Impact

      Чимин надевает еще немного влажную, помятую рубашку и брюки, убирая толстовку и окровавленные джинсы в рюкзак, и обходным путем ковыляет к проходу между домами, чтобы вернуть рюкзак на место, а себя — домой.       Солнце уже спряталось, и на улице зажгли фонари. Это плохой знак. У Чимина нет часов, но если загораются фонари, значит стоит поторопиться, и Чимин прибавляет шаг. Опоздания всегда бесили его отчима. Чимин обязан быть пунктуальным, отклонение даже в одну минуту приводило этого ублюдка в ярость.       Чимина все еще мучают догадки о происходящем и настоящем, смысле этого происходящего, этот человек полностью контролирует его дома и контролирует его приход домой, но он не следит за Чимином, когда тот уходит. Это вызывает подозрения. У Чимина на фоне этого в последний год выработалась серьезная паранойя на грани с фобией. Он стал видеть отчима в каждом прохожем и шарахаться как ошпаренный от своих видений.       Пак забирает из рюкзака столовый нож и прячет его в рукав рубашки, а рюкзак обратно, под мусорный бак. Теперь он на финишной прямой. Две минуты до дома. Налево, минута прямо, направо, направо и Чимин впивается взглядом в свой миниатюрный ад.       Чимин берется за ручку двери и тянет на себя, проходя внутрь и действительно молясь воображаемому Богу.       — Где ты был?       Отчим уже ждет его, сидя на диване спиной к двери, и Чимин неосознанно делает шаг назад.       — Я был в церкви и все это время молился, отец.       Чимин не отводит взгляда и не моргает, его лицо выглядит непринужденно. Он нигде не просчитался, кроме валиума. И того парня на которого он налетел. И тех трех ребят, которые за ним погнались.       — Я ходил туда сегодня, и мне сказали, что ты там не появлялся.       Мужчина встает и подходит ближе к Чимину.       И кроме этого, блядь.       Чимин сглатывает и тушуется, заводя свою правую руку чуть за спину. Если этот мудак найдет у него нож, он точно всадит его Чимину куда-нибудь.       — Я был в другой церкви, отец, — Чимин придумывает на ходу, но смотрит прямо в глаза мужчине напротив, так честно и уверенно. Его голос не дрожит, он не сомневается, он врет так, словно сам верит в то, что говорит. — Я пришел позже, потому что она находится дальше от нашего дома, и я немного заблудился.       Чимин слегка виновато улыбается и стыдливо опускает взгляд.       Мужчина напротив замахивается и с силой дает Чимину очередную пощечину.       — Не ходи туда больше.       Чимин закусывает щеку изнутри в момент удара, но не сопротивляется и молчит. Во рту расползается металлический привкус крови, а Чимин стоит с опущенной головой и безмолвно умоляет, чтобы его не схватили за руку.       — Я хочу, чтобы ты закрепил это знание у себя в голове. Я не разрешаю тебе выходить из комнаты, пока ты не приведешь свои мысли в порядок.       Он поднимает голову Чимина, придерживая его двумя пальцами за подбородок.       — Иди в свою комнату и смиренно проси Господа простить тебе твои оплошности.       Мужчина несильно толкает Чимина в сторону комнаты, и тот послушно идет.       Сегодня слишком нервный день. Сердце Чимина может не выдержать таких нагрузок.

