Impact

      Хосок маячит перед лицом Юнги и часто моргает, как идиот. Первое что он слышит, это хриплое и недовольное:       — Какого хера?       Ну, тут, как минимум, с мозгами у Юнги все как и раньше. Врачи запугивали, что, возможно, Юнги привезли слишком поздно и есть вероятность, что его мозг из-за гипоксии пострадал. Слава суеверной жопе Хосока. Кажется, все на месте.       — Какого хера, серьезно?       Юнги вяло дергает рукой, пристегнутой на ремень к кровати, и жмурится, мотая головой в разные стороны.       Отлично, просто чудесно.       Самое хуевое, что может случиться помимо смерти, особенно если ты сам решил устроить себе последний день на земле, так это то, что ты нихуя не сдох, и день не последний, и те ужасные ананасы были не единственными в твоей жизни.       И ты вроде бы все продумал, уже представил, как все это будет, устроил себе прощальное свидание с этим светом, но, блять, нет. Не в этот раз. Не оказаться тем самым лохом довольно сложно, выбрав тот способ, что выбрал Юнги. Да и подумал он так себе. А про продумал можно даже не зарекаться.       — О боже. — Юнги успокаивается и обреченно стонет, откидываясь обратно на подушку. Это полный провал.       — Та-а-ак, — Хосок тянет дрожащим голосом и садится поближе. Ему есть что сказать и одновременно нет. Как бы, спросить в порядке ли Юнги? Да он только шипеть начнет и рычать, как дикий котенок. Спросить, какого хуя Юнги это сделал? Хосок и так знает ответ на этот вопрос. И, вроде как, обязанность промыть мозги младшему брату так и подбивает зачитать тираду на тему «ты долбоеб, помноженный на боль в мой жопе», но Хосок только хватает Юнги за щеки и тянет их в разные стороны с непоколебимым лицом.       — Хватит.       Юнги не сопротивляется. И не потому что он прикован к кровати, а потому что он в голове у Хосока бывал часто и тут так понятно, что этот придурок делает. Это такая особенная забота от старшего. Когда Хосок не знает что делать, он делает первое, что приходит ему в голову.       Хосок замирает и опускает взгляд, убирая руки от чужого лица.       — Ты… хоть можешь представить мое состояние, когда я зашел в ванную, Юнги? — Хосок сглатывает. — Юнги, у меня вся жизнь пролетела перед глазами, как будто это я в той ванной.       Младший отводит взгляд и смотрит в пустоту, закусив губу.       Хосок глубоко вздыхает и потирает лоб ладонью.       — Я там чуть не откинулся с тобой на пару, придурок.       Рыжий снова сжимает пальцами щеки Юнги, и его губы становятся похожи на пельмень, делая из суровой мелкой сучки милашку, хотя глаза Юнги все еще выражают недовольство на грани с яростью.       — Мама звонила мне около ста раз, а я даже не знал что ей соврать! — Хосок щурится и шипит Юнги в лицо совсем тихо. — А еще ты обосрался, так что твоей ванной пиздец.       Старший чмокает Юнги в его губы-пельмени, убирает руки и, потягиваясь, встает.       У Юнги горит лицо. И жопа.       Иногда в его голову закрадываются сомнения: а действительно ли Хосок его брат. А как же «Я так боялся, что ты умрешь»? Или «Я переживал, что ты не очнешься»?       Если ЭТО — та самая братская любовь, то это — хуйня какая-то.       Юнги дергает рукой, создавая раздражающий звук лязганья металла о металл, и шипит.       — Ты… Ты меня не отцепишь? Это пиздец раздражает, — Мин нервно дергает рукой. Еще немного, и он сломает либо свою несчастную конечность, либо крепление кровати.       Хосок зевает и смотрит вяло на эти трепыхания злобной собаки на цепи. Услада для глаз. Жаль, у них в детстве такой кровати не было, глядишь, жизнь Хосока стала бы проще раз этак в нац-цать.       — Я не спал нормально, — рыжий нюхает свою рубашку и воротит нос, — и не мылся пару дней. Так что я съезжу домой, освежусь, и, когда вернусь, тебя отстегнут. — Хосок накидывает свое пальто. — Тогда, когда я смогу приглядывать за тобой.       Парень бросает в Юнги уставший взгляд и выходит за дверь.       Это не в первый раз, когда Юнги с позором признает, что Хосок прав больше него.

