Дорогой, огненный дождь идет

      Джо-Джо не была уверена в том, когда Рамот завладел ее расположением духа. Казалось, что вот мир в порядке, — ужасный, но хотя бы нормальный, — а в следующую минуту оказывается уничтожен. За два дня ее мир полностью рухнул, а она осталась, всеми брошенная, оттягивающая момент неминуемой гибели от вируса, о котором никогда и не слышала.       Но на самом деле, учитывая ее стаж в удаче, не стоило удивляться.       У нее должно было быть счастливое детство. Ее родители были женаты и редко ссорились. Ее брат и сестра никогда не обижали ее. Семья зарабатывала достаточно, чтобы с удобством жить в приличном доме. Черт, несколько лет у них даже стоял бассейн на заднем дворе.       Все должно было быть идеально, но нет. Ее гребаный сосед позаботился о том, чтобы этого никогда не случилось.       Джо-Джо ясно помнила тот момент, когда познакомилась с Наполеоном Совачовски. Тогда, в детском саду, он не носил эту дурацкую шапку, и его волосы своевольно торчали в разные стороны. Первая — и единственная — хорошая мысль о Наполеоне была как раз о его волосах. Они вызывали интерес, по крайней мере, больший, чем ее собственные скучные русые пряди, аккуратно собранные в два хвостика. Она вспомнила, что говорила, как они ей нравятся. Наполеон на это широко улыбнулся и объявил, что они друзья.       И тогда-то все пошло под откос.       К тому времени, как они окончили детский сад, Джо-Джо осознала свою ошибку. Если вкратце, у Наполеона обнаружилась склонность к жестокости. Впервые она увидела мертвое животное благодаря ему, — мальчишка вышел на улицу и вернулся с дохлой белкой, которую соскреб с асфальта. Стояла середина особо теплого лета, и передавленная машиной зверушка пролежала там целую неделю. Все это делало крошечное коричневое тельце достаточно отвратительным, но потом Наполеон уселся на бордюр, потянув за собой Джо-Джо, и начал вырывать у бедняжки кишки.       Ее вырвало.       Ее отвращение к мертвечине не разубедило Наполеона в необходимости показывать ей трупы при каждом удобном случае. Он считал ее разочарование и тошноту смешными. Или же, скорее, находил забавным дразнить ее, размахивая перед лицом мертвыми слизнями, червями, кроликами, белками, птенцами, да чем угодно.       Мать Джо-Джо беспокоилась, но совсем не о том, чем нужно. — Тебе нужно перестать блевать, — говорила она. — Это вредно для твоих зубов. — Тогда заставь Наполеона перестать подсовывать мне всякие гадости! — отвечала маленькая Джо-Джо — О, милая. Просто игнорируй его. Он дразнит тебя только потому, что ты ему нравишься.       А затем она выталкивала Джо-Джо обратно на улицу, в объятия Наполеона и вместе с этим на личный круг Ада.       Позже, в начальной школе, наблюдая за тем, как Наполеон заглядывался на фотографии Орландо Блума, Джо-Джо всерьез задавалась вопросом, было ли поддразнивание действительно флиртом, или же просто отдушиной для жестокости.       Потому что Наполеон мог быть очень злым. В детстве он просто не знал, когда остановиться. Будучи подростком, он просто игнорировал идею остановиться вообще. Все самые яркие детские воспоминания Джо-Джо включали в себя сцены с этим маленьким рыжим кошмаром, который выдавливал кишки из слизняков, обезглавливал ножницами ее кукол Барби и подбрасывал личинки в ее пюре.       Переезд из-за работы отца показался чертовым благословением. На тот момент Джо-Джо было тринадцать, и у нее совсем не осталось друзей. Кроме Наполеона, напоминала ей мать, подмигивая и тыкая локтем в бок. Джо-Джо никогда не ненавидела ее больше, чем во время обсуждений этого мальчишки. Каким-то образом в сознании ее матери крайнее отвращение превратилось в романтическую привязанность, и она часто спрашивала Наполеона, не положил ли тот глаз на какую-нибудь девушку, при этом многозначительно поглядывая в сторону дочери.       Этого было достаточно, чтобы ее затошнило.       После переезда жизнь наладилась. Все было прекрасно. По крайней мере, так твердила себе Джо-Джо, когда вопли родителей всю ночь не давали ей уснуть, а старшая сестра прокрадывалась обратно в их общую спальню, пропахшую травкой и дешевым пивом. Это она сказала себе, когда младший брат встретил ее возле своей школы, покрытый синяками и с порванными на коленях штанами. Это она сказала себе, когда заметила парня, глядящего на ее грудь во время рассказа о половом воспитании на уроке здоровья. Это она сказала себе, когда после девяти ужасных месяцев ее сорокалетняя мать родила еще одну маленькую девочку. Это она сказала себе, когда поняла, что ее отец вообще отказался принять новорожденную.       