Унимая дрожь в руках и возвращая память

* — Тэхён?.. — Хосок шагает робко в приоткрывшуюся дверь и спотыкается сразу о что-то, шипя. Щурит глаза в попытке привыкнуть к темноте и пинает раздражённо раскиданную у порога обувь, бурча тихо под нос не самые ласковые. — Тэхён! — повторяет громче, увереннее. А после резко бросается вглубь квартиры, потому внутри тревога внезапно быстро разрастается. Чон заглядывает в каждую комнату, раскрывая двери настежь – чтобы не заблудиться, ведь не может ориентироваться здесь до сих пор. Зовёт Кима по имени громко снова, но ответа не слышит всё равно – будто и не кричит вовсе, а шепчет едва слышно. Находит он его (наконец) у входа в спальню, сидящего прямо на полу и прислонившегося к стене; прикрыв глаза, прижимающего к себе сильно руки. А у ног вода растекается, от которой лёгкий пар идёт – явно горячая. — Господи, ты… — слова застревают в горле, когда Хосок видит чужие обожжённые пальцы. Красные, покрывшиеся волдырями – совсем не прекрасные. И Чон пачкает свои брюки, падая на колени; кусает губы до крови, чтобы не заплакать, потому что Тэхён, хватаясь за его плечи, внезапно рыдает так громко, что пробирает насквозь. Хосоку хочется сказать, что всё хорошо, пообещать, что Чонгук обязательно очнётся, но всё, что он может – это гладить тихо по голове, не успокаивающе совсем даже; скорее удручённо как-то, безысходно. — Почему на полу кипяток, Тэхён, и почему у тебя обожжены руки? — спрашивает Чон осторожно, как только Тэ успокаивается немного, размазывая слёзы по щекам. — Я хотел посидеть здесь немного, попить чай. Но кружка выскользнула из рук, — Ким оглядывается загнанно, дыша через раз. Всхлипывая до сих пор, он трёт покрасневшие глаза грубыми рукавами толстовки и топчет босыми ногами по воде нелепо, пытаясь встать. — Ты забыл положить заварку, глупышка. — Куда мы? — Тэхён послушно поднимает ноги, позволяя надеть на себя широкие грязно-серые джинсы; ждёт терпеливо, пока Хосок застёгивает на нём рубашку бесконечно долго, потому что пуговицы постоянно выскользают из рук, однако бурчит внезапно раздражённо «я и сам могу», когда Чон наклоняется, чтобы завязать ему шнурки, но тот шикает и хмурит брови, ведь запретил ему что-либо делать. — В больницу, — отвечает кратко, бережно обматывая чужую шею шарфом. — Твои ожоги слишком серьёзны, чтобы справиться с ними самому, но не настолько, чтобы вызывать скорую, поэтому добираться будем сами. Если будешь хорошим мальчиком, я после куплю тебе что-нибудь вкусненькое. На дне зрачков у Тэхёна что-то вдруг ярко загорается, чему Хосок улыбается невольно. Поддержка Тэ для него – как забота о ребёнке, к которому давно привык, хоть он и раздражается порой до сих пор, что самостоятельно Ким совсем не способен взять себя в руки. Однако не произносит этого вслух, потому что понимает, ведь скучает по Чонгуку тоже. — Договорились, — Тэхён смеётся неумело натянуто, пряча лицо сразу же в шарфе. Он чувствует себя виноватым каждый раз, когда испытывает что-то светлое, потому что где-то там, куда ему не добраться, Чонгук тонет во тьме; в бесконечной боли и отчаянии, в одиночестве и тоске. Быть живым сейчас Тэ попросту не имеет права. Хосок накидывает на плечи парку и берёт Тэхёна за руку, – так спокойнее. Запирает дверь на ключ долго, потому что сначала суёт не в ту скважину; по чужой просьбе покупает горячий шоколад из автомата, морщась, ведь он такой отвратительный. Отстояв очередь, отправляет Тэ в кабинет к врачу и ждёт, нервно стуча пальцами по подлокотнику кресла: вот вроде ситуация обыденная, но вызывает волнение всё равно. или не в ситуации вовсе дело?.. — Хочу клубничное молоко и вот это пирожное, — Тэхён тычет забинтованным пальцем в витрину и смотрит настолько умоляюще, что Хосок сдаётся сразу же. А после внезапно понимает, что кормить его придётся ему. — Неужели нельзя было взять заказ с собой? Это очень… смущает, — Чон прикрывает горящие щёки ладонью, нарочито долго ковыряя десерт. — Мне нравится это кафе. Атмосферное, — Тэ обводит бегло помещение глазами, цепляясь за стену с фотографиями. Их фотографиями. — Мы с Чонгуком иногда приходили сюда, когда было время. Дома я все фото убрал, но здесь… смотри, они остались. Хосок смотрит на них, следит за чужим печальным взглядом и отчего-то хочет удавиться. Он не понимает совсем, почему Тэхён, буквально имея под рукой спасательный круг, продолжает тянуться ко дну – цепляться за подводные камни, добровольно выталкивать из лёгких кислород. И от этого так грустно и тоскливо, потому что мужчина понятия не умеет, чем ему помочь. ведь спасение утопающих – дело рук самих утопающих. и никто другой не сделает этого, если они намеренно хотят утонуть. — Давай сходим куда-нибудь, где ты раньше не был? Мне кажется, сейчас это будет в самый раз. но Хосок попытается всё равно.