***

      Юнги полуживой приползает домой. В последние пару дней слишком много движухи для его пассивной особы. Он за все свое бренное существование столько разнообразных эмоций не переживал, сколько за последние два дня. И он, блять, вообще не понимает, как себя вести в такой ситуации. Кажется, его жизнь катится по наклонной, словно огромный снежный ком, и вот-вот придавит самого Юнги.       Юнги скидывает обувь в коридоре и сосредотачивает все свои сопливые мысли на ванной. Да, сейчас это то, чего ему действительно хочется. Доступное убежище от самого себя.       Мин включает горячую воду и бросает взгляд на розовое полотенце, висящее на стене рядом с белым. Кажется, это единственное выжившее напоминание о Тэхене. Юнги берет его в руки и зарывается в него лицом.       Оно все еще пахнет Тэхеном, его дебильным вишневым гелем для душа, который так раздражал раньше своим запахом, а теперь для Юнги это единственное, что заставляет его почувствовать себя живым. Гребанное полотенце, которое пахнет как настоящий, теплый Тэхен, только что вышедший из душа и недовольно бурчащий, что кафель под ногами холодный.       Юнги сидит на краю ванной, сжимает эту несчастную махровую тряпку и жадно вдыхает запах. В его легких и мыслях только приторный вишневый аромат.       Мин останавливается только когда ему перестает хватать воздуха. Он бросает полотенце на пол и встает на него босыми ногами, снимая с себя футболку и расстегивая джинсы.       Юнги вылезает одной ногой из штанины и резко стягивает вторую, а после вскрикивает плаксивое: «Блять», когда вместе с тканью сдирает кусочек собственной кожи.       Между прочим, физическая боль отлично отвлекает от любой психологической, потому что пару минут Мин просто матерится себе под нос, прыгая на одной ноге по ванной комнате. Никакого запаха вишни. Только кровоточащая коленка и ругань на самого себя.       — Твою мать! — Юнги рявкает и прижимается плечом к холодной стенке. Он немного запутался в собственных штанах и чуть не пропахал носом плитку, но его бережно поддержала стена.       Тэхен точно где-то оставлял аптечку. Этот придурок слишком параноик, он всегда таскал с собой пластырь на случай победы гравитации над его телом, и Тэхену действительно часто нужны были лекарства. Он неуклюж, как слон в посудной лавке.       Юнги со спущенными штанами плетется в спальню и открывает нижний ящик шкафа. Тэхен был чертовски предсказуем. Он роется в небольшой косметичке, что исполняет роль аптечки, и вынимает перекись, которой Тэ промывал себе прокол в ухе.       Мин заливает ей свою коленку, и кровь на ткани начинает пениться и приятно шипеть. Ткань медленно нагревается, а когда становится горячей, Юнги аккуратно стягивает с себя штанину и тянет тихое:       — С-с-с-ука.

***

      Вода теплая и приятная. Юнги выливает вишневого геля для душа в ванную и водит руками по воде, чтобы тот растворился и отдал весь свой аромат.       Колено начинает болезненно щипать, и на мгновение в голове Юнги застревает вопрос: а когда он, собственно, успел уебаться коленом?       Юнги сползает в воду, задерживает дыхание и закрывает глаза, наслаждаясь теплом и тишиной.       Недолго.       Мин резко выдыхает и выныривает, чуть ли не захлебываясь. На секунду ему становится очень больно, и его щека нещадно горит огнем, словно он получил смычный удар по лицу от Хосока.       Юнги ощупывает щеку и ощущает солоноватый вкус во рту. Он сплевывает, и кровь мягко расползается по воде. Глаза Юнги расширяются, и он в панике выкарабкивается из ванной.       Он осматривается вокруг, его руки дрожат, внутри во все колокола звонит тревога, а страх липкой тянучей лапой обвивается вокруг шеи.       Мин хватает свое полотенце и заматывается в него, выходя из ванны быстрыми маленькими шажочками. Он перебирается в спальню и забивается под пуховое одеяло. Он, блять, не хочет знать, что это было.

***

      Чимин заходит в комнату и прислоняет руку ко рту, чтобы не обматерить самого себя. Сегодня он так сильно облажался. И он бы простил себе, если бы лажанул только один раз, но нет, он превзошел все свои ожидания и облажался трижды.       Конечно, это не самый худший исход из всех возможных, но, блять, и не самый лучший.       Чимин делает глубокий вдох. Он сможет выйти отсюда, когда его отчима не будет дома. Да, завтра они с матерью должны посетить воскресную службу, у Чимина будет время выбраться за обезболивающим. Он успеет.       За дверью что-то лязгает, и руки Чимина холодеют.       Он толкает дверь, но та не открывается.       Чимин сглатывает и как можно более спокойным голосом спрашивает:       — Т-ты запер меня?       — Ты должен осознать свой проступок. Я сниму замок через пару дней. Или когда посчитаю достаточным твое искупление.       Пак слышит звук удаляющихся шагов.       — Н-нет, пожалуйста. — Чимин шепчет в небольшую щелку между дверью и дверным косяком. — Не запирай меня, прошу тебя, пожалуйста!       Он срывается на визг, но с той стороны двери ему никто не отвечает.       У Чимина расширяются зрачки и колотится сердце, он дергает за ручку двери, и та скрипит противно, но не поддается.       Чимин замирает, и по его щекам стекают слезы. Лучше бы его просто убили. Чимин может выносить с улыбкой на лице все что угодно; все, кроме замкнутого пространства. Всегда есть какое-то «но». Это «но» Чимина.       Отчим запирал его всего лишь два раза: в первый раз Чимин попытался разбить себе голову о стену, чтобы выйти; а второй раз — сегодня. В прошлый раз Чимин выцарапал все ногти и почти сумел отковырять половицу под дверью, он рыдал без остановки и умолял выпустить его. Он просидел взаперти весь день и, стоя на коленях, молил больше не запирать его.       Чимин перестает думать про колено, забывает про ребра, про то, что падал, и про нож в рукаве, он остается один на один со своим самым жестоким, животным страхом и просто оседает на пол, поддаваясь панике и истерике.

