Унимая дрожь в руках и возвращая память

* Свет редких тусклых ламп мигает постоянно, нервируя глаза; в его очертании нависающий над силуэт кажется ещё более жалким, не заслуживающим и малой части того внимания, что окружает его здесь день ото дня. Простыни под натужным телом шуршат призывающе, и мужчина внимает этому, до хруста сжимая на чужой футболке края, тянет её вверх медленно и завязывает на мальчишечьих расслабленных руках, чтобы наверняка. Скользя было языком ниже, он поднимается сразу же, отдавшись в плен чувственным пухлым губам, что своей сладко-губительной улыбкой так неотвратимо манят. Закинув связанные тканью руки себе на плечи и потянув резко чужое тело на себя, он лицом вжимает мальчишку в стену, попутно пытаясь стереть локтём пот с лица. В окно бить дождь начинает, и это принимается как знак. Пока мужчина с себя старательно штаны снимает, мальчишка поворачивается, несмотря на чужие давящие пальцы на щеках, и седлает его внезапно, втягивая в долгий влажный поцелуй, выбивая партнёра из колеи окончательно. Вжимаясь в чужие бёдра своими, он освобождает руки и окутывает ими пухлую шею, давя на сонную артерию. Тело с глухим треском прямо на пол валится, вызывая тихий едкий смех; мальчишка быстро одевается, приводит себя в порядок, выглядывая из комнаты и осматривая коридор на наличие помех. — Что ж, было весьма занимательно. Спасибо за развлечение, папочка! И схватив со стола несколько папок и флешку, он удаляется, оглядываясь хмуро на ускоряющиеся шаги и гомон за собой. Минуя успешно ресепшн и охрану, мальчишка вырывается прямиком в непогоду, где ветер в лицо и крупные дождевые капли за шиворот. Где ступени сколькие, на которых едва не падаешь, байк, чуть с ног не сбивший, и Намджун, выбивающий из лёгких кислород. — Ты заигрался, Джун, — его глаза сквозь шлем почти не видны, но парень буквально кожей чувствует укор, и становится вдруг немного стыдно: он делает шаг назад, оглядываясь бегло, и косит в сторону. — Это не твой вызов, Джун-и, уезжай, — но вместо газа Намджун тянет его за руку резко на себя, заставив усесться на место позади. Сокджин хмурится и едва успевает обвить талию Кима до того, как он резко срывается с места, потянув шлейф дыма за собой. Город перед глазами проносится, отпечатываясь на сетчатке слепящим светом фонарей и испуганными лицами прохожих, нервно шепчущихся после за спиной. Издалека крики неразборчивые и зудящий вой сирен доносятся, в ответ на которые лишь сильнее давить на газ хочется и скрыться наконец в тёмном пригороде, где не видно дальше собственного носа и разве что ленивые отголоски градской жизни да учащённые сердцебиения друг друга слышны, но мысли об этом вмиг развиваются, когда плечо задевает пуля. Намджун косит влево сразу, цокая недовольно на настигающую погоню за собой; Джин щурит глаза из-за бьющего в лицо ветра, стараясь сконцентрироваться на мишени позади, и зажимает на мгновение ухо рукой, когда из-за гула встречных машин его немного ведёт. Обернувшись резко, парень делает пару смазанных выстрелов, надеясь зацепить хоть кого-нибудь, и улыбается довольно, когда до ушей мимолётом кивающего Намджуна доносится резкий скрип шин и гулкий удар металла со стеной. Чем дальше они отъезжают от центра, тем уже переулки становятся, пропуская их массивный байк с трудом. Джун уже не на шутку злым становится, и Сокджину остаётся лишь приободряюще сжимать его бок рукой; преследующих пусть больше не видно, но сирена и чужие голоса всё ещё слышны, поэтому останавливаться им не стоит, ровно как и затаиваться на полпути – потому что тогда риск обнаружения намного больше. Намджун тормозит сразу же после въезда в гору, где их скрывают деревья и обрыв. Вся одежда насквозь мокрая, а тело пробивает редкий чих; Джун рывком снимает шлем и откидывается назад сразу