* * *

— Хосок-а, - Тэхён встречает Чона влажными заспанными глазами и дрожащими руками, цепляющимися за ворот пальто. Мужчина смотрит в ответ непонимающе и резко кидает пакет с газировкой на пол, потому что Кима внезапно заносит настолько, что только благодаря ему он остаётся на ногах. — И вот что это такое, а? — Хосок хмурится, подхватывает ослабевшее тело и, не снимая верхней одежды – лишь скидывая быстро обувь, тащит на кровать. На полу в спальне повсюду пустые банки из-под пива разбросаны, которые Чон пинает раздражённо, потому что преграждают путь. Тэхён что-то бурчит под нос тихо, но мужчина не разбирает его слов совсем, а после понимает, что тот пытался сказать ему, едва не проломив коленом гитару, когда начал заворачивать Тэ в постель. — Это Чонгука, — произносит Ким на выдохе, с силой сжимая одеяло в руках. — Ты ведь умеешь играть, да? Сыграй что-нибудь для меня. Пожалуйста, хён. Хосок молчит некоторое время, а после вздыхает тяжело и скидывает с плеч лишнюю одежду, кладя аккуратно на кровать. — У меня отвратительно выходит, я предупредил. Тэхён улыбается вымученно и прикрывает глаза блаженно, когда Чон начинает. Петь он не умеет совсем, хрипя и фальшивя ужасно, но мужчина доволен всё равно, покачиваясь плавно в такт и повторяя слова следом тихо. Засыпает он примерно на третьей песне, уткнувшись носом в подушку. Хосок смотрит на него долго, трёт глаза и сгибается внезапно, прижимая инструмент к груди. Почти роняя на его поверхность слёзы, сжимает с силой дрожащие губы, потому что сегодня ровно четыре месяца с момента, когда Чонгук впал в кому. Тэхён красивый в своих бесконечных страданиях и блеклом лунном свете, просачивающимся между штор; Хосок наблюдает за ним издалека, допивая банки опустошённого лишь на половину пива, и думает, может ли позволить себе заснуть с ним в обнимку – возможно, так он сумеет огородить его от кошмаров. Но перед глазами так не вовремя Чонгук возникает, смотря исподлобья и шепча едва слышно «вообще-то, я ещё не умер». — Я и не подразумевал ничего такого, — оправдывается Чон в пустоту, а после, опомнившись, вздыхает тяжело и зарывается пальцами в волосы, тяня их в стороны отрезвляюще. — Господи… — Чонгук… — Тэхён выдыхает внезапно громко и хватается руками за воздух. Хосок подставляет ему спешно собственные ладони, потому что оставаться в стороне больше не может, и позволяет уложить себя рядом, уткнувшись в бок. — Не уходи от меня больше… прошу, Чонгук… И Хосок не уходит. Лежит не двигаясь, втянутый в объятия, и стряхивает слёзы с чужих щёк, иногда сцеловывая невесомо – потом что копятся в уголках глаз, не скатываясь. Просыпается Чон от настойчивого запаха горелого вперемешку с чесноком. Зевая и разглаживая руками помявшуюся за ночь одежду, направляется на кухню, останавливаясь у порога и прижимаясь к косяку; с лёгкой улыбкой наблюдая, как Тэхён суетится у плиты, потому что блинчики внезапно начали гореть, а тостер не хотел выплёвывать хлеб. — Давай помогу, — Хосок подкрадывается со спины тихо и прижимается грудью к Тэхёну, накрывая его руку с лопаткой своей. Мужчина дёргается в сторону резко от удивления и отводит глаза спешно, вызывая у Чона немой вопрос. — Д-доброе утро, — говорит Тэ заикаясь, пытаясь вынуть тосты. Старательно избегая столкновения взглядов. — Доброе, — вторит Хосок хмуро, подозрительно щуря глаза. — Ты какой-то нервный. Что-то случилось? — Что?.. А, нет, ничего, — мужчина мажет рассеянно чесночным соусом по хлебу, пачкая руку. — Ох, чёрт… — Господи, посиди лучше – толку больше будет, — Чон забирает у Тэхёна продукты и бедром пихает в сторону, адресуя одну из тех улыбок, что против воли вызывают улыбку в ответ. Хосок отправляет подгоревшую еду в мусорное ведро и думает, что во всём этом хаосе и есть кимово очарование. Что мужчина особенно привлекательно выглядит в своём нелепом кружевном фартуке и что даже подгорелые блинчики сегодня необычайно сладки на вкус.