***

      Тэхен падает на колени следом за разбитой вазой, и звон битого стекла заглушает глухой пинок в бок. Тэ упирается рукой в битые осколки, не специально, просто на автомате, чтобы не распластаться на полу, и молча закусывает губу.       Он закрывает глаза и отворачивается.       — Ну я же просил не ходить к нему!       Блондин напротив Тэхена разочарованно вздыхает.       Тэхен кашляет пару раз и шепотом оправдывается:       — Я просто… я должен был узнать, все ли хорошо, понимаешь?       Тэхен смотрит глазами, полными отчаяния. Ни грамма ненависти или презрения. Ничего кроме безграничной, бездонной пустоты отчаяния и смирения. Это почти покорность.       — Хах. Конечно, я понимаю.       Этот смешок такой унизительный. Тэхен отводит взгляд и сжимает осколки в руке. Боль отвлекает.       Блондин хватает Тэхена за волосы и впечатывает в комод в коридоре, с силой удерживая.       — Еще раз, еще один раз, Тэхен, — он проводит кончиком носа по чужой щеке и грубо вышептывает каждое слово. — И я не стану больше предупреждать.       Он с силой толкает Тэхена на пол, и, как ни в чем не бывало, сквозь улыбку спрашивает, голоден ли его Тэ-Тэ.       Тэхен шмыгает носом и, фокусируя взгляд на окровавленной руке, говорит свое послушное «да».

***

      Опять эти белые стены и тяжелый воздух. Чимин впервые в больнице, но это дерьмо уже достало. До самых печенок. Уж лучше на улицу.       Чимин забивается под одеяло и дрожит. Подобного давно не случалось. Когда он закрывает глаза, его сознание порой добирается до потаенных воспоминаний, которые уничтожают и крошат, вымеряя на Чимине миллиметры.             Я преподам тебе особенный урок…       … эхом отдается в голове, словно через кучу колонок, что стоят вокруг, и никак не убавить звук. Чимин вздрагивает, распахивая глаза. Он весь трясется, его зубы стучат, как от холода, словно в палате минус тридцать. Даже сейчас, с открытыми глазами, Чимин видит отпечаток прошлого.       Он вскрикивает и прикрывает рот ладонью, когда в воспоминаниях по нему проходится первый удар каким-то шнуром. Чимин изо всех сил зажмуривает глаза и вцепляется своими пальцами в волосы, он дышит очень часто и мелко, дергается от каждого «особенного урока» из прошлого. Его пальцы непроизвольно дрожат, и Чимин проваливается во тьму. Его словно цепкими лапами затягивают обратно в ад, даже когда он так далек от него.       Где-то вдалеке, на другом берегу собственного сознания, он слышит свое имя таким звонким голосом, таким приятным. Чимин тянется к нему, и его резко одергивают за плечо.       — Пак Чимин! — медсестра мягко разворачивает Чимина на спину и делает маленький, неуверенный шаг назад, испуганно сглатывая, когда встречается с ним взглядом.       Чимин бледный, его глаза красные и влажные, и губы дрожат. Такое ощущение, будто он увидел что-то ужасающее.       — В-все хорошо? — она убирает руку от чужого плеча.       Чимин смотрит молча и сжимает-разжимает губы в попытке соврать, что он просто паршиво спал, но голос никак не может пробиться сквозь ком в горле. Слова просто застревают где-то внутри и роятся у Чимина в голове, не имея возможности быть произнесенными.       — Мне… я должна посмотреть твои швы.       Девушка тянется к чужой руке, но Чимин резко ее одергивает и прячет за спину.       Пак хлипко вздыхает и немного расслабляется, когда картинка той комнаты исчезает. Ком в горле медленно растворяется, и к Чимину постепенно возвращается его «не очень», но жизнь.       Он добровольно протягивает руку.

***

      Юнги кисло вздыхает. Все плохо. Хуже блять некуда. Даже поссать не встать.       Хосок, кажется, совсем разбит на кусочки после таких выкрутасов. Он даже ни разу не наорал. Не ударил. Кажется, он был на грани истерики. Юнги даже в детстве за то дерьмо, что он творил, не было так стыдно. С одним большим НО. Да, Юнги стыдно. Не за то, что он попытался убить себя, а за то, что у него не вышло. И вот тут дело пахнет жаренным.       Юнги смотрит в потолок и дает себе слово, что больше так не облажается.       Теперь играть придется по-жесткому.