Два года в средней школе, и Джо-Джо стала настоящим циником. В свои преклонные пятнадцать она решила, что мир ужасен, и люди ужасны, и что если все закончится и люди начнут мереть, как мухи, она начнет танцевать на братских могилах.       Конечно, это было до того, как все и вправду кончилось, а люди начали мереть, как мухи.       Джо-Джо казалось, что она провела большую часть апокалипсиса, двигаясь очень, очень быстро, при этом даже не сдвинувшись с места. Как будто если она начнет передвигаться слишком стремительно, мир рухнет, похоронив ее под обломками и тяжестью миллионов трупов. Но она не могла просто остановиться. Если она остановится, то умрет. До Провиденс ее постапокалиптическая жизнь стояла в оцепенении, была одним сплошным желанием уйти и продолжать, пока не свалишься с ног от истощения и не умрешь.       На самом деле, Джо-Джо была обязана Провиденс жизнью — за место для житья, еду, воду, медицинскую помощь, даже несколько друзей (пускай и старых — большинству людей на озере Пруденс было за тридцать).       Между тем, она действительно начала задаваться вопросом, пока тащилась рядом с Лил и дрожала всем телом, загнала ли ее удача в очередную ужасную ситуацию. — Блядь, мне холодно.       Первой реакцией был сдавленный стон, за которым последовало: — Я знаю, черт возьми. Ты сказала об этом всего-то раз десять. — Ну, это своего рода проблема. — Богом клянусь, мы остановимся в ближайшем доме и найдем чертову куртку, или одеяло, или еще что-нибудь. Только заткнись.       Джо-Джо натянула рукава тонкой фланелевой рубашки до самых запястий. Она чувствовала, как волосы на руках вставали дыбом каждый раз, когда ветер дул прямо в лицо. Девушки все еще шли на север — казалось, вот уже несколько недель, — но погода с каждым часом становилась все хуже. Снег не шел, но Джо-Джо готова была поклясться, что чувствовала скорые осадки. — Если я сдохну в снежную бурю только потому, что ты хочешь найти свою тупую кошку, то и тебе не жить — Ой, да ладно тебе. Пять градусов на улице, — сказала Лил, вынула руки из карманов куртки и скрестила их на груди. — Где ты, блядь, жила, что тебе в плюс пять холодно? — На побережье.       Джо-Джо неуверенно повторила позу спутницы. Ха. Стало немного теплее. — ...На каком побережье? — У Мексиканского залива. — Черт возьми, как ты досюда добралась?       Это был трудный вопрос. Его (или его вариации) задавали очень, очень многие, включая Провиденс, которая до сих пор безуспешно пыталась составить маршрут из Луизианы до Верхнего Среднего Запада. У Джо-Джо все еще не было ответа, главным образом потому, что она сама не знала. Как она здесь оказалась? Это самое «здесь» находилось по крайней мере в восьмистах милях от ее дома. Или от того, что когда-то было ее домом. — Кажется, я шла.       Она опять дрожала, черт побери. Почему ветер вообще должен был существовать? Все было бы хорошо, если бы не он. — Тебе кажется? — уточнила Лил и небрежно закинула руку на плечо подруги. В любой другой ситуации та отшвырнула бы нарушившую ее личное пространство конечность и начала кричать во все горло; но тепло, постепенно просочившееся сквозь ткань и под кожу, оказалось слишком приятным, чтобы отказаться. Даже из принципа. А Лил тем временем продолжала: — То есть ты не знаешь? — Ну, я помню, как шла. Долго шла. — Джо-Джо еще глубже погрузилась в тепло чужого тела с очередным порывом ветра. — Но, думаю, что в какой-то момент я сидела в машине? Точно помню, что видела линии электропередач из окна.       