Лишняя

Саске пытается заснуть под колыбельную безумца. Под колыбельную собственного авторства. В голове звучат первые аккорды, выбивая мысль о ничтожности бытия. Вторые составляют силуэты людей — отца и мать, Итачи, Наруто и Сакуру. Смазанный силуэт Какаши. Образы путаются, шепчутся и хихикают, смешиваются. Складываются в образ какого-то бледнолицого мужчины, похожего на змею. Он шепчет о мести, силе и смерти старшего брата. У Саске даже выбора нет. Не потому что не хочет, а потому что другого выхода нет. Узумаки и Харуно нигде не видно. Они смешались в образе Орочимару. Обольстителя и зазывателя. Учихе становится страшно. Парень просыпается в поту, шумно выдыхая. Руки мелко подрагивают, а печать отдает фантомной болью. В голове четко засиживается образ мести и великой силы. Но это не его мысли, не его желания. Только недавно он отпустил их, загнал подальше и закрыл на ключ. Сейчас ему и вправду захотелось жить, общаться с друзьями и забыть на пару лет об Итачи, кровавой бойне и остальном. Учиха Саске сходит с ума. Сходит с ума под колыбельную безумца в голове. Он слышит хрипы Наруто на соседней кровати. Саске знает, что Харуно даже во сне не отпускает крепких объятий с ее талии. Узумаки скрючивается, слегка выгибается и пот на ее лице льется за шиворот футболки. — Наверное… — Саске понимает, что Наруто и он по-разному сходят с ума. Она — от боли физической, Учиха — от безумства внутри самого себя. — Это не мое дело. Харуно разберется. Не зря же они на одной кровати спят. Саске откидывает одеяло, скатывается на пол, прикрывает глаза. Шумно выдыхает, встает и направляется к выходу. Колыбельная безумца до сих пор играет в голове. *** Я просыпаюсь от того, что тянет блевать. Сакура обнимает крепко-крепко. От нее пахнет чем-то слишком пряным. Начинает тошнить ещё сильнее. Я рывком вскидываю ее руку, также встаю и направляюсь к выходу, попутно пытаясь не упасть от отдающей боли в ноги. Мне намного легче, но головокружение, повышенная температура и отдающая теперь в разные места боль остаются моими верными спутниками на протяжении около двух дней в сознании, и ещё три без. Выхожу в длинный коридор с несколькими комнатами, которые абсолютно пусты. Кто-то до сих пор в лесу смерти. У них есть время до обеда. Хватаюсь за стену, чтобы не упасть. Как же я устала от этого дерьма. Как же хочется нормальной жизни… Хочу быть гражданской… В женском туалете непривычно тихо, а мне приходится буквально упасть на раковину всем своим весом. Включаю ледяную воду из крана. Чувствую, как пальцы начинают неметь, а вода переливаться через края ладоней. Выплескиваю на лицо, волосы и даже чуть-чуть на пол. Как же, блять, хорошо. Кабинка туалета резко открывается и оттуда выходит девчонка из Суны. — Прошла все-таки? — волосы у нее распущенны, а я невольно сжимаюсь в тугой комок. — Не бойся, я ничего не смогу тебе сделать. Она резко ускоряет шаг и преодолевает за каких-то пару секунд жалкое расстояние между нами. — Пока. Сил больше нет, поэтому опираясь мокрыми руками о раковину и стоя лицом к шиноби, соскальзываю пальцами и грохаюсь на пол. Девчонка начинает хохотать. — Как ты вообще выжила? — Сама хотела бы узнать. Она, все также смеясь, выходит из комнаты. Я облокачиваюсь об стену, устало выдыхая. Кафель до ужаса холодный, но я никогда и не хотела иметь детей. Сама себя не могу нормально прокормить, а тут еще и спиногрызы. — Странные мысли все-таки, — хрипло говорю в тишину. — Явно заболела. Вроде никогда не думала о детях. Когда встаю на дрожащие ноги, то слышу глухие шаги в коридоре. Но мне настолько херово, что