***

      Юнги выныривает из-под одеяла и ощущает себя семилетним ребенком, который бежит спать к родителям, потому что испугался воображаемого приведения. Только у Юнги нет родителей в соседней комнате, и не ребенок он, и не семь ему, вот и приходится справляться по-взрослому.       Прячась под одеялом.       Мин прикрывает глаза и пытается вдохнуть воздуха. Ком в горле давит на легкие, не позволяя адекватно дышать. Юнги прокручивает в голове прошлое и давится воспоминаниями, прижимаясь к подушке. Сейчас его никто не видит, и он может позволить себе не быть гордым.       Юнги поджимает коленки и сипло хрипит в подушку, позволяя своему кому в горле медленно раствориться. Ночью, под одеялом, пока никто не слышит и не видит, можно не притворяться крутым или сильным, можно не делать вид, что тебе все равно, когда тебе НЕ. Наедине с самим собой каждый имеет право быть настоящим.       У Юнги внутри будто трескается и осыпается огромное зеркало, он буквально может слышать этот звук бьющегося стекла в глубине своей души. Хочется убежать, скрыться от этого звона, но он эхом разносится повсюду, и Юнги негде спрятаться. Нет никого, кто спас бы его; нет никого, кто помог бы ему. Только Юнги наедине с собой, и он должен признать, он — отвратительная компания.       Юнги закусывает уголок подушки и мелко дрожит. Все это действительно сломало его гордость, его выебоны и его непробиваемую стену, которой он успешно отгораживался от эмоций. Она крошилась на глазах, падая каплями на подушку.       Мин медленно успокаивается и замирает. Звук стекла пропадает, и в голове остается только одна единственная мысль. Истинная и чистая.       Юнги не хочет эту жизнь.

***

      Чимин выдыхает и резко открывает глаза, поднимая голову со своих коленей. Его губы подрагивают, и он все еще дышит сбито и надрывисто. Он скребется ногтями по полу, собираясь подняться, его слезы перестают течь.       Это будет последний раз, когда его заперли в этой комнате.

***

      Юнги просыпается с опухшими глазами и лицом, он все еще обнимает подушку с которой уснул. Кажется, он даже не шевельнулся за всю ночь. Правая рука отнялась и превратилась в желе, отказываясь шевелиться.       Это первое утро в жизни Юнги, когда ничего не нужно делать. Наплевать вообще на все живое, мертвое, существенное или несущественное. У Юнги есть определенная цель, которую он воплотит в жизнь. «Воплотить в жизнь смерть» — звучит довольно иронично.       Холодильник пуст, начальник наверняка оборвал телефон, и Хосок сто процентов готовит свою очередную тираду и угрозы, а Мин ворочается на кровати, наслаждается теплотой и уютностью одеял.       Это абсолютный, душевный покой. Юнги просто нужно пройти по прямой от точки А к точке Б, и ничего лишнего. Никакой мишуры из привязанностей. Только тишина и Юнги, оставшийся наедине со своим разбитым зеркалом.