же, где привычно его объятия Сокджина встречают, пусть сейчас из-за влаги не столь приятные, но тёплые всё равно. Он своими глазами проницательными на чужое сознание давит, побуждая покаяться в своих тайных делах: они напарники, в конце-концом, и хотя бы сказать об игре Джин был должен. Но тот смотрит только украдкой, стыдливо отводя глаза, и касается чужого лица невесомо, проводя линию от подбородка до виска. — Ты такая сука, Джин, ты знаешь? — Эй, полегче. Ты меня сам таким воспитал. Намджун смеётся хрипло, до раздирающего горло глотка обожжённого воздуха, и вдыхает в себя душащий сигаретный дым, что предоставил ему своими искусанными губами Сокджин. Джун видел, как он целовался с тем ублюдком сквозь окно, видел, как его на постель опускали и вдавливали просратой гордостью в древко, сжимал кулаки до побеления костяшек и не мог сделать ничего. Глухое раздражение до сих пор в груди таится, и едва удаётся сдерживаться, чтобы не преподать извращённому Джину урок, потому что он только его, с момента заключения договора и до самого его конца. — Больно? Сокджин касается осторожно чужого плеча, задевая кончиками пальцев рану. Намджун хмурится, потому что, конечно, больно: хоть пуля и прошла сквозь, лишь задев стороною, ткани разорваны всё равно. — Мы останемся здесь на некоторое время, как я понимаю, так что давай обработаю по мере сил? Намджун наблюдает за чужими действиями отстранённо, позволяя разрезать ткань вокруг раны, обработать раствором и наложить бинты, но не лишний раз прикоснуться, сожалеюще сжать ладонь руки. Он, наверное, думает, что совести у Джина совсем нет; что ему лишь бы свою неутолимую жажду близости беспорядочными связями притупить, не волнуясь о чувствах других, но это не так. Сокджина сложившаяся ситуация беспокоит как ничто другое, и то, что вместо него пострадал Джун – особенно. — Спасибо, я признателен, но не стоило, правда. Я бы справился сам. — Сам? — у Намджуна в голосе столько издёвки и негодования, что Сокджин потупляет взгляд. — Сам ты мог бы разве что без вести пропасть. И если не Рион, я так и не догадался бы где тебя искать, по какому следу идти. Но знаешь… Даже если пришлось бы вырезать половину города ради этой информации, я бы всё равно узнал, где ты. Ведь… Сокджин закрывает его рот ладонью прежде, чем он успевает ещё что-то произнести. Комнату постепенно смех заполняет натужный и едкий сигаретный дым; в ушах музыка грохочет наряду с дикими криками остальных, что принимают в себя очередную дозу кокаина. Джин улыбается встретившимся псевдо-знакомым привычно, принимая из чужих рук выпивку и выкидывая её за их же спиной. Намджун, хмурясь, тенью следует за ним, оглядывая представление цинично: с некоторых пор он перестал быть сторонником подобных дел, предпочитая более спокойную обстановку, чем вызывал смех и непонимание у других, но неприкрытое удивление и восторг у Сокджина, что хватает его меж тем за руку и тащит за собой в толпу потных танцующих тел. Наступая на ноги друг другу, чтобы не потеряться, они добираются до конца комнаты, в углу которой расположен стол с небольшим диванчиком, а на нём – предложивший Сокджину пари и множество полуголых раскрепощённых девиц. — Хэй, Дживон, лови! — Джин кидает в мужчину папки, словно те не значат ничего. Тот опрокидывает на себя алкоголь от неожиданности, но ловит предметы всё равно, хмуро вглядываясь в первые строчки. — Божечки, только посмотрите, действительно достал, — Дживон принимает едва не самую вальяжную позу, закидывая ногу на ногу и раскидывая рукава. — Не думал я, что тебе это всерьёз удастся: мои парни гоняются за ними уже несколько месяцев, а тебе не потребовалось и дня, — без того узкие глаза замирают в кривом прищуре, словно прожигая сквозь. — Я не в праве чужие методы оценивать, хотя тут всё всем ясно