даже ничего не замечаю. Инстинкт самосохранения не срабатывает даже, когда вижу скрюченного на полу Саске. Черные пятна расходятся по всему телу сокомандника, а глаз окрашивается грязно-золотым цветом. Он яростно шипит, хватается за свою одежду и даже рвет себе рукав. Он дышит шумно, почти кричит выдохами, пытаясь что-то сделать с печатью. Которая горит, отдается болью и безумием. Я чувствую это, а потому медленно иду к нему. — Уйди… — он шепчет что-то в бреду, а я не могу разобрать. — Уйди. Ками-сама, пожалуйста. Уйди. Я не слушаю его. Мое сердцебиение слышится в этом пустом коридоре так отчетливо. Кажется, что сердце сломает мои ребра, которые рассыпятся миллиардами кусочков. Опадут куда-то вниз, в желудок. — Отойди, — Саске рычит, выплёвывает слова через боль. Я вновь игнорирую, подхожу вплотную. Сажусь на корточки, но не удерживаюсь и падаю на копчик. Чувствую слабость во всем теле, даже в костях. Хочется заплакать непонятно от чего. Но я стойко выдерживаю порыв, протягивая дрожащую руку в сторону Саске. — Ты глухая или тупая? — он вскидывает свою голову рваным движением, и я поспешно отшатываюсь. Глаза, в которых я вижу кровавую бойню. Кости, кровь и смерть. Мне так страшно. Юка, Горо. Мне так страшно… Он выпрямляется, но я продолжаю видеть перед глазами только скрюченного и жалкого Саске Учиху, который может убить в порыве горя и ненависти. Скрюченный и жалкий Саске сжимает вокруг моего горла напряжённые пальцы, а после поднимает в воздух, будто все мои мышцы, которые я с таким усилием и болью наращивала, ничего не весят. Рука у него невероятно горячая, даже обжигающая. И это, черт возьми, так неправильно! У Саске руки холодные, как и взгляд. Металл в его руках становится практически ледяным. А черные глаза заставляют побежать по твоей спине мурашки. Мою шею сдавливают сильнее, кожа натягивается под бледными руками. Дышать труднее, и я в бессилии хватаюсь за чужую руку. Лицо, наверное, покрывается красными пятнами. А ещё сказать ничего не могу. Чакра не слушается, поэтому ослабить давление не получится. — Я плохо говорю или что? — он откровенно рычит, а я в немом крике открываю рот. Пальцы скользят по коже. Ослабленный организм соображает плохо. Я почти теряю сознание… — Что… — Саске в страхе вдруг отпускает руку, роняя меня на пол. Я рвано начинаю хватать воздух, держась за покрасневшую шею. Чувствую, как слезы текут по моему лицу, перемешиваясь со слюнями. Моя броня резко опадает пеплом к ногам. Наружу выходят страхи и боль. Чувствую себя маленькой девочкой с книгой в руках, которую она не может прочитать. Я плачу, утирая сопли о футболку. — У тебя жар, — растерянно произносит Саске-который-без-пятен, прижимая свою ладонь к моему лбу. — Тебе нужно в постель. Он боится самого себя, поэтому отходит от меня на пару шагов назад. А после и вовсе разворачивается спиной, быстро уходя прочь. Спустя пару минут я слышу крик ярости и все… Тишина… Глотая слезы и пошатываясь в разные стороны, дохожу до нашей комнаты. А после утыкаюсь лицом в спину Сакуры, падая на кровать. — Все будет хорошо, — спросонья шепчет Сакура, обнимая меня. Но нихуя хорошего не будет. Харуно думает, что все это из-за температуры, и благополучно прикрывает глаза. Не засыпает, нет. Слишком волнуется. Ждёт, пока засну я. Сакура не замечает, что кровать Саске пуста. *** — Вставай, — когда я открываю глаза, то вижу перед собой печальное лицо Сакуры. — У нас отборочные. Только сейчас я замечаю, что волосы у нее короткие, неровно отрезанные. Саске стоит в стороне. Такой спокойный, непоколебимый. Тупое раздражение бьётся об