***

      Чимин открывает глаза и снова цепляется взглядом за маленькое окошко почти под потолком. Это единственное утешение. То, что дает понять, что эта комната — еще не приговор; что там, снаружи, есть огромный, богатый разными вещами мир. Чимин больше всего желает увидеть, почувствовать, потрогать этот мир.       Погладить больше ста кошек, съесть бургер, выпить того дорогого кофе, — Чимин фанатично хочет жить в этом невероятном мире. Покинуть свой ад и попасть в другое измерение, где у него есть друзья, враги, кто-то, кого он любит до бабочек в животе, а после ненавидит до желания убить.       Чимин хочет потрогать, понюхать и увидеть каждую вещь в этой гребанной вселенной, это — его личный смысл жизни, это — и есть Чимин. Настоящий.       Что такого можно натворить в прошлой жизни, чтобы в этой оказаться здесь, с этими людьми? Чимин определенно совершил что-то непростительно-ужасное. И он собирается это повторить.       Когда находишься в аду, ты начинаешь подчиняться его правилам и становишься его полноправным обитателем, впуская в свою изначально светлую душу тьму, что витает вокруг.       Чимин ничего не может с этим поделать, это не его вина и не его выбор, это — принудительное уродование его будущей жизни. Пусть даже только на день, но он хочет освободиться. Любой ценой.       Чимин прижимает к груди, которая все еще ноет, столовый нож и задерживает дыхание настолько, насколько может.

***

      Юнги прокручивает в голове способы. Даже в своем желании умереть он чертовски требователен, потому что должно быть идеально.       Во-первых, чтобы было не больно; во-вторых, атмосферно и относительно эстетично, настолько, насколько смерть может быть эстетичной. И, желательно, летально. Последнее, чего хотелось бы, так это быть тем самым лохом, который выжил после того, как попытался убить себя.       Мин жмурится и перекатывается на живот. Он обсудит это со своим больным подсознанием чуть позже, когда еще немного поспит. Эта навязчивая идея уже пустила корни у него в мозгу и никуда не денется. Сейчас просто слишком рано, чтобы напрягаться. Юнги некуда спешить, его даже на том свете никто не ждет.

***

      Чимин смотрит на дверь и гадает: пусто за ней или все-таки они никуда не пошли. Становится жарко. У Чимина ноги подкашиваются и голова кружится, когда он подходит к двери чтобы послушать.       Пак прикладывается ухом к дереву и закрывает глаза, он сосредотачивается и пытается услышать даже самый тихий возможный шорох, уловить каждый отдельный еле слышный звук. Чимин буквально слышит, как его дыхание скребется по поверхности дерева, как дрожат его пальцы и как бьется пульс.       Парень отходит и успокаивается. За дверью тишина, и у Чимина есть как минимум часа три, чтобы все взвесить и немного пошуметь. Он садится на пол рядом со своей постелью и прижимает нож к металлической ножке кровати, резко проводя им вперед. Звук скрежета металла о металл не такой уж и громкий, но он словно проникает через пальцы, прямиком в голову, и от этого ощущения шея покрывается мурашками.

***

      Юнги покупает сигареты, ананасы в банке и бритвенные лезвия. Обычно люди выбирают себе какое-нибудь предсмертное желание? Хотя, наверное, такое происходит, когда они умирают не по своей воле, но Юнги хоть и умирает по своей, а от желания не откажется, даже от такого дебильного.       Навернуть целую банку ананасов. Тупо? Да. Но вот что-что, а эту банку никто осудить не в праве, она, в каком-то смысле, особенная.       Продавец на кассе как-то подозрительно косится и предлагает зажигалку. Юнги соглашается.       Сегодня в планах сходить в их любимый с Тэхеном парк. Юнги настроен посетить пару мест, в которых он помнит себя счастливым, перед тем как все это закончится.       Мин медленно гуляет по улицам и разглядывает каждую мелочь. Листья деревьев, отражение неба в окнах домов, горящие в кофейнях лампочки. Юнги видит все, каждую маленькую составляющую этого мира. Вещи, которые раньше казались самим собой разумеющимися, сейчас приобретают значимость.       Черт, как ни посмотри, это слишком иронично. Люди начинают ценить жизнь только когда умирают, а желать жить — когда в своей душе от этого желания уже отказались. Инстинкт самосохранения или долбоебизм?       Юнги удобно утраивается на лавочке в тенечке и открывает банку ананасов. Он цепляет один пальцами и откусывает. Не самое худшее, что можно было бы пожелать, но, на самом деле, вкус ужасный. Слишком сладко для такого дня.