и так, но даже для такого ты весьма умел. Втёрся к казначею в доверие, оказался в его кабинете, да ещё и остался цел. Я предлагал тебе это сотни раз, но может всё же перейдёшь ко мне, Джин? Тебе больше не придётся бедствовать, бегать от одного вызова к другим, и… — Я откажусь столько, сколько ты будешь это предлагать, — перебивает резко Сокджин, улыбаясь настолько сладко, что сводит скулы. — Я не птичка в клетке, и никогда не буду таковой. Я бегаю от вызова к вызову не от того, что мне нужны деньги, а для того, чтобы почувствовать себя живым. Знаешь, такое чувство, когда дышать, бежать и касаться кого-то тупо в кайф. Да и к тому же, не могу я бросить вот так его, — парень оглядывается назад, где в полутьме, освещаемый редкими бликами стробоскопа, стоит и наблюдает за ними не мигая Намджун. Джин безошибочно определяет его нетерпение по напряжённым плечам и скрещенным на груди рукам, поэтому решает, что надо заканчивать. — Итак, оплата, Дживон. Мужчина усмехается и кивает подручному головой, чтобы принёс порошок; на пробу Сокджина он вполне устраивает, поэтому тот улыбается вновь и, сделав шутливый поклон, скрывается меж тел припадочно в ритм двигающихся, утащив Намджуна за собой. Дживон наблюдает за ними, пока не исчезают в свете огней, и вздыхает тяжело. Сегодня Джину следовало бы принять его предложение, потому что ночь он вряд ли переживёт: украсть отчёты у казначея крупнейшего борделя города, да ещё и из-под носа у его шавок улизнуть – едва не самоубийство, и только он смог бы помочь ему. Но глупый мальчишка выбрал верность, и мужчина не мог сказать, что зол: этот поступок достоит чести, но глухая обида ударяет дых всё равно, ведь ему жаль терять его. Соджину тем временем нечто в голову ударяет, и вместо обхода он тянет Джуна на танцпол; врезаясь в толпу пьяно танцующую, он опрокидывает в себя без разбора предложенный алкоголь и врывается в баттл особо беснующихся. Намджун на его действия лишь качает головой неодобрительно и тянет к выходу; Сокджин не согласен с этим совершенно у повисает у друга на плече, доставая из кармана маленький пакетик и играючи дёргая бровями намекая (прямо говоря) что и зачем. — Повеселимся, Джун-и? — Тебе не об этом сейчас нужно думать, Джин, — парень бесится внутренне из-за беспечного поведения Кима, жизнь которого едва висит на волоске. Пусть в этом месте в ближайшее время они недоступны, рано или поздно в поисках их сюда ворвутся всё равно: они словно беглые трусливые отступники, что возвращаются к началу вновь, и единственный выход – уехать как можно дальше, без отсрочек и лишних следов. — Но это то, чего мне хочется, — дует Сокджин губки, надеясь, что это безотказный вариант, и оттягивает как бы между прочим горловину. — Прошу, не накручивай себя больно, я же не такой дурак, чтобы сунуться туда без способа спасти свою задницу. Смотри, — он тянет на шее цепочку, показывая небольшую флешку, что прикреплена к ней, — здесь достаточно, чтобы посадить за решётку всех, кто как-либо связан с борделем. Мне нужно лишь протянуть до утра. Намджун смотрит напряжённо, но кивает довольно всё равно, отвешивая себе мысленную оплеуху за недоверие к партнёру, ведь должен был при любых обстоятельствах быть за него стеной. Сокджин улыбается в ответ одной из тех улыбок, которых достоин только он, и ведёт в небольшую коморку под лестницей, выпихивая нахально целующуюся там парочку за порог. — С ключиц? — Надплечья. Сокджин привыкал к брезгливости своего босса долго, не принимая всерьёз. Не разрешал собой вместо стола пользоваться, стряхивал порошок, первое время получая за это по рёбрам, а после – в лицо. Намджун укрощал его долго и терпеливо, в конце концов пробив: после первой успешной попытки Джин как-то быстро сник, терпев процесс сквозь сжатые зубы. А после он внезапно