ребра, норовясь пробить дыру. Но позже застываю в постели, не чувствуя температуры. Только сильное желание спать. — Сможешь сделать вид, что у тебя все хорошо? — Учиха не смотрит на меня. Хочется сломать ему нос или задушить. — Я и так чувствую себя прекрасно. И это почти правда. Меня чакра очень плохо слушается. И запас, к слову, до сих пор не восстановился. Происходит какая-то неразбериха. Хорошо, что накопительные печати со мной. Выберусь, невпервой. — Саске, — я удивлённо уставляюсь на Сакуру, которая кидает хмурые взгляды в парня. — Прекрати, пожалуйста. Учиха слегка дёргается, не веря своим ушам. Сакура приказывает и говорит без суффикса. — Делайте, что хотите, — кидает уязвленый Саске, выходя из комнаты. Сакура напряжённо выдыхает, не понимая эту угрозу с моей стороны в сторону Саске и смятение с его. — Что-то произошло? Я обдумываю говорить ей об этом или нет. — Просто попытайся не оставаться с Саске наедине, — тщательно обдумывая слова, говорю я. — Даже если хочется. Харуно хочет вновь выпытать ответ, но натыкается на мой стальной взгляд, теряя всякую уверенность в своей правоте. — Тебе и вправду легче, — Сакура ищет плюсы в непростой ситуации. Я лишь хмыкаю, прекрасно понимая ее страх. Больше я не буду подпускать их к себе слишком близко. Но вслух она не заведет эту тему. — Не волнуйся. Мы пройдем. Видеть надежду в ее таких поистине детских и нежных глазах — это видеть будущее даже для такой, как я. *** Я встаю спереди. Как бы смешно это ни звучало, но я возглавляю нашу команду в построении. — Покажите, на что вы готовы ради своей мечты и достоинства деревни. Это поединок на жизнь и смерть, — Хирузен смотрит равнодушно. Мы цепные псы Конохи. Но почему так больно это осознавать? Болезненного вида мужчина постоянно кашляет, рассуждая о правилах экзамена. — Кто-то из вас хочет покинуть экзамен? — он фокусирует свой взгляд на нашей команде, а позже переводит на следующую. Я слышу тяжелые вздохи Саске сзади. Не поворачиваясь, прислушиваюсь к нему, чувствуя вновь липкий страх и фантомные руки на своей шее. — Я… — Сакура зажмуривает в страхе глаза, пытается поднять дрожащую руку. — Я не хочу, чтобы вы умерли. Вы двое. Вам же так плохо. Ребята, пожалуйста. Прекратите себя мучить. Саске перехватывает руку Сакуры, прижимая ладонь к свой печати. — Даже не смей, — холодно произносит парень. — Ты всегда лезешь не в свое дело, Харуно. Да какого хрена он постоянно ведет себя, как мудак? — Завязывай уже. Всем надоел твой тупой образ мстителя. Остуди свой пыл, — мне плевать уже на то, что он сделает. Я устала от его ублюдского отношения к нам. — Ты нихрена не понимаешь, — он шипит и сжимает мою толстовку, но ничего не делает более. Я краем глаза замечаю напряженную Сакуру. — Поднимай руку, — киваю ей в знак согласия. Харуно медлит. Смотрит то на меня, то на Саске. — Ты не посмеешь, — его взгляд мог кого угодно подчинить, но только не меня. — Сакура сдаст тебя тоже. Если же нет, то об этом я позабочусь. Я вмиг стушевываюсь, перехватываю его руку, держащую меня за толстовку, и силой отдираю от себя. — Но, — Сакуре будто физически больно. Я готова даже поверить в бога или кто там, когда ее резко перебивает Кабуто, который отказывается от участия. Скользкий, противный тип. Мне он не нравится. Абсолютно. Табло высвечивает имя Саске и какого-то шиноби. — Если ты сдохнешь, — я останавливаю Саске на полпути. Он весь подбирается, ощетинивается. — За собой следи. — Я не прощу себе этого. Он удивлённо застывает, резко скидывает мою руку. Поспешно прикусываю язык, опускаю глаза в пол, пытаясь скрыть всю ту