***

      Медсестра уже собирается уходить, но Чимин неуверенно подает голос.       — А когда… когда я смогу уйти отсюда?       — Тебе не сказали?       Чимин непонимающе хлопает глазами, а после недоверчиво щурится. Единственное, что ему сказали, так это то, что ему будет очень, очень больно, как только он переступит порог своего дома и загребущие руки отчима доберутся до него.       — Нет? — медсестра как-то подозрительно обреченно вздыхает, и на ее лице отражается сожаление. — Понимаешь… — она делает паузу и возвращается обратно к кровати, садясь на ее край и складывая руки в замок на коленях. Все-таки, как ни посмотри, Чимин еще ребенок, и подобные новости обычно сообщают родители. — Тебя уже завтра вечером выпишут, но…       Она снова тяжело вздыхает, и у Чимина проходятся мурашки по коже. Ему словно выносят смертный приговор. Если завтра он вернется домой — он не жилец. Лучше повторно вскрыть вены воздухом. И плевать, что никто не поверит.       Его глаза снова наполняются страхом, а губы дрожат, но он все же спрашивает снова:       — Но?       — Пациентов вроде тебя отправляют на реабилитацию, а не домой.       Девушка берет Чимина за руку и мягко сжимает ее в своих теплых, маленьких ладошках.       — Завтра вечером ты уедешь отсюда, но в другую клинику. Там врачи решат, какое время реабилитации и лечения тебе нужно.       Глаза Чимина расширяются, и он в ответ сжимает чужую руку.       — Значит, я еще долго не вернусь домой?       — Я не могу этого знать, прости.       — Спасибо!       Чимин буквально светится от счастья, искренне улыбаясь и чуть ли не подпрыгивая на месте, как какая-нибудь дурацкая, пищащая плюшевая игрушка.       То, что он не вернется туда, — это гребанное чудо, сравнимое с восьмым чудом света. Больницы неприятные, но тут он будет хотя бы жив. Чимин должен задержаться тут, если хочет выжить. А он хочет.

***

      Тэхен стоит в ванной и разглядывает себя в зеркало. Сложись его жизнь по-другому, он мог бы стать красавчиком-моделью или, может, айдолом, кумиром пятнадцатилетних девчонок, или даже танцором на пилоне? Жизнь так многообразна, но он стоит возле этого зеркала прямо сейчас. Его ногам холодно из-за кафеля, и он пытается разглядеть очередной синяк на своей спине.       Сложись все хоть на один мимолетный момент по-другому, и, возможно, если бы Тэхен повернул налево в какое-нибудь из воскресений, а не направо, он не был бы тем Тэхеном, которым он является сейчас.       Тэхен легонько хлопает себя по лицу ладонями и накидывает на плечи мягкий махровый халат, прикрывая свои синяки.       Из комнаты слышится задорное:       — Поиграем?       И Тэхен надломлено улыбается.        Это даже не вопрос.

***

      — Отстегни меня, ты, мудила!       Юнги скалится и бесится. Такой порядок вещей его совершенно не устраивает. Он не гребанный отбитый псих, чтобы соглашаться на подобное.       — Нет.       Хосок потирает свое запястье и стоит напротив со злым лицом. Он изначально готовился к этому дерьму, он родился для этого дерьма. Так что он поступит правильно с этим дерьмом. И нет, не сам Юнги — дерьмо, а его поведение попахивает.       — Какого хуя, Хосок?! — Юнги дергается слишком агрессивно и шипит от боли в руке, которую сам же и кромсал на днях.       — Прости, это для твоего же блага. — старший пожимает плечами.       — Какого еще, блять, блага?! Ты меня решил сослать к каким-то психам? Хочешь от меня избавиться? Отлично! Просто отстегни меня, и я сам это сделаю! Во второй раз я не облажаюсь!       Юнги рявкает и смотрит бешенным взглядом, как всегда не задумываясь, когда нужно завалиться.       Хосок опускает голову и молча сжимает кулаки.       — Даже денег тратить не придется! Клянусь, в этот раз тебе не посчастливится такому нежному вытаскивать меня из дерьма! Ты даже не узн…       Юнги резко прилетает по лицу, и младший мгновенно затыкается, сплевывая кровь с губы на свое одеяло.       Хосок ударил не сильно и не со злости, а скорее от сердца. Порой это единственный язык, на котором они с Юнги могут понять друг друга. А иногда это единственный язык, на котором Юнги вообще умеет разговаривать. Упертый как баран, рогами этого дебила можно китайскую стену продолбить.       Мин смотрит затравленно и напугано. Он разрушил собственного брата, потому что не умеет следить за своим дрянным языком. Еще с самого начала. Будь Юнги на месте Хосока, он бы уже послал сам себя на хуй.       — Хорошо. Ты прав.       Юнги шепчет и смиренно закрывает глаза отворачиваясь.       — Прости, я не слышу?       Хосок складывает руки у рта и почти орет, чтобы Юнги совсем уж понял, что долбоеб.       — Ты прав.       Юнги цедит сквозь зубы и облизывает подбитую губу.