начал тянуть на него сам, получая извращённое удовольствие от кимова дыхания на костях, от бессознательного тихого стона и краткой дрожи в чужих руках. Джун нависает над Сокджином, размашистым движением стирая с носа остатки порошка. От парня исходит его собственный лёгкий цветочный запах, если исключить примесь терпких ноток одеколона и третьесортного вина, что притягивает, дурманит не хуже любого наркотика и заставляет смотреть глаза в глаза. На дне джиновых зрачков черти беснуются, а пальцы игриво ныряют под чужие рукава; Намджун смеётся гортанно, опрокидывая голову назад, и внезапно готов позволить Сокджину всё, потому что легко становится, весело и голодно до прикосновений. Джин тоже вдыхает кокс – так, как привык босс: с чужого тела, которое ведёт под напором тонких изящных пальцев, которое податливым вдруг становится, льнёт ближе, переворачивая всё внутри. Намджун губами врезается в изгиб чужой шеи и ведёт языком вниз, оставляя на месте чужого засоса кровоточащие следы от зубов. Сокджин вздрагивает от неожиданности, но голоса не подаёт, недовольно оттягивая парня от себя за волосы. — Всё ещё злишься? — Джин вздыхает снисходительно, отпуская чужие прядки и проходясь по ним нежно рукой. — Сколько ты ещё будешь так вести себя, Джун-и? Ты ведь прекрасно понимаешь, что я не твой. Намджуну нечего на это ответить, потому что Сокджин прав; и от этого почему-то так зло и обидно становится, что он прижимает парня к стене сам и давит с силой на рёбра, оставляя свои отпечатки и там. — Хо, ещё сильнее разозлился? — Джин улыбается игриво и проводит кончиками пальцем по губам, обводя их меж тем языком и чуть посасывая, явно пытаясь спровоцировать. — Ты ведь хочешь, чтобы это тело принадлежало тебе? — его глаза вдруг со злым прищуром становятся, а в голосе проскальзывает обида и тошнота. — Тогда я предоставлю эту возможность. У Сокджина действительно широкие плечи – шире, чем Намджун представлял. Он не видит за ними света тусклой лампы; видимо, упустил момент, когда Ким надавил на него и оказался сверху, чем вызывал удивление и некий контраст с собственными ощущениями, потому что Джун думал доминировать сам. — Эти черты, - Сокджин ловит ладонь Намджуна и прикладывает к своей щеке, — это дыхание, — проводит ею ниже, останавливая на дыхательных путях, — эти шрамы, — заставляет надавить на болючие с виду пятна, на деле оставшиеся в далёком прошлом. — Ты думаешь, что действительно любишь меня? — парень поднимает взгляд, до этого спрятанный за густой чёлкой. В нём боль, слёзы и отражение джуновых глаз, в которых ничего кроме удивления и сомнения. — Я заставлю тебя осознать, что это не так. Потому что ты не любишь – ты хочешь лишь обладать. Намджун всё ещё злится на чужие следы на сокджиновом теле, хочет их стереть, заменить своими, но ничего не предпринимает; на поцелуи чужие не отвечает, упрямо отводя лицо в сторону, и тогда Сокджин вспыхивает, ловит его руками и насильно тянет на себя, кусая до крови кимовы губы и проникая сквозь них без конца. После Намджун тоже срывается, подминая Сокджина, и разрывает его одежду, повторяя внутренне, что всё это не игра, и чувства его не достойны обливания грязью, ведь это точно не зависимость. хотя?.. — Понимаешь, Джун-и? Это зря, — Джин улыбается сломленно, вытирая слёзы с чужой щеки, и поднимается медленно, натягивая порванные у щиколотки штаны. — Всё это не то, чего ты достоин. Я знаю, что в будущем ты мечтал о семье: о двух мальчиках и дочке, доме, собаке, дереве. Ну знаешь, стереотип о тех трёх главных вещах, которых каждый мужчина должен сделать в течение жизни. И я тут совсем некстати, — он поднимает растерянного друга с пола, поправляя рубашку и прижимая внезапно к себе. — Я не хотел уходить вот так, но это необходимо. Пожалуйста, распрощайся с чувствами ко