* * *

— Дождь, — Тэхён поднимает руку к небу, ловя первые капли, и натягивает на голову капюшон. Хосок рядом с ним делает то же самое. — Я не брал с собой зонт. — Я тоже, хотя по прогнозу обещали. Небо же было чистым, — бурчит Чон под нос раздосадовано, оглядываясь по сторонам в поисках укрытия. Однако вокруг оказываются лишь облупленные скамейки и едва не голые кусты. — Здесь где-то вроде должна быть остановка… Бежим! — мужчина внезапно хватает Кима за руку и резко тянет на себя, срываясь с места. Дождь усиливается совсем внезапно, а Тэхён смеётся неожиданно громко. Хосок подхватывает его веселье и ловит капли ртом, разбивает их руками, кружась, и валит обоих на траву, когда в ногах сил совсем не остаётся. Тэ говорит, что осталось чуть-чуть, и они доходят до остановки спустя сто тридцать семь шагов и полностью промокшую верхнюю одежду. Тэхён обхватывает себя руками и стучит зубами, перепрыгивая с ноги на ногу в надежде согреться. Хосок смотрит на него косо, потому что на нём самом две толстовки и джинсовка, а после раздевается уверенно, чтобы отдать одну из них Тэхёну. — Вот, надень под ветровку, — Чон расстёгивает чужую молнию, снимая верх за воротник, чтобы у Тэ не было даже возможности отказаться. — Нет, я… — Всё в порядке. Проблем будет больше, если ты заболеешь. Итак не посещал занятия несколько недель, — Тэхён сдаётся по чужим напором, ёжась от внезапного тепла. — А я не замёрзну. Горячий парень, как-никак! — Хей, горячий парень, у тебя руки мертвецки холодные, — Тэ ухмыляется криво, обхватывая ладони друга своими. — Давай погрею, — и засовывает их в карманы толстовки, переплетая пальцы, потому что тесно. — Неизвестно, когда автобус ведь придёт, да? Надеюсь, что как можно скорее, — опускает глаза в смущении, краснея кончиками ушей. После они стоят в тишине долго, лишь взглядами обмениваясь иногда. Оба в мыслях своих зависают, так и не расцепив руки до пор – хотя тепло уже и одежда почти просохла. — Спасибо за всё, что ты делаешь для меня, и прости, — произносит Тэхён внезапно, подняв голову к потолку, сквозь пластик которого видно разбивающийся о поверхность дождь. — Я знаю, что слаб и беспомощен, знаю, что приношу много проблем. Но в одиночку мне уже не справиться. С каждым днём вероятность, что Чонгук очнётся, всё меньше – так говорят даже врачи, а я… я умираю следом понемногу. — Чонгук обязательно очнётся, он не позволит себе оставить тебя одного. А до этого времени о тебе позабочусь я, — Хосок улыбается нежно и обнимает Тэхёна робко, успокаивающе похловая по плечу. — Поэтому, прошу, не плачь. — Я не плачу. Это всё дождь. * Хосок целует мягко, без давления и требований – лишь жмётся телом до боли близко, скользя по нижней языком. Внутри всё от вырвавшихся наружу эмоций переворачивается, гнётся и ломается; создаётся ощущение, словно они раздавят его вот-вот. Нервы натягиваются до предела, и в точках соприкосновения чужое ощущается в разы сильнее: у Тэхёна губы шершавые и холодные необычайно – настолько, что против воли хочется согреть; поддаваясь желанию, Хосок выдыхает в них томно, жмурясь сразу же до боли, чтобы отрезветь. Тэхён от его действий вздрагивает крупно и сжимает губы с силой сразу же, пытаясь оттолкнуть настойчивее. В груди пустота с невероятной скоростью разрастается, прожигая словно сквозь. почему? А после он чувствует влагу на лице. Не свою. На щеках румянец невольно проступает, а уши начинают гореть огнём. Хосок не делает ничего больше, но к губам тэхёновым прижиматься не перестаёт, словно ожидая что-то. И вроде нужно Тэ этой заминкой воспользоваться, оттолкнуть