***

      — Черт!       Чимин буквально подпрыгивает на месте от неожиданности, когда его губа вспыхивает болью, и Пак чувствует, как кожа надрывается, растекаясь чем-то теплым и влажным. Он аккуратно проходится по больному месту пальцами и ошарашенно смотрит на них, спрашивая у себя только одно: «Что за хуйня?»

***

      Пак с самого утра весь извелся. Он бродит по палате кругами, не обращая внимания даже на тараканов. Есть всего две вещи, которые его сейчас волнуют: первое — куда его увезут, и второе — не явится ли снова его богоугодный «отец».       Он цокает языком и хрустит пальцами уцелевшей руки, наворачивая очередной круг по палате, и краем глаза цепляется за что-то блестящее.       Кстати!       А где тот парень-смерть? Он ведь обещал Чимину награду.       Чимин так зациклился на своем вечном и беспросветном, что совсем позабыл про должок любителя сока с третьего этажа. А ведь он мог дать что-то ценное. Больница почти как тюрьма, тут разные интересные штуки в ходу.       Пак оглядывается по сторонам. Во-первых, он вор; а во-вторых, он любопытный. Черт, и тот парень просто пропал, Чимин не может ждать его появления непонятно откуда, так что он выберет себе награду сам из оставленных им вещей. Вряд ли слепой парнишка будет против, скорее всего, даже не заметит. Цинично? Да, пожалуй.       Парень подходит к чужой тумбочке, будучи уже в чужих тапочках, и наклоняет голову в знак нихеранепонимания.       На тумбочке лежит аккуратная записка с надписью: «За Сок. Для того, кто важен.»       Чимин хмыкает и сминает бумажку, закидывая ее в дальний угол палаты, а после сгребает маленький серебряный кулон с тумбочки. Чимин кладет его на ладонь и щурится недоверчиво. Странная безделушка. В центре есть что-то, отдаленно напоминающее кнопку из какого-то драгоценного камня, и, если на нее нажать, крышка кулона поднимается, и там есть место для маленькой фотографии. Довольно древняя и бесполезная штука.       — Это награда?       Пак куксит недовольную морду. Ему бы лучше баблишка, но претензий предъявить некому, потому он просто накидывает брюлик себе на шею и разваливается на чужой кровати, разглядывая свой бинт.       Могло быть и хуже.

***

      — Принеси поесть!       Тэхена ногами сталкивают с кровати на пол, и он падает, словно мешок картошки, даже не пытаясь уменьшить последствия.       Брюнет не издает ни звука и не шевелится, он просто смотрит в пустоту под собственной кроватью и неподвижно выжидает, когда же она его съест, чтобы все кончилось. Тэхен просто хочет, чтобы все кончилось. Чтобы эта темнота наконец-то стала последним домом и пристанищем. Чтобы наступил покой.       — Ты не умер?       Теплая рука блондина трепет Тэхена по волосам. Кажется, что даже такое легкое прикосновение от таких людей, как этот парень, оставляет на таких, как Тэхен, незаживающие синяки.       — Ладно, я сам схожу. Ты сегодня был хорош.       Тэхен поджимает под себя колени и давится тихими всхлипами.