Еще она помнила, как ехала по дорогам, заваленным телами, и слышала омерзительный хруст костей под колесами. Она помнила, как перегибалась через руль от рвотных позывов, хотя желудок был пуст, и что так продолжалось несколько дней. — Пожалуйста, скажи мне, что ты хотя бы видела снег. — Трава по обеим сторонам дороги начала клониться к самой земле, и Джо-Джо сжали еще сильнее. — Я не хочу объяснять, откуда он появляется, потому что сама не знаю. — Я видела снег! — возмутилась та и отстранилась, но тут же нырнула обратно, поближе к Лил. Большая ошибка. Все еще пиздецки холодно. — Давно, правда. — Насколько? — Хм... Шесть... нет. Пять. Пять лет. Вот тогда мы и переехали. — Зачем кому-то вообще переезжать туда, вот главный вопрос. — Лил указала направо рукой, до этого лежавшей на плече спутницы. — Вон там дом. — О, слава Богу, — выдохнула Джо-Джо. Она ненадолго ускорилась, пока не поняла, что Лил не собирается идти быстрее. Не было смысла бежать без печи на ножках под боком. — И, кстати, мы переехали, потому что моего папу перевели в Батон-Руж. — Пять лет назад? Ну, полагаю, ты была слишком мелкой, чтобы понимать. — Ты о чем вообще. Мне было тринадцать, и я тогда чертовски радовалась отъезду. — ...Тебе восемнадцать? — Да. А тебе разве нет? — Я? Нет. Всего шестнадцать.       Джо-Джо посмотрела Лил в лицо с недоверчивостью, которая вскоре сменилась самодовольной ухмылкой. — Привет, Шестнадцать. Я Джоан. — О, нет. Так можно делать только папам. И то за сорок.       Наконец они ступили на подъездную дорожку и подошли к дому. Тот оказался первым в длинной череде зданий, большинство из которых выглядели в точности как первое, разве что краска слегка различалась. Ближайший особняк был серым, с тусклыми голубыми ставнями. Несколько оконных стекол треснули, но, насколько было видно, ни одно не разбилось. Начинаясь где-то посередине одной из стен, деревянный забор закрывал вид на задний двор.       И проклятая входная дверь была заперта. — Ебаные тупицы закрывают свои ебаные двери, — сердито бормотала себе под нос Джо-Джо, безрезультатно дергая ручку и толкая дверь плечом. Тварь даже не шелохнулась.       Поскольку девушка продолжала проклинать бывших жильцов, — серьезно, кто запирает дверь во время апокалипсиса? Грубо, — она не удосужилась заметить внезапное поступивший к ее плечам и шее холодный воздух и мягкий щелчок открывающейся двери по левую сторону дома.       На самом деле она была так сосредоточена на достижении своей цели, что не замечала отсутствия Лил до тех пор, пока та не вернулась. В один момент Джо-Джо снова уперлась плечом в дверь, засов, с которым она боролась, бесшумно сдвинулся с места, и она поняла, что падает в прихожую.       Точнее, на человека, стоящего в прихожей. Точнее, на грудь человеку, стоявшего в прихожей и являвшегося Лил, которая хихикала над чужой неудачей.       Не то чтобы Джо-Джо жаловалась. Так близко к центральному теплу тела Лил, что лицо почти сразу снова стало возможно почувствовать. — Дай угадаю, — вздохнула она, немного приглушенно из-за груди спутницы. — Задняя дверь была открыта. — Ага. — А я идиотка. — Безусловно. — Все еще ухмыляющаяся Лил посмотрела вниз и вскинула бровь. — Ну как, удобно? — Абсо-сука-лютно! — Ну, ты можешь так и оставаться, но мне казалось, мы ищем тебе куртку или еще что — Точно! — воскликнула Джо-Джо и резко оторвала голову от своей подушки, едва избежав удара о чужую челюсть. — Где, блядь, шкаф?       Отыскав гардероб, — очень узкий, что впервые заставило Джо-Джо порадоваться о чрезмерной потере веса, — Лил оставила свою спутницу в одиночестве возиться с проволочными вешалками, прошлась по дому и тихо закрыла заднюю дверь.       Внутри дом выглядел почти так же, как и снаружи. Даже цветовая гамма в некоторых комнатах совпадала. Большую часть пола занимало темное дерево, лишь изредка попадались островки ковролина. Все находилось на одном этаже, — гостиная, кухня, спальня и ванная, — и Лил намеренно избегала мрачной лестницы, ведущей в подвал.       Две детали убранства сильно бросались в глаза: во-первых, абсолютно все, даже мыльца в форме морских ракушек в ванной, покрывал тонкий слой пыли; во-вторых, от огромного количества личных вещей создавалось впечатление, что дом можно снять. Но нет, на раковине лежала женская бритва, а на холодильнике висели магниты с язвительными надписями. Рядом со стереосистемой лежали несколько упакованных компакт-дисков, по которым Лил поняла, что у жившей здесь женщины был очень плохой вкус в музыке.       Учитывая озеро в шаге отсюда,можно было прийти только к одному выводу. — Так, — крикнула она в прихожую, — как тебе дача?       