мужчину и унестись прочь, но он смотрит в чужие глаза сломленные, лишь хлопая своими разочарованно-преданными. Отстраняясь, Чон дышит тяжело и касается кимовых щёк пальцами, на которых дрожью весь ураган его чувств оседает; Тэхён заворожён этим неожиданно слишком сильно. Между ними – расстояние в ошмётках бесконечности и вдыхаемый друг другом воздух. Хосок давит в себе всхлипы и смаргивает скопившиеся в уголках слёзы, шепча немо «прости». А после наклоняется снова в очередном желании коснуться чужих губ, но замирает, едва дотронувшись уголка; всё-таки неправильно он поступает, как самый последний на планете моральный урод. Тэхён не умирает больше, не утопает, и в спасении его нужды теперь нет. Они стоят, не отрывая друг от друга взгляда до тех пор, пока позади сбивчивый голос Чимина не раздаётся, а с ног не сшибает коронный чонгуков удар. Хосок ухмыляется слабо и соскребает себя с пола силой, теряя остатки уверенности вместе с кровью сквозь пробитую губу. — Что ты сделал с ним? —Чонгук прижимает его в стене, до треска швов сминая в руках ткань толстовки, и рычит настолько яростно, что по спине проходит холодок. Хосок не говорит ничего, и от этого Чон срывается: бьёт наотмашь мужчину по лицу, а тот не пытается увернуться даже, смотря так ясно и открыто, что вызывает неконтролируемо злость. Чонгук сжимает ткань в руках сильнее, придвигая друга к себе ближе – глядя в глаза, шипит: — Доволен? Этого ты так желал? — Чонгук, не надо, — Чимин вклинивается на свой страх и риск, оттаскивая парня от Хосока за плечи. Слабо, но настойчиво сопротивляющегося. — Я разберусь с ним, а ты помоги Тэхёну, хорошо? Чон смотрит на него испытывающе, а после уходит, не обернувшись даже – кидается сразу к Тэхёну, робко дотрагиваясь до плеча. Прикрывая глаза в попытке успокоиться, потому что знает, что сейчас не услышит ответа ни на один из вопросов, прижимает чужое тело к себе и мажет губами по виску в подобии поцелуя. Тэ реагирует на его действия слабо, хватаясь отчаянно за рукава; всхлипнув тихо, оседает стремительно, утягивая парня за собой. — Что бы ни случилось, сейчас всё хорошо, Тэхён, слышишь? — Чонгук обхватывает кимово лицо руками и заставляет посмотреть на себя. Улыбнувшись успокаивающе, гладит большими пальцами по щекам. — Я не дам тебя в обиду никому. — Я в порядке, — слышится в ответ тихое, едва слышное. — Просто шокирован немного. Я ведь и подумать не мог, что Хосок-а испытывает ко мне… что-то подобное. — Испытывает что? — Чонгук хмурится и хватку неосознанно ожесточает; Тэхён ойкает и руку чужую отодвигает, потирая образовавшееся красное пятно. Сжимает губы в тонкую полосу и молчит. И только спустя мгновение Чон замечает, что те покраснели и припухли немного; что покрыты, затрагивая кожу, слюной. — Нет, он не мог… — шепчет растерянно, заставляя Тэ их в очередной раз облизнуть (словно побуждая скрыть следы чужого преступления). — Скажи мне, что это не то, о чём я думаю… Скажи!.. Тэхён не отвечает, лишь опуская виновато взгляд. Чонгук приоткрывает рот в неверии, чувствуя себя невероятно опущено. Бегает глазами из стороны в сторону, отчаянно отказываясь предательство принимать, ведь это же Хосок, с которым они познакомились на одном из концертов, потому один любит писать музыку, а другой – ставить на неё хореографию. Это же Хосок, с которым они не раз выпивали, ища приключения на пьяный зад в самых тёмных закоулках города. Это же Хосок, который поддерживал его и давал советы в любой ситуации, пусть «это не мне, а сестре» или «это не про меня, это про друга», тогда что сейчас?.. Жёстким хватом за