***

      Если бы на Хосоке был таймер, который срабатывает, когда его бешенство достигает своего максимума, Хосок уже звонил бы вовсю.       — Как же это…       Хосок сжимает телефон в руке, словно собирается раскрошить его в пыль.       — Бесит!       Хосок, как старший брат, всегда был вынужден заботиться о своем младшем придурке. Этот идиот всегда доставлял кучу хлопот, а, когда их родители уезжали и оставляли их вдвоем, совместное проживание превращалось в катастрофу.       В каком-то смысле Хосок чувствует себя слишком ответственным за физическое и моральное состояние Юнги. Он печется о Юнги больше, чем о нем когда-либо пеклись их родители или кто-то еще. На этой гребанной планете еще не появилось человека, который любил и заботился бы о Юнги так же отчаянно, как это делает Хосок.       В какой-то момент он стал переходить все границы и в буквальном смысле перебарщивать с опекой, чуть ли не проверяя, хорошо ли Юнги поссал. Тогда они впервые серьезно разругались и разъехались. После этого Хосок стал учиться контролировать свое непробиваемое желание быть склеенным с Юнги двадцать четыре на семь, чтобы с тем ничего не случилось.       Юнги вырос и всеми силами и не силами пытался отделаться от этой гиперопеки, чем довольно сильно обижал Хосока. Юнги был резок в этом смысле. Он не знает, когда на самом деле наступает момент, чтобы закрыть свой рот.       Путем срачей, драк и долгих душеизлияний они все же смогли прийти к золотой середине, но в то время это действительно влетело в нервную копеечку всем.       Когда появился Тэхен, Хосок был категорически против этого парня. Они с Юнги ругались буквально каждую неделю или даже чаще. Юнги просил не лезть в его жизнь и «Отъебись вообще, мне не одиннадцать», а Хосок орал, что такие, как Тэхен, только и могут что пользоваться такими, как Юнги.       Юнги так отчаянно заступался за свою первую влюбленность, что у Хосока не оставалось выбора кроме как уступить, и сейчас ему так сильно хочется хохотать Юнги в лицо и говорить, что он был прав. Но Хосок, конечно же, так не поступит.       И все же то, что Юнги считает его тем, кому нельзя довериться, находясь в том дерьме, в котором Юнги находится, задевает сильнее, чем любой из тех пиздюлей, который Хосок когда-либо от него схватывал.       Юнги всегда указывал Хосоку на то, что старший переходит границы, но за собой этого так и не научился замечать.

***

      Чимин замирает, когда слышит что-то, отдаленно напоминающее хлопок двери. С первого этажа доносятся голоса и шарканье ног по деревянному полу. Шаги слышатся ближе, и сердцебиение Чимина замедляется, а ладони потеют.       — Чимин, дорогой?       Из-за двери доносится мягкий женский голос.       Чимин ему не верит. Никогда не верил в этот сладкий, приятный тембр ее голоса. С того самого момента, когда Чимину исполнилось семь и она сказала что теперь у него будет папа, ее голос ни разу не претерпел изменений.       — Отец согласился открыть дверь сегодня перед вечерней молитвой, если ты не будешь шуметь, хорошо милый?       — Конечно!       Чимин отлично отыгрывает радость вкупе с покорностью. Он не издаст и звука, даже дышать будет тише, но, как только эта дверь откроется, Чимин даст волю своему желанию быть громким.

***

      Вода горячая, и по всей ванной комнате воняет вишней. Несмотря на ситуацию, Юнги довольно спокоен? Нет, скорее, умиротворен? Может, у этого состояния вообще нет описания, но это похоже на что-то, в чем ты никогда не сможешь усомниться и подумать: «А я точно все делаю правильно?»       Просто потому что в подобных вещах нет правил. Нет никаких ограничений, нигде не написали, что ты обязан поступить так или вот так и, по идее, если быть честными, самоубийство — это единственное действие в мире, которое не обременено нормами и какими-то обязанностями.       Ты можешь сделать это при всех, можешь один; можешь грязно, можешь красиво. Это то, в чем ты имеешь право показать всего себя и быть действительно честным со всеми, а не только с собой в своей комнате, пока никто не видит. Твое единственное ограничение — это твоя собственная фантазия.       Блять, этот мир состоит из одних ироний, которые выглядят совсем не справедливо.       Юнги достает из пачки черной Мальборо сигарету и прикуривает. Мятно до рвоты. Юнги больше по душе честный привкус горечи, не пытающийся спрятаться под мятой, яблоком или шоколадом. Юнги вообще любит все честное.