Ответу предшествовал грохот, звон металла и по меньшей мере два ругательства. — Выбор пальто здесь конечно хреновый. — А чего ты ожидала? Летом пальто не носят.       Шаги оповестили о приближении Джо-Джо к кухне, и Лил закрыла рот руками в слабой попытке подавить хихиканье. — Ага-ага. Давай. Смейся сколько хочешь.       Джо-Джо теребила ткань куртки, даже не пытаясь скрыть отвращение. Пальто — точнее, ветровка — ярко-желтого цвета было испачкано бледно-коричневыми пятнами. Оно было слишком велико для девушки и выглядело так, будто палатку пытались выдать за одежду. — Боже, это просто так... просто так...       Лил разразилась новым приступом смеха. — Я думаю, ты хочешь сказать «фуродливо».* — Проклятье, давненько такого не слышала. — Ну, да. Я старая. Судя по всему. С дороги, молокосос.       Джо-Джо прошла мимо нее и направилась к лестнице в подвал.       Смех Лил застрял у нее в горле. — Не думаю, что нам стоит туда спускаться. — Но там может быть много еще чего. — У меня плохое предчувствие, Джо-Джо. Пожалуйста? — Ну, раз ты такая малышка, то тебе не обязательно идти со мной, — сказала Джо-Джо и ступила на лестницу. — Но я вроде как надеялась, что ты не откажешься.       В ее словах проскользнула едва заметная нервозность, и Лил восприняла это как сигнал двигаться следом. Наверное, лучше не оставлять спутницу одну, особенно в месте, не пришедшемся Лил по душе. Джо-Джо может и смогла бы позаботиться о себе в случае чего, но все же.       Лучше невредимая, чем очень сожалеющая или, возможно, даже мертвая.       Шаги спускающихся в темноту девушек приглушались грязным серым ковром. Прежде чем Джо-Джо успела распахнуть дверь, Лил осторожно протиснулась вперед и щелкнула вынутой из кармана джинсов зажигалкой. Пламя осветило лицо Джо-Джо, черты которого теперь резко контрастировали, так что она выглядела еще более хмурой, чем обычно.       Лил одной рукой открыла дверь, а другой низко опустила зажигалку. Оставался последний шаг, прямо в подвал. Он был небольшим, но это не помешало ей взять Джо-Джо за руку и повести вниз.       Два окна, расположенные у потолка, должны были обеспечить естественное освещение, но Лил заметила, что они плавают в грязи и слизи — результат прошедшего дождя. Подвал был разделен на две комнаты тонкой стенкой из искусственного дерева с дверью по левую сторону. Все это едва ли крепилось хоть к чему-либо и дрожало от одного только прикосновения к полу. Сам пол был из того же темного дерева, что и на первом этаже, только здесь, без дневного света, доски мерцали, будто сделанные из пустоты. От одного взгляда на них у Лил закружилась голова, и она решительно уставилась на пламя зажигалки, чтобы успокоить желудок.       Несколько коробок были разбросаны по комнате, но беглого взгляда хватило, чтобы собрать необходимую для дальнейшего расследования информацию. Этикетки были чистые и аккуратные: журналы. Украшения на Четвертое июля. Фотографии.       Тем временем Джо-Джо все теснее прижималась к Лил, сильно сковывая ее движения. Наконец, едва не споткнувшись о чужие ноги во второй раз, Лил схватила невысокую девушку за руку и направилась к двери в стене. — Лил. — Тебе придется смириться, мисс У Меня Только Одна Свободная Рука. — Нет, Лил, ты чувствуешь этот запах?       Конечно она чувствовала. Она вдыхала его с первого дня апокалипсиса — плохо различимый аромат цветов, фруктов и гниющей плоти. Тошнотворно-сладкий, обжигающий и закатывающийся в горло. — Тело, — вздохнула Лил и оттолкнула Джо-Джо от себя, держа на расстоянии вытянутой руки, пока та не оказалась в центре первой комнаты. — Оставайся здесь. Не смотри. — С этими словами она приоткрыла дверь, скользнула внутрь и заперлась.       Первые несколько минут одиночества в полной темноте показались неплохими; но, с другой стороны, так было всегда. А потом Джо-Джо занервничала. Она никогда не уживалась с тесными мрачными пространствами. Черт возьми, это была ее первая самостоятельная разведка, и до того, как ей встретилась Лил, девушка каждую ночь дремала, пока однажды не услышала странные звуки и не начала вспоминать все ужасные вещи, какие-только могли быть — огонь, или волк, или огромный кот-людоед. Теперь фантомное эхо крысиных шагов раздавалось из темных углов, заглушая резкий треск ткани и гул крови в ушах. Нельзя было сказать, открыты ее глаза или закрыты; мир в любом случае выглядел одинаково. — Лил? — позвала она, тихо и отстраненно. Попробовала еще раз, чуть громче. — Лил?       