Лишняя

Четыре стены, один потолок, один пол — коробка прямоугольника. Внутри этой коробки — я. Поминальный зал пахнет застарелой болью и унынием. Меня тошнит, и одна сторона прямоугольника выпадает. Полость нижнего порога превращается в центр тяжести. И меня тянет к нему, вылизывает остатками того, что осталось. Вылизывает меня болью. Мне все равно. Гроб не наклоняется от того, что подо мной трескается пол. Чакра вихрем шелестит вокруг-рядом-внутри меня, обещая посильнее ударить. Небо тоже смеется, потому что потолка больше нет. Ну его вроде и никогда не было. Коробки, увы, не существует. Мне не все равно. Юка под землей мертвая, и это единственное, что сейчас действительно важно. Горо тянет ко мне руку, дабы приобнять, но я перехватываю. Ей это уже не поможет. Коробка начинает сжиматься. *** Конохамару плачет, стоя рядом. Тянется взглядом ни за великим шиноби, ни за усталыми глазами и сгорбленной спиной, ни даже за Третьим Хокаге. Конохамару тянется за сухими руками, улыбке мягкой-вымученной и очередными историями о смелых ниндзя. Мальчик тянется за своим дедушкой, тело которого давно остыло. Это плохо точно также, как я одержима своей болью. Конохамару, на удивление, легче, чем ожидалось. Сопли со слезами остаются на моем правом плече, пока мальчик задыхается от этого чувства беспомощности. Дети не должны страдать из-за глупых войн взрослых. Я целую его в жесткие волосы, пустым взглядом проходясь по другим. Они потеряли лидера, а Конохамару потерял часть сердца. Я провожаю его до дома, и меня спокойно пропускают внутрь. Думаю, что так будет все-таки лучше. На один вечер я становлюсь для него заменой деда. Рассказываю выдуманные (лжец из меня искусный) истории про смелых шиноби, а после запеваю какую-то подслушанную из чужого окна колыбельную (я ненавидела оставаться одна в не-своей квартире). Конохамару засыпает, а сама выхожу в окно поздней ночью, домой не возвращаясь. Мой дом там, где моя семья. А часть моей семьи теперь под землей. На кладбище даже уютно. *** Я плачу третьи сутки подряд в своей пустой квартире, кутаясь в теплое одеяло. Моя коробка сжимается до таких размеров, что скоро сдавит сердце. Боль продолжает вылизывать мои щеки, прижимаясь к самой груди. Звенящая пустота в голове сжимается, деформируется, скачет от стенки к стенке. Звенящая пустота кричит-молчит, плачет-смеется, уничтожает-созидает. Звенящая пустота раздирает меня изнутри, скребется сквозь ребра и смотрит бешеным зверем. Хаку был прав. Прости, на вручение медали меня уже не хватает. Но, Хаку, я правда пыталась быть сильной ради других. Спасала всех от Биджу. И что, блять, в итоге вышло? Смерть живого, пепел вместо награды и еще засохшая кровь под ногтями. Знаешь, что, Хаку? Пошел ты нахуй. Я не герой. И никогда им не была. Я до крови прокусываю собственную щеку, пробуя на вкус железо. Отвратительно. — Ты отвратительна, Наруто, — плюется мое отражение после душа. Я шмыгаю носом, сильнее закутываясь в большое одеяло. Мне очень холодно. И очень-очень больно. Давно остывший чай так и стоит на тумбочке, у меня не хватает сил его убрать. Кажется, что они выходят с воздухом из моих легких, и теперь я не могу банально убрать чашку и сделать вдох поглубже. Не могу свободно дышать. Я вообще ничего не могу. Только лежать и скулить от жалости к самой себе. Я даже не могу отрубиться, потому что меня разъедает кислотой вины. И как только закрываю свои глаза, то сразу же появляется ее нога среди камней. Трое суток без сна по сравнению с целой поломанной жизнью — это не так страшно и ужасно. Отсутствие сна и отсутствие жизни как таковой никогда не сравнятся между собой. Но я хочу закрыть глаза и проспать всю оставшуюся жизнь, потому что эта боль невыносима. Я о-по-зда-ла. Я так сильно проебалась перед тобой, Юка. Я проебала тебя, Юка. Тру красные, опухшие глаза и опускаю наконец тяжелые веки. Мою голову вновь разрывает, мокрая от слез подушка холодит щеку, а пальцы трясутся в дикой чечетки. Если я сейчас откинусь, то даже сожалеть о такой позорной для шиноби смерти нечего. По крайней мере, мне так точно. Разрыв сердца от моральной боли — такое существует? Я не знаю. Я не герой… Я слабая… Я… Кто я? *** Из синей маленькой колонки играет Гарри Стайлс. Мы стоим на кухне с Никой и готовим пасту с грибами. Пахнет вкусно, на самом-то