мне так, словно их никогда и не было. Словно то, что я пришёл в твою жизнь – странный сон, последствия которого обратимы. Я знаю, ты сможешь. Ты справишься. И тогда, возможно, мы встретимся снова. Сокджин закрывает за собой дверь вовремя, потому что слёзы начинает катиться из глаз; чужие крики отчаянные ударяют по несказанным словам, налётом оседающим на стенках разодранного горла, ворошат сваленные грудой ненужного мусора чувства и вдруг взрывают их к чертям. Джин должен быть сильнее Намджуна, которого сломал, ведь в серьёзной опасности сейчас сломаться окончательно сам, поэтому не позволяет себе оборачиваться, расталкивая накаченные тяжёлые тела, и рвётся к выходу, где садится за байк Джуна, скучивает в нужном порядке провода и срывается с места. я люблю тебя. Намджун выбегает вслед слишком поздно, видя лишь удаляющийся силуэт и вдыхая нарочито полно едкий дым, оставленный в избытке по неумению. Мысли от одной к другой лихорадочно носятся, и впервые парень не знает, как действительно поступить: чужие слова посеяли в нём сомнение, потому что не будучи глупым Джун самостоятельно стал замечать за собой странные дела, но никак не решался это озвучить, думая, что показалось наверняка. Он ждал отчаянно «шутка», хотел сказать это сам; честно старался, делал к потерявшемуся в собственных эмоциях и чувствах Джину шаг, но тут же два – назад, боясь неосторожным словом навредить, ведь Сокджин для него неоспоримо особенный, несравнимый и незаменимый никем. Намджун в нём нуждается, как не нуждался в других, но теперь он от него на немыслимой скорости удаляется, оставив глубокий шрам в груди. На закате рассвет занимается, когда раздаются выстрели позади. Джун узнаёт эти глаза разъярённые и достаёт пистолет из кобуры. я тебя – тоже. * Тихий звон колокольчиков раздаётся у двери; Сокджин лавирует между столиков плавно, любовно оглаживая тряпкой каждый из них. Напевая под нос что-то из популярного, засевшее в голове и постоянно вертящееся на языке, он сдувает с подставок невидимые пылинки, меняет салфетки и зажигает декоративные лампочки у витрин, видные вдалеке и неизменно привлекающие внимание. Кивая довольно самому себе, он смотрит какое-то время на прохожих мимо людей, заинтересованно косящихся на его входную дверь, что гласит неизменно до часу «закрыто». Плечи напрягаются невольно, а губы сжимаются в полосу, когда в спину взгляд чужой пронизывающий упирается, буквально сверля в ней дыру. Намджун улыбается довольно, принимая кимов раздражённый зрительный ответ исподлобья как нечто хорошее, приподнимает стаканчик кофе, о который греет руки, салютуя, и делает глоток. На нём беглым размашистым подчерком написано «идиоту», и Сокджин щурит глаза удовлетворённо, потому что хоть так задел (по крайней мере, он на это надеется, ведь хотел). Джин его принял, как Намжун и ожидал – злился долго, правда, прогонял, грозился занести в чёрный список, но отпрянул, стоило закатать рукава и потянуться за объятиями. «Грязный ход» – думал мужчина наверняка, и Джун даже не отрицает этого; всё, только лишь ради того, чтобы попасть сюда. Чтобы остаться наедине с Сокджином. — Может, начнёшь уже играть? Это ведь единственное условие, почему я пустил тебя, — Джину быстро надоедает игра в гляделки, поэтому он садится перед Намджуном, недовольно скрещивая руки на груди. — Твой кофе, как и всегда, прекрасный. Не верится даже, что столько времени прошло. Пять, семь, десять лет? — тот решает начать беседу беззаботно, потому что впервые Сокджин обратился к нему так. Пианино в углу зала невольно притягивает взгляд, и после Намджун больше не отводит его, меланхолично уставившись в одну точку. — Я рад, что ты наблюдал за мной всё это время. Знаешь, если подумать, я только для этого и играл. Тебе ведь ещё тогда нравилась музыка, поэтому я