Не прошло и пяти секунд, как упомянутая девушка показалась из-за двери, и Джо-Джо облегченно выдохнула. — О, слава Богу. Я почти уверена, эти крысы собирались меня съесть.       В тусклом свете она разглядела, как Лил закатила глаза. — Здесь нет никаких крыс. Что им вообще есть? — Э, меня? — Ага, хорошо, — пробормотала Лил и закрыла за собой дверь. — Я думаю, там леди, которая владела этим домом. — Она снова взяла Джо-Джо за руку и потащила ее к одинокой ступеньке, ведущей на лестничную клетку, и уже там захлопнула зажигалку. — Давай проясним одну вещь: мы ее не хороним. Ты ее не трогаешь. — И не собиралась, но ладно. — Супер. Вся эта планета и так одно сплошное кладбище. Мы поищем еще припасов, а потом уйдем.       Поднимаясь по лестнице, Джо-Джо глубоко дышала. Раньше воздух на первом этаже казался застоявшимся; по сравнению с подвалом он был просто божественным.       В кухне она уселась на столешницу, пока Лил перебирала шкафы. — Ты когда-нибудь раньше копала могилы? — поинтересовалась у той Джо-Джо, перекрывая звон посуды.       Лил поставила стопку тарелок в раковину, задев паутину. — Нет.       И вообще, кого ей хоронить? Она бросила все, что любила, месяцы назад. Наверняка остались только кости. Или пепел, если им не повезло сгореть.       На мгновение у нее перед глазами встала жуткая картина: ее мать и Клео, горящие и плавящиеся.       Вернувшись к реальности как раз вовремя, чтобы услышать издевательский смех, Лил вздохнула и тоже взобралась на столешницу. Их с Джо-Джо плечи стукнулись, и, она была готова поклясться, та даже потянулась вслед за прикосновением.       Когда она удобно расположилась, Джо-Джо продолжила: — Копать могилы труднее, чем кажется. — О, а ты знаешь? — Да       Сердце Лил пропустило удар. Значит, даже такая грубиянка, как Джо-Джо, умудрилась кого-то похоронить. — Кто? — Айверсон, — усмехнулась Джо-Джо, прислонившись к дверце шкафчика. — Моя рыбка.       Не поддаться на искушение ударить себя ладонью по лбу было трудно, но Лил смогла. Судя по безудержному смеху рядом, реакция была именно той, к которой стремилась Джо-Джо. — Зачем было его хоронить? Мне казалось, рыб смывают в унитаз.       Она резко смахнула паука со своих штанов, все еще слишком раздраженная, чтобы даже пискнуть. — Иверсон — карп. Мой младший брат дал ему имя, — сказала Джо-Джо и на мгновение нахмурилась. — На самом деле, кажется, мы так и не выяснили, мальчик это или девочка. — Уверена, Иверсону было все равно. — Лил опустила ладони на стойку, незаметно для себя удивившись, почему другая девушка не одернула руку, когда их пальцы соприкоснулись. — И у тебя был брат? Везет.       Джо-Джо мгновенно изменилась в лице. — Да. Действительно везет. — Она шмыгнула носом, а затем заявила как можно резче: — теперь он мертв. — Удивительней было бы, если бы он был жив, — заметила Лил. Она немного подвинула ладонь и ненадолго сжала чужие пальцы в своих, прежде чем спрыгнуть со столешницы. — Я принесу тебе одеяло из спальни. — Что, — переспросила было Джо-Джо, но спохватилась и поспешила за подругой. — Мне не нужно одеяло, я поэтому только и ношу это тупую курт... уф!       Ее слова были прерваны ударившим ей прямо по лицу квадратным куском шерсти. Прежде чем она успела схватиться за ткань, чужие руки укутали ее плечи в одеяло и начали заправлять его куда только можно, пока все ее тело не оказалось накрыто.       Лил шагнула назад и осмотрела недовольную Джо-Джо. — О-о, ты выглядишь как злое буррито. — Отъебись. — Даже не надейся, Буррито. — Развернувшись к кровати, с которой стянула одеяло, она содрала с матраса еще одно и обернула вокруг собственных плеч. — Вообще, я думаю, нам лучше остаться здесь на ночь. — Ох, и почему же? Ты влюбилась в этот интерьер? — съязвила Джо-Джо и бросила красноречивый взгляд на серые стены без единой фотографии или картины. — Нет, просто было бы неплохо хоть раз поспать в месте с исправными замками. — Лил упала на спину и с удовольствием почувствовала, как пружины подкинули ее вверх. — А еще здесь есть матрас.       Одного взгляда на спутницу хватило, чтобы понять — та переубеждена; чего стоило то, как она смотрела на кровать.