деле. Пожить только вдвоем на четыре дня — это обалденно, если честно. Никто не контролирует во сколько приходишь, что именно покупаешь на эти деньги, смеешься ли ты на всю квартиру и многое другое. Мы смотрим 2Х2, поедая пиццу в кровати, вместе собираемся на фотосессию после окончания 9 класса, гуляем допоздна по заброшенной части набережной Урала, устраиваем импровизированный мини-кинозал на балконе в честь нового стенд-дапа Поперечного, укрывшись одеялами и притащив стулья, качаемся поздно ночью на качелях во дворе и долго разговариваем о жизни. *** Леня выше меня на два сантиметра, и это очень заметно. Леня младше меня на два года, и этого совершенно не видно. Мы остаемся вдвоем у костра, пока остальные спят в палатках, и долго-долго разговариваем. Он гладит мои ноги, которые покоятся у него на коленях. Леня рассказывает, что хотел бы жить в деревне, иметь девушку и устраивать с ней ночевки в палатке каждые выходные рядом с рекой. Но вот проблема — я желаю жить в крупном городе, объехать всю Россию и разрисовывать стены балончиком. Мы с Леней противоположности. Он — мальчик добрый, слишком хороший для меня. Я — та еще грубая сука, которая обмакивает в дерьмо своей прямолинейностью. Леня за мной не угонится, потонет в болоте, по которому я каждый день хожу, да помрет молодым и слишком хорошим. Поэтому спустя неделю, когда он пытается найти меня в соцсетях — я не реагирую. Прости, Лень, но тебе же лучше. ***  — Да они просто тупые, не понимают нашей идеи. Забей на них, — повторяет в очередной раз девчонка на пару классов младше. Ну, знаете, когда кто-то в очередной раз повторяет о том, какой он умный малый, а все вокруг идиоты, то это срывает мне тормоза. Ника оглядывается на меня, и, видимо, понимает, что я хочу сделать. Ника хмурится, а мне похуй. — Может хватить уже повторять какие мы тупые, если у нас другое мнение? Считаешь себя самой умной, принижая других? Ты кем вообще себя возомнила? Следи за словами, — девчонка удивленно-испуганно оборачивается на меня, полностью спокойную до этого времени. Взгляд из-за нависших век у меня пугающий, признаемся честно. — Я просто не высыпаюсь, поэтому и агрессивная такая в последнее время. Попробуйте спать столько же, сколько и я, — глупо оправдывается она, а я в лицо начинаю смеяться ей. — Ты серьезно? У меня бессонница уже недели три, из-за чего мои капилляры постоянно лопаются, а еще я пью валерьянку… — чувствую, как меня кто-то хватает за руку. — Прекрати, ты ее пугаешь, — говорит Ника. Ника — это мои тормоза. Девочке повезло, что она была рядом. *** Я помню, как крепко держала маму за руку, пока мы носились по двору пригородного дома бабули и дедули, в котором отмечали Новый Год. У нас с друзьями был мини-квест по поиску подарков, и путеводителем были записки, рядом с которыми мы находили апельсинки. Я весело смеюсь, падая от резкого поворота в сторону. Укладываюсь на снег и делаю ангела. В тот праздник я получила куклу Текны. Знаете, я всегда выбирала любимых персонажей из кого-то непопулярного. *** Лиза не умеет плавать, бьется об черепушку осознание всей трагедии. Мне тогда только пять, и я не знаю матов от слова совсем, поэтому… — Помогите! Мама, папа! Дядя Женя! Помогите! — я кричу почти до срыва связок. — Лиза тонет! На улице поздняя осень, но лед не слишком толстый, ничего удивительного в этом не было. Мне тогда только пять, и с детства меня учили добру, взаимовыручке и тому подобному. Я прыгаю следом в куртке, не осознавая, что она прибавит мне лишь веса, а не тепла. Лиза младше, поменьше, а значит — я за нее отвечаю. Лиза меньше, а вытаскивать ее, напуганную и паникующую, чертовски (хотя, подождите, такого слова пока еще тоже не было в моем словарном запасе) сложно. Сил вылезти самой уже не хватает. Взрослые все-таки услышали, поэтому я не умираю на пятом году жизни, а греюсь через пять минут вместе с Лизой в бане. Я не герой, честно. Она была моей подругой, а это не считается, окей, реальность? *** Жизнь меня, если честно, никогда особо не жаловала. В года четыре, ночью перед вылетом на Бали, я натыкаюсь на ржавый гвоздь, который пробивает не только резиновые сандалии, но и мою пятку. Столбняк не хотите ли? Мама позже расскажет, что, приехав в больницу, мне не хотели даже укола ставить. Но она была отличницей в школе, поэтому с биологией у нее