надеялся, что твой взгляд на неё не изменился. — При всём моём отношении, я не могу не признать твой талант. Нужно было тебе уйти в музыкальный сразу, а не тратить время на меня, — Джин вздыхает, теряя куда-то всю свою обиду и пыл. В груди дыра разрастаться вновь начинает, а кончики пальцев трястись; ворох мыслей в голове останавливается на единственном – последнем – воспоминании, в котором он так нечестно оставляет Намджуна позади, пусть для его же блага. Совесть на сознание с новой силой давить начинает при виде неизменной кимовой улыбки и очаровательных ямочках на щеках, в которые когда-то и влюбился. Но ему нельзя расслабляться, стоит стоически себя держать, чтобы не подумать нечаянно, что всё было зря. — Не знаю, заметил ли ты это в текстах моих песен, но я на всякий случай скажу: Джин-а, я скучал. Ты так сильно повзрослел, изменился. Но надеюсь, в твоём сердце по-прежнему есть место для меня, — Намджун касается осторожно чужого запястья, переплетая пальцы. Джин наблюдает за этим ничего не отвечая – сжимая только его руку крепче и потянув неосознанно на себя. — Ты по-прежнему носишь его? — теплота в груди разливается, когда Джун видит подаренный когда-то им браслет. И с этого момента, что бы Сокджин ни сказал, слова перестают иметь для него значение, потому что эта маленькая деталь показала ему, как относился мужчина к их расставанию на самом деле. — «Лунный свет, влекомый облаками». Ты ведь знаешь, что до сих пор мои облака? Сокджин знает. И роль эту для себя принимает.

* * *

Краски привычно беспорядочным скопом у мольберта разбросаны, кисти валяются тут и там; мужчина погружён в написание очередной картины настолько, что не замечает ломящегося в закрытую дверь Чонгука, беспокоящегося за запершего себя Тэхёна третий час подряд. Мазки художника нехарактерно бессвязные, разных несочетаемых цветов, представляя из себя нечто ужасное, смотря на которое буквально теряешь дар слов; но Киму его творения нравятся, пусть все говорят, что это не то, что не тэхёново вовсе и что чёрное – не ново. Учителя попрекают: не хватает оригинальности, тёмное приелось сполна со времён квадрата Малевича, но за спиной мужчины обсуждают, каковы перспективы его работ на самом деле. Когда Тэхён, словно ото сна очнувшись, отпирает, Чонгук готов уже всё ломать. Он сгребает мужчину в охапку, зарываясь пальцами в чужих непослушных волосах, как делал всегда, когда нервничал: маленькая, но вошедшая в привычку ещё до потери памяти деталь, от которой Ким вздрагивает, напоминая мысленно себе в сотый раз, что всё это – отголоски тактильных воспоминаний. чтобы окончательно не сойти с ума, не запутаться в мечтах и реалиях. — Всё хорошо? — Чон кидает мимолётный взгляд на картину, нелепо прикрытую полотном. Краска ведь размажется, и Тэ прекрасно это понимает; что тогда он там так сильно скрывает?.. — Ты не отвечал, хотя я пытался достучаться до тебя долго. Дверь уже хотел выбивать. — Я… Да, — у мужчины взгляд рассеянный и пальцы мелко дрожат. Он цепляется за спину Чонгука, утыкаясь носом в плечо, а после делает шаг назад. — Я в порядке, правда. Просто погрузился в работу настолько, что не услышал ничего, — неловкая улыбка и опущенные глаза. — Прости, что заставил волноваться. — Ничего, главное ты в порядке. У Тэхёна на душе кошки скребут, потому что хочется о состоянии руки Чонгука расспросить, но раз тот увиливает от темы упорно, он помолчит. Подождёт, пока парень сам раскроется, обнимет и скажет обязательно, что всё будет хорошо, зная прекрасно, что после всех улыбок будет закрывать подушкой лицо, что красное и опухшее он слёз. Тэ не плакса, как считает он сам – просто обстоятельства так сложились, что по-другому выразить свои эмоции ему некому и никак. Он не хочет взваливать свои проблемы на чьи-то плечи, не хочет