***

      Позже, когда свет за окном окончательно погас, они забрались на противоположные стороны кровати. Спина Лил едва ли не плакала от счастья. Повернувшись к Джо-Джо, девушка улыбнулась в темноту. — Ночи, Буррито. — Спокойной ночи, и клянусь, если ты еще раз скажешь «буррито», я тебя пну. — О Боже. Звучит больно. — Так и будет. — Буррито. Ай.

***

      Однажды наступил конец Света.       Кошка Клео жила одна в лесу, возле пруда, всегда полного чистой и свежей воды. В пруду плавало много рыбы разных цветов, всех форм и размеров. Хоть Клео и не могла разговаривать с рыбами, она обожала их. Они были для нее не пищей, а самыми лучшими друзьями. Она дала имя каждой, от самого маленького пескарика до самого большого осетра.       Любимцем Клео был карп, которого она звала Иверсон. Иверсон всегда подплывал к берегу, когда она оказывалась рядом. Они играли вместе часами напролет и грустили, когда приходило время расставаться. И все же Клео была уверена, что будет видеться с Иверсоном каждый день, вскоре после рассвета, до конца времен. Это было то, чего она хотела больше всего на свете.       Но потом рыбы начали умирать. Болезнь, которая истребила их, была тихой и сильной, словно хищник, который плыл по воде и проникал в самые клетки. У уничтоженных изнутри рыб не оставалось выбора, кроме как всплыть брюхом кверху, пачкая воду своей смертью. Клео оплакивала абсолютно каждого, но не осмеливалась тронуть. Видите ли, она боялась. Боялась, что болезнь заразит и ее, стоит только прикоснуться; что у ее тела не останется выбора, кроме как всплыть брюхом кверху, пачкая воду своей смертью.       Прошли недели, пока вся рыба не оказалась мертва. Вся, кроме одного только Иверсона, плывущего рядом с берегом и отчаянно ворочающегося туда-сюда в предсмертной агонии. Клео беспомощно наблюдала за ним. Она даже не могла плакать — все ее слезы были израсходованы на других, и теперь не осталось ни капли для того, кто был важнее всех.       Иверсон замер, и Клео взмолилась о чуде — но безуспешно. Он был мертв, всплыв брюхом кверху, чтобы пачкать воду своей смертью       Внезапно Клео встала. Она не позволит этому случиться. Если Иверсон должен умереть, его тело ни за что не загрязнит его собственный дом. Вместо этого оно сгниет у нее. Глубоко вонзив когти в землю, Клео вырыла могилку для своего друга, неглубокую и широкую.       Взяв в зубы тело Иверсона, стараясь не проколоть нежную чешую, Клео поднесла его к вырытой ямке и уложила на землю. Затем она накрыла его слоями земли, самыми настоящими одеялами Планеты.       И тогда Клео почувствовала, как болезнь подкрадывается к ее горлу. Наверное, рыбам повезло: они разрушались изнутри, не видя приближения своей гибели. У Клео же болезнь распространялась от кожи, проникала в рот, мышцы и кости.       Умирая, Клео лежала на могиле Иверсона, и новые фурункулы появлялись каждый раз, когда она хватала пастью воздух. Спустя долгие мучительные часы, она умерла.       Они видят друг друга каждый день, незадолго до рассвета, в звездах; свернувшаяся вокруг рыбы кошка, вместе в смерти.