***

      — Хорс! Можно меня уже отстегнуть, я хочу поссать стоя!       Юнги дуется как ребенок, и он уже реально заебался ссать под себя, как старый дед-пердед. До его личного пиздеца оставалось каких-то пара часов, уже можно и отстегнуть. Вряд ли привязанная на дворе собака убежит, если просто спустить ее с цепи. Ведь есть еще и чудесный забор в виде старшего брата.       — А в окно не прыгнешь? — старший язвит и садится на корточки перед Юнги, тыкая указательным пальцем ему в кончик носа. — Ладно, но только потому, что я хороший старший брат.       Юнги ругается всеми известными матными словами шепотом себе под нос и проклинает тот момент, когда родился позже этого демона.       Хуйня, а не братская любовь. Вот честно.       — О господи, никогда бы не подумал, что потягиваться лучше секса.       Юнги вытягивается в полный рост и хрустит всем, чем может, как будто сейчас весь переломается, а после хрипло, шумно выдыхает, пару раз подпрыгнув на месте и усевшись обратно на кровать.       — Может, покурим? — Юнги, как хуевый актер, выстраивает бровки домиком для Хосока и потирает ладони о колени.       — В аду покуришь, чертов черт.       Хосок серьезно настроен не выпускать этого придурка из палаты.       Юнги цокает язком и с ебалом кирпича, недовольно отворачивается, шепча неразборчиво:       — Там-и-встретимся-сучка.

***

      — Чимин, готов?       На какое-то мгновение Чимину даже кажется, что он с этой медсестричкой подружился. Он смотрит на окровавленный рукав своей рубашки, в которой приехал, и мямлит, что да.

***

      — Серьезно?! — парни спрашивают одновременно, а после шипят, как змеи. Из-за слишком бурного «серьезно» у Юнги снова разошлась ранка на губе. Мин смотрит на Хосока, а Чимин на медсестру.       — Я же не преступник! — снова в два голоса звучит фраза, и Чимин переводит взгляд на своего соседа по поездке, обдавая взглядом недовольной сучки.       Юнги такое пренебрежительное отношение к себе мимо глаз никогда не пропустит.       — Ну что, блять?       Он скалится, смотрит внимательно и недовольно на парня в бежевой рубашке, и один только вид этого «правильного» уебка уже раздражает.       — Дрыщ, я не думал, что твое мудачество размножается почкованием, — Чимин указывает пальцем на Хосока и залезает в фургон первым.       Юнги, как в замедленной съемке, оборачивается на старшего брата с лицом а-ля «Ничего не хочешь мне рассказать?» Руки на груди сложил и ножкой еще так притоптывает, как мамуля рядом с сыном, у которого она нашла сигареты в куртке. Но Хосок свистит в воздух и нет, не хочет.       Он машет Юнги на «прощанье», а тот тычет ему среднем пальцем в стекло между прутьями решетки.

***

      Юнги долго молчит и пялится в маленькую щелку в окно, что закрыто занавеской.        Маленький и назойливый червячок любопытства прогрызает его каменное сердечко, и какую бы неприязнь этот шпендик у него не вызывал, Юнги на месте не может усидеть, как нужно спросить.       — Окей, откуда ты Хорса знаешь? — Мин поворачивается к своему недоброжелательному собеседнику с кривым ебалом и пытается выдавить из себя подобие улыбки, что больше похоже на оскал сучки-змеи из твоего офиса.       — Кого?       Выражение лица Чимина вытягивается по-тупому, и он слишком в прострации, чтобы разговаривать на человеческом языке. Он тут тоже не лыком шит, Чимину палец в рот не клади. Сделает вид что сосет, тебе понравится, а потом он его откусит, и ты будешь визжать, как побитая псина. Внешность, как говорится, обманчива.       Юнги вздыхает.       — Того дрыща.       — Почему я должен тебе говорить?       Чимин прикладывает ладошки к своим щечкам и мило улыбается. А у Юнги уже закипает: еще немного, и он это милое личико подкрасит.       Чимин — чистокровная стерва, что одним только звуком голоса превращает людей в петухов, готовых тут же шпорами по песку скрести и бросаться на него. Ах, и еще Чимин умеет быть чертовски милым и нравиться всем, вплоть до самого Сатаны. Талант не пропьешь. Обычно Пак использует эти способности порознь, но если их соединить — вот он, честный Пак Чимин. Не приятно, не познакомиться.       Заслонка между ними и водителем приоткрывается, и мужской голос интересуется, все ли у них там в порядке. Парни хором отвечают, что все нормально, а после продолжают прожигать друг друга «доброжелательностью».       Чимин перестает строить из себя милого щеночка, а глаза надменно блестят. Юнги бросает смешок, и они оба обиженно отворачиваются к своим окошкам.