обременять; особенно, если это плечи Чонгука, хотя тот знает о его немых истериках наверняка, ведь живут в одной квартире. — Хей, у меня есть отличная идея! Хочешь порисовать со мной? Чонгук давно не был в мастерской Тэхёна, поэтому сейчас, после собственноручной кимовой перестановки, видит всё как в первый раз. Только угол, в котором свалены грудой испорченные принадлежности, остался нетронутым: пыль толстым слоем осела там, и если подуть на неё, то большая часть комнаты испачкается ею сразу же. Чон хочет спросить об этих предметах настолько, что приходится кусать губы, чтобы не открыть рта; тогда, после выписки, он даже не успел задать вопрос, как Тэхён чётко дал понять, что не стоит. Поэтому сейчас Чонгуку стоит вести себя крайне осторожно. Тэ отставляет холст, по которому писал, в сторону, и достаёт новый. Шарится в разбросанных красках и выуживает из кармана повязанного на груди фартука пару кистей, кивая самому себе довольно и оборачиваясь, чтобы позвать Чонгука. А тот смотрит неморгая на стену, которою они тогда перекрашивали, испачкавшись по самое не хочу; видит в плавных переходах от чёрного к менее тёмному нечто таинственное, а после врезается в нежно-голубой. В этом оттенке он видит больше, нежели просто цвет, делает шаг и прикасается к нему осторожно, задевая кожей неровности на стене. — Давай нарисуем звёзды, — произносит Чон на выдохе, поднимая голову вверх. — Мы ведь именно их тогда не сделали, верно? На старом рисунке они были, это ведь космос, — улыбается тепло, оборачиваясь, — это ведь мы. От чужого возбуждённого взгляда у Тэхёна по телу приятные мурашки проносятся, и он кивает, улыбаясь счастливо, достаёт из тумбочки несколько баночек белой краски и пару малярных кистей. Они рисуют по стене беспорядочно, оставляя даже отпечатки ногтей; пальцев и рук Тэ не разрешает, хотя Чонгук хотел, но ведь тогда это совсем не будет похоже на космос. — Ну и пусть, — возражает он внезапно очередному запрету. — Раз это мы, наше состоянии души, то я вправе нарисовать то и чем, что считаю нужным, —он хватает вдруг кимову руку, сплетая пальцы в замок, и окунает полностью в банку с краской, после оставив их отпечаток. Тэхён моргает на это растерянно, открывая и закрывая рот, не зная, что сказать, а после смеётся громко и начинает пачкать Чонгука всем подряд, говоря на чужие недовольные восклицания то же самое. — Ты, Чонгук, моя душа, — говорит он, смотря на исписанную луной, звёздами и не очень стену. — И я не хочу, чтобы она страдала, поэтому не души себя, если есть что сказать, хорошо? В его руках чашка ароматного чёрного чая; в руках Чонгука – сваренное несколько часов назад какао. Остывшее, оно невкусно наверняка, но парень упорно давится им, потому что сделано Тэхёном. Внутри что-то гулко ухает, и в сознании поселяется страх, что мужчина всё знает. Чон, на самом деле, и не думал скрывать, просто как сказать не знает, потому что итак взвалил на него столько, сколько не выдержал бы сам. Совесть его не прекращая душит, поэтому он усиленно подгадывает случай, чтобы вернуться назад; несколько песен уже готовы и ждут своего места в альбоме, к которому Чон готовится ночи напролёт, но пока не может придумать, где и как его реализовать. Срок контракта с агентством подошёл к концу, и оно не ответила пока на предложение Чонгука заключить его вновь, и это давит не хуже других обстоятельств, в которых он невольно и Тэ заключил. Поэтому не ему здесь жаловаться, не ему этого хотеть. — Конечно. Ты тоже ничего в себе не держи, я открыт для тебя в любое время дня и ночи, стоит рукой подать. Тэхён устраивается у Чонгука под боком, вдыхая его дурманящий цитрусовый аромат. Тот улыбается и целует его в макушку невинно влюблённо, красней в щеках. — Как думаешь, мы прорвёмся? — Если «мы», то конечно. Если «я» - никогда.