подбородок Чонгук заставляет Тэхёна снова смотреть ему в глаза, ища что-то отчаянно на их дне. — Я ведь не глупый и понимаю, что за время нахождения в коме многое могло измениться. Твои чувства – в том числе. Моё отсутствие могло их если не убить, то снизить на нет, а потеря памяти – добить, потому что это трудно, — «примерно так же, как говорить сейчас об этом». — И я не буду тебя останавливать, если ты пойдёшь сейчас за ним. Хосоком. И не буду тебя удерживать, если ты захочешь быть с ним, если скажешь, что… — Это не так, — перебивает Тэхён твёрдо, из чонова захвата вырываясь. — Да, мне тяжело с тобой, но это пройдёт, разве не так? Глупо кидаться из крайности в крайность лишь потому, что обстоятельства давят. Я не побегу за ним сейчас, Чонгук, и ничего не буду говорить об этом. Я всегда буду любить только тебя. Чонгук задыхается стремительно от чужого внезапного признания, ведь не может ответить тем же. Тэ улыбается снисходительно, потому что прекрасно это понимает. — Ничего, если ты не можешь сказать мне то же самое. У нас ещё полно времени впереди, и если воспоминания не вернуться к тебе, я заставлю тебя влюбиться в меня снова. У Чонгука мутнеет перед глазами из-за слёз. Он кусает губы с силой, чтобы не позволить им сорваться, и мажет взглядом по кимову лицу: заглядывая в искрящиеся глубокие глаза, обводит переносицу, скользит по покрасневшим щекам и останавливается на губах. Поддавшись внезапно вперёд, очерчивает невесомо их контур пальцами. А после, резко потянув на себя за воротник, втягивает Тэхёна в поцелуй, выбивая весь кислород из лёгких у обоих. (потому что в голове набатом: избавить от чужого вкуса, перебить, вытеснить) — Чонгук, не нужно, — Тэ смеётся громко, увиливая от чужих рук. — Я же болею, ты тоже можешь! — Плевать, — Чон тычется носом в шею возлюбленного, оставляя на ней россыпь мокрых поцелуев. — Я хочу доказывать свою любовь к тебе всеми возможными способами. Тэхён внезапно пола под собой не чувствует, потому что губы Чонгука влажные и горячие – как всегда. Горьки и сладки необычайно на вкус. — Давай сразу после того, как я выздоровею, хорошо? — мужчина падает под напором на кровать, пряча лицо в подушках. Чонгук ухмыляется и с самым злостным выражением лица, на которое только способен, начинает тело под собой щекотать; Тэхён верещит и пытается отбиться, но выходит нелепо до тихого чонгукового ужаса: он хватается за сердце и падает рядом с Кимом, едва не на. — Ладно, ладно, но только так, — Тэ нависает над Чоном и чмокает его быстро в губы, давя внутри смех. Чонгук выдыхает прерывисто в поцелуй и распахивает удивлённо глаза, отстраняясь немного. Смотрит растерянно на Тэхёна, такого смущённого и расслабленного, прикрывшего в наслаждении глаза, и поражается догадкой, прижимаясь к его губам снова сразу же. но больше никаких внезапных воспоминаний, вспышек или искр. «— Не нужно, Тэхён. Я уже влюблён». — Ты спятил, хён, — рычит Чимин тихо, выпихивая Хосока сразу же за дверь. — Я предупреждал тебя, — ударяет с ходу, роняя на пол. Садится рывком на бёдра и добавляет, рассекая бровь. — Я не буду спрашивать, что ты сделал ему, но если это что-то, что он будет вспоминать ещё долго, я не прощу тебя. Пак смотрит прямо в глаза холодно, вызывая по спине отвратительный липкий пот. Хосок отводит взгляд в сторону, потому что мысли беспорядочным потоком мелькают в голове, оседая кровью на прокушенной губе, но в своё оправдание он не может выдавить из себя ни слова всё равно. Несказанно горло выворачивает наизнанку, а глухое сожаление режет тело на куски; Чон приоткрывает рот в