***

      Хосок заебался ждать ответа от своей капризной принцессы. Юнги, кажется, должен был родиться девушкой, все потому что его сучий характер. Да тут любая капризная девка будет вынуждена признать поражение. Если существует клуб капризных сучек, то Юнги там точно состоит.       — Сученок, убью его. — Хосок щурится недоверчиво в экран смартфона и вызывает такси.

***

      Чимин водит большим пальцем по лезвию в ожидании того самого момента. Кто-то там ждет любви, дней рождения или зарплату на карточку, у Чимина же с этим все проще — он ждет тихого щелчка за дверью.       Все в мире относительно. Каждый смотрит на свою жизнь через призму эгоизма, и, кажется, что вот именно это и есть самый неподъемный пиздец во всей вселенной, но где-то в мире в это же мгновение происходит намного более ебучий пиздец.       Ты даже не можешь представить, насколько сильно мир связан с тобой, а ты с ним неосязаемыми нитями, пока не начинаешь чувствовать, как эти нити обвиваются вокруг твоей шеи.       — Чимин? Я думаю, что ты уже осознал тяжесть своего греха?       Пак усмехается сам себе и смотрит нечитаемым взглядом на дверь, милым голосом отвечая, что конечно, как он мог отказаться от подобного обучающего осознания своей неправоты. Конечно.       — Хорошо, тогда мы с матерью ждем тебя внизу.       Чимин крепче сжимает нож в своей руке, медленно подходит к двери и хватается за дверную ручку.

***

      Хосок нервно трясет ногой, сидя в такси, нервируется сам и нервирует водителя. Что-то не дает ему покоя. Сегодня все как будто с самого начала дня не так: Хосок проспал будильники — все шесть, — кофе закончился, кружка разбилась, ключи куда-то запропастились, а теперь эта пробка. Все ни к черту, и такому суеверному Хосоку такой ворох совпадений уже не кажется совпадениями, а скорее предвестниками неведомой херни.       Он смотрит на время, и они уже около двадцати минут не двигаются.       — Простите. Я тут выйду.       На такси он вряд ли доберется. Ну, либо доберется только через пару часов, а сидеть в ожидании и нервничать такое количество времени сравнимо издевательству над самим собой. Психологическое состояние точно не оценит подобного. В принципе, идти осталось не так далеко, может минут двадцать, если быстро — пятнадцать.

***

      Юнги тушит сигарету и распаковывает одно из лезвий.       Чимин толкает от себя дверь.       Хосок прибавляет шаг.       Сколько неподъемных пиздецов происходит прямо сейчас, в разных уголках этого мира? В масштабах вселенной, а не в масштабах эго одного человека. Вы ведь задумывались над этим? Каждый хоть раз задумывается.       Чимин медленно выходит из комнаты и глубоко вдыхает, задерживая выдох на несколько секунд.       Юнги подносит лезвие к коже и дышит тяжело, спрашивая себя еще раз, действительно ли это то, что он собирается сделать. Он надавливает немного, и его сердце начинает биться быстрее. Юнги соврал бы, скажи он, что не напуган сейчас.       Мин считает в уме до пяти и закрывает глаза. Он надавливает сильнее, и на цифре пять лезвие прорезает кожу, а Мин резко дергает его вдоль.       Чимин как всегда старается бесшумно спуститься по лестнице, держась левой рукой за пошарпанные перила. Он делает очередной аккуратный шаг и останавливается, замечая след крови на перилах, что он оставил за собой.       Он вскрикивает и убирает руку от перил, роняя нож и отпрыгивая с места.       Следом за первым порезом, Чимин видит, как из ниоткуда появляется второй и третий. Его губы и руки дрожат, глаза вот-вот вылезут из орбит. Ноги подкашиваются, и Чимин пытается зажать порезы свободной рукой. Его мысли наполняет самый настоящий леденящий ужас. Он не двигается с места, ком в горле не позволяет ему закричать и правильно вдохнуть.       Кровь не останавливается, и Чимин отшатывается, заплетаясь в собственных ногах, а после скатывается с лестницы.