ярость. — Потому что я хочу сама тебя убить, слышишь? — я резко перевожу тему не в ту сторону. — Я хочу сжать твое горло, как ты вчера сделал это со мной. Саске ведётся на эту провокацию, вновь готовый накинуться на меня. — Первым это сделаю я. — Я так тебя ненавижу. — Не сильнее, чем я тебя. Это совершенно не то, что мы хотели сказать друг другу, но мне плевать. Я раню его своими словами, в ответ натыкаясь на его осколки злости. Они удивлённо пялятся на нас. Все команды. Все судьи. Хокаге. Они не поймут. Этот диалог не для них. — Наруто… Я всё-таки прекращаю круг ненависти, ставя жирную точку в конце. Но Саске и я аккуратно, почти незаметно, пририсовываем маленькую завитушку. — Проваливай, недомститель. — Я задушу тебя. — Мне поебать, — хватаюсь за грудь, пытаясь сдержать слезы. Я всё-таки проебалась. Усилием воли заставляю себя сдержаться. — Я отойду, — говорю Сакуре, нарочно медленно шагая в туалет. Я полностью пропускаю пару поединков, а когда встаю вновь на трибуны, чувствую пожирающий взгляд Саске. Обидно, да? Не нравится, что я пропустила твой поединок? — Подавись, — шепчу, но он все равно слышит. Отворачивается, показательно расправляет плечи. — Так жалко плачешь, — Саске знает на что давить. Ему доставляет это удовольствие. Я-то знаю. Он обожает это. Добивать людей. — Мой ты пропустила поединок, — Шино бесшумно подходит сзади, жуки тихо жужжат, высказывая свое недовольство. Я смотрю на табло, не желая ни с кем общаться. Боль слегка пульсирует, медленно захватывает каждый кусочек тела. — Мне херово, — честно признаюсь я, даже не поворачиваясь. — Какой-то мужик сделал что-то с печатью Девятихвостого. Вообще-то, это не печать демона. Но кого это в принципе интересует? Правильно, никого. Никого не должны касаться мои проблемы. Ни на счет Саске, ни на счет Девятихостого, и тем более, ни на счет моего эмоционального состояния. Но Шино печется. Шино видит насквозь, пока у Ино болезненная нехватка, недостаточность Сакуры. Я не виню ее. Иногда стоит ставить себя выше других. — Откажись, — Шино замолкает на пару секунд, выдавая тираду. — От всего откажись. Я вздрагиваю, прекрасно понимая, что он имеет ввиду. — Я и не принимала его, чтобы отказываться, — рычу в сторону Шино. — Мне он нахер не сдался. Конечно же я вру. Вновь и вновь. Сама себе. Шино не уходит, встает рядом, облокачивается на перила и смотрит вниз. Это ненадолго. Оба понимаем. У Абураме помимо меня есть тихая и неуверенная в себе Хината. У друга есть неугомонный Киба, за которым приходится постоянно следить. У Шино есть заботливая Куренай, которая наставляет на путь истинный, поддерживает во всем и дает несильные подзатыльники, когда надо. У них команда — одно целое. У нас команда — разные куски вселенной. «Киба Инузука против Канкуро но Собаку». Шино все-таки уходит назад, а я плетусь зачем-то за ним. Знаете это чувство, когда вроде не надо, а ты все равно идешь? Понимаешь, что тебе нужно в другую сторону, но продолжаешь идти. — Порви его, — я так заебалась, что даже не улыбаюсь нахально, просто гладя по голове Акамару. — Покажи свои клыки, пес. Киба оскаляется по моей просьбе, прекрасно понимая, что в этой ситуации я пытаюсь поддержать и подбодрить. Выходит слабовато, но ему хватает. Поэтому после я ухожу в сторону своей команды, наконец-то вспоминая свое место в этот раз. — Кто из нас еще пес? — усмехаюсь себе под нос. — Место, место. Ахах. Что-то отравляет мое сознание, безумие вырывается. Я облокачиваюсь на перила, смеясь над собственной правдивой шуткой. Поскорее бы выплеснуть пар. Я так давно привыкла к тому, что агрессию и