попытке объяснить хоть что-то, но лишь мажет губами по воздуху, вызывая у Чимина раздражённый вздох. — Вставай, — он тянет Хосока за грудки, поднимая. — Дерись, — давит на плечо, впечатывая в стену. Не больно, но ощутимо. Чон не реагирует на действия Пака почти никак, лишь подставляя намеренно лицо для новых ударов. Чимин закипает, не в силах отказаться от предложенного. — Нравится, когда всю работу делают за тебя другие, да? Нравится заставлять подтирать за тобой? Ты чёртов эгоист, Чон Хосок! — А что мне было делать?! — Хосок вспыхивает внезапно, вскидывая голову, и сжимает до побеления костяшек кулаки. — Я не мог уехать, не попытавшись, потому что невыносимо больно, когда в твоей жизни любви было только две, одну из которых ты похоронил давно, а другую должен отпустить без боя! — он отталкивает Чимина от себя с силой, отчего тот едва не падает, и летит следом сразу же. — Да, я поступил эгоистично, знаю. Но я не мог уехать, думая, что у меня был шанс; мечтая вернуться в Корею скорее, чтобы попытаться с Тэхёном. Пусть лучше он отвергнет меня сейчас, чтобы я жил спокойно, чем потом, когда я поселю в себе надежду на успех. Хосок плачет снова, не замечая даже. Слова, что он так боялся произносить, бередят старые раны; заставляют призраков прошлого окутать его с головой, чувствовать то, что он так старался забыть. Чимин вздыхает тяжело и стискивает Чона в объятиях, потому что помнит его первую любовь и со стороны наблюдает за тем, как медленно умирает внутри него вторая. что невыносимо почти, на самом деле. — Всё будет в порядке, хён.

* * *

Юнги откидывает голову и выдыхает медленно дым, обволакивая себя жгучим призрачным маревом. Сквозь приоткрытое окно на него лунный свет падает, очерчивая сиянием и без того бледное тело; пересчитывает выпирающие рёбра, отбрасывая тень, и подчеркивает выделяющиеся благородно-чёрным вены. Затягиваясь снова, мужчина косит глаза вниз, где бездыханная девчонка лежит, в которую он ритмично вбивается; без желания уже, на деле, потому что внезапно перед глазами на её месте рыжий уродец с дерзкими глазами-полумесяцами и по пошлому пухлыми губами. И не на её шее в его мечтах красные отметины, не на её плечах уродливые сигаретные жжения, к которым Юнги добавляет очередное – и откидывает сигарету в сторону, слизывая с губ горький ментоловый вкус. — Холодная уже, — произносит он презрительно прежде, чем наклоняется и впивается в чужую шею до крови, кончая с лёгкой пронёсшейся по телу дрожью. А после сползает лениво с кровати и устраивается на полу, сминая в руках пахнущее приторно-женским бельё. В комнате витает запах никотина и секса. Юнги наслаждался бы им, если бы не елозящее под венами чувство опущенности, подаренное утром в том кафе; теперь мужчина ненавидит кофе с большим количеством приправ сильнее, потому что кожа до сих пор пахнет им. И не смыть этот запах ничем, не вывести; Мин будет пропитан им до тех пор, пока мальчишка не захлебнётся в своей же крови, раненый изнутри собственными пробитыми костьми. В дверь номера стучат слабо, едва слышно. Юнги произносит надменно «войди» и наблюдает с лёгким интересом за копошащимся у входа менеджером, что держит в руках небольшую папку. Ожидая если не хороших новостей, то хоть какой-то информации. — Вот, — произносит мужчина загнанно, не смея поднять глаза. — Я нашёл то, что вы просили. — Хорошо, — Юнги кивает и папку из чужих рук вырывает, проходя мимо всё ещё не одетым. Кидая взгляд через плечо, произносит: — Прибери здесь. И смотрит внимательно на отвратительно улыбающееся лицо, мечтая вырвать чужие глаза-полумесяцы.