнениями? Ты как никто другой знаешь, как бить наотмашь, чтобы сразу в суть и до крови, не размениваясь на переговоры. Чон на что-то злится, вид недовольный. Смотрит какое-то время изучающе, словно заново. Словно под другим углом. И злится. Злится. Злится. Что-то там примеряет, думает, а потом одним лёгким движением подхватывает её под спину и колени — на руки поднимает. — Что ты делаешь? Поставь, — возмущается Юа, видя, как мужское лицо слегка морщится, скрывая боль. Не только её тело изранено и переломано. Готова идти даже на сломанных шпильках, но не чувствовать тепло крепкого торса, не держаться за мощные плечи и не быть так близко к поцарапанной впалой щеке, запахом пороха и металла в лёгкие забирающийся. Все эти игры, пируэты, танцы на выживание и грациозно продуманные нападения — сбили с толку, заставили сомневаться в себе и своей адекватности суждения. Юа была уверена, что Чёрный змей намеренно выслал ей приглашение на выставку, чтобы избавиться. Забыть. Единственно заодно. Его порядок мысли всегда было сложно проследить, поэтому Ямазаки ни грамма бы не удивилась. Но то, как Чон бережно несёт, аккуратно прижимает к себе ладонью затылок, чтобы втиснуться в лифт. И не отпускает до самых дверей квартиры, чтобы, захлопнув щелчком, опуститься на колени и впутаться пальцами, замыленными глазами, всем своим хмурым видом в тонкие застёжки. Подушечками пальцев по щиколоткам, снимая босоножки и отставляя в сторону. У Юа не рождаются слова. Только ощущения — вспышками, обнажёнными нервами. Полные растерянности и иллюзий. Ковёр под ногами мягкий, строго графитный, как и глубина чужого, совсем незнакомого взгляда. У Чонгука не рождаются слова. Только ощущения — колющие, неправильные. Полные воды для утопленника.