злость выбиваю из себя на изнурительных тренировках, что мне не хватает разбитых костяшек на руке. — Во что же я превращаюсь? — устало выдыхаю, вновь погружаясь в свои мысли. Вспоминаю о бое под конец, когда Акамару перехватывает настоящий Канкуро, а его кукла сжимает в объятьях Кибу. Киба сдается. Киба проиграл. Я вижу, как спускаются Сакура и Ино. Мне кажется, что все должно быть по-другому. Что мне нужно сказать? Что мне нужно сделать? — Не сдавайся, Ино! Ты так много работала! — в данный момент хочется придушить Чоджи. Сакуру некому поддержать, но и Ино я не могу просто игнорировать. — Хэй, — я кричу, казалось бы, на все помещение. — Никаких игр в поддавки, уяснили? Смотрю пристально, не отвожу взгляд. Они заметно вздрагивают, но загораются решимостью. Я решаю, что мой долг выполнен. А после меня скручивает обжигающей болью в районе живота. Сгибаюсь пополам, хватаясь за перила, а из глаз текут слезы. Я отхожу назад на пару шагов, чтобы затем медленно сползти по стенке. Я ударяюсь о стену головой, прикрываю глаза и старательно делаю вид, что прилегла отдохнуть. Но частое дыхание, трясующиеся руки в карманах и бледнота невозможно не заметить. Ко мне кто-то подходит, садится рядом и настойчиво просит отказаться. Я выкидываю кулак в сторону говорившего, но руку мягко перехватывают. — Ни за что, — чеканю я, открывая глаза. Какаши не уходит, сидит рядом и продолжает нести чушь. — Ни… — я задыхаюсь от резкой боли. — За что. Молчит, смотрит пристально. Все это время он рядом. Не спрашивает что случилось. Не пытается вновь отговорить. Когда кто-то рядом, мне легче и не так тяжело переносить свой очередной приступ. Так что я выдыхаю спокойно, когда боль притупляется, затягивается в узел, сматывается клубком. Эпицентр боли — печать. — Кто победил? — все-таки спрашиваю, когда понимаю, что никто из них ко мне не подходит. Может Хатаке специально запретил им? Кто его знает… — В каком из боев? — Какаши не смеется, но и не злится. — В каждом. Я боюсь пропустить что-то важное. Как было с Саске, Сакурой, Ино, Кибой и Шино. Мне важен их результат. Даже этого ублюдка. — Ино и Сакура свели в ничью. Обе не прошли, — Хатаке беспечно проводит рукой по волосам. — Шикамару прошел. — Кто следующий? — Ты, — и я готова выставить все свои органы на продажу, если не права. Но Какаши насмехается. Я все-таки встаю. Боль отдает куда-то в спину. Одно из самых херовых мест. Замечаю ребят и их встревоженные лица. — Прекращайте, я не смертельно больна, — усмехаюсь, прекрасно осозновая, что все может быть намного хуже. Когда прохожу мимо Саске, то он шепчет: — Помни, что ты обещала мне. Я смотрю на него уставшими глазами, а после меня хватает только на кивок. Ярость прячу глубже, где-то между сердцем и ребрами, чтобы оно постоянно напоминало о себе, долбясь о слабые кости и медленно-бьющееся сердце. Передо мной стоит сокомандник Кабуто. Он не кажется хилым. Наоборот. Хищный зверь. Когда судья дает отмашку, то я замираю на пару мгновений. — Печать активации, — шепчу я, а после тело наполняется энергией из всех трех запасов. Как же хорошо, мать твою. Боли практически не чувствуется, чакра равномерно начинает циркулировать по каналам, а чертова техника Орочимару не засасывает все вновь в первые же секунды. Чистый кайф. Внутри все горит азартом, боли не чувствуется за этим прекрасным ощущением полноценности и здравомыслия. Пьянею от одного осознания того, что я вновь являюсь собой. Я вытягиваю вверх руки, приоткрывая полоску кожи между футболкой и штанами, но кого это должно ебать? Только меня, слышите? Только я должна должна решать за себя. Слышишь, Саске? — Как же, блять, хорошо, — я улыбаюсь широко-широко. Я улыбаюсь за долгое время искренне, а в уголках глаз собираются капли моей слабости. Но это тоже ебет сугубо меня. Никого больше. Вся ярость испаряется. Хочется побыстрее закончить с этим и побежать куда-нибудь далеко-далеко. Чтобы не видеть больше этих озлобленных лиц. Не чувствовать, как в нос бьет, отдаваясь набатом в голове, запах крови. — Меня бесит твоя рожа, — тряпка на его лице слегка колышется, когда он что-либо говорит. — Меня бесит твое имя, — я улыбаюсь еще шире, аж скулы начинают болеть. — Оно такое длинное, что я даже не запомнила его. Как жаль, что в будущем забуду о твоем проигрыше. Он злой, как псина. Готов сорваться с цепи, как бешеный. Но, аххахаха, разве вы забыли, что я цербер на поводке у Конохи? И сейчас мне дают полную свободу действий, не ограничивая, развязывая давящий узел на шее. — Вы сами вырастили монстра, — я усмехаюсь, вскидывая голову вверх, но говорю достаточно тихо, чтобы никто не смог услышать меня. Внутри что-то переворачивается. Думаю, что безумие все-таки вновь дает о себе знать. Но, посмотрите-ка, кому становится плевать на это? Эта техника со мной что-то сделала. Определенно. Шиноби срывается с места, пытаясь ударить, но я резко ставлю блок с нетронутой, пока, печатью. Парень лишь слегка шипит на крепкий, как сталь, выпад. Я оскаливаюсь, показывая зубы. Демонстративно облизываю их, но вдруг понимаю, что его руки и ноги удлиняются, оплетая меня словно нить. Я напряженно дергаюсь, а после резко выкидываю голову вперед, надеясь успеть прежде, чем он успеет зафиксировать в нужном для него положении. После, не задумываясь, кусаю за удлинившуюся конечность на моей руке. Парень охает, а мне хватает этой заминки с лихвой, чтобы вывернуться под невероятным углом, выпутываясь из чужого захвата. — Личное пространство, молодой человек, — на губах играет победная улыбка. — Тварь. Но прежде, чем он успевает сделать что-то еще, я создаю клонов, которые тут же бегут на врага. Скучающе смотрю на жалкие попытки отбиться от толпы улыбающихся девочек. Его все-таки скручивают, а после подхожу вплотную, сажусь на корточки и приставляю кунай к горлу парня. — Как я и говорила, — гаденько усмехаюсь. — Даже не вспомню об этом случае. Экзаменатор кашляет, смотря на лежащего парня, которого скрутили мои клоны. — Победитель — Наруто Узумаки. *** — Рок! — бегу вниз, несмотря на кучу песка и злого Шукаку. Ли уносят на носилках, а я кидаюсь прямо к нему. Какая же все-таки дура. Этот мальчик заслуживает уважения больше всех в этой деревни. Драться наравне с этим монстром, не имея чакры? Самоубийство. Но он выполняет невозможное — разбивает броню долбанутого шизика. Меня отталкивают в сторону, а я лишь бледнею, слушая хриплые стоны Рока. — Ты получишь, — оборачиваюсь назад, смотря в упор. Наши взгляды пересекаются. Я нахожу что-то знакомое. — Я не шучу. Ты почувствуешь то же, что и Ли! Слышишь? Я плачу, понимая, что, возможно, парень больше никогда не сможет быть шиноби. Инвалиды не нужны на поле боя. А после чакра все-таки пропадает, а боль от приступа увеличивается. *** Я дала слишком много обещаний. Возложила на себя эту груду ответственности самолично. Мы стоим небольшим рядком, пока ярость бьется в бешеном ритме между ребрами и сердцем. Я до сих не вытащила ее оттуда. Ждать придется слишком долго — целый месяц. Но я не сорвусь. — Можно ли считать меня мстителем, как ты? — я оборачиваюсь к Саске. — Ведь я пообещала отомстить за ребят. Саске ничего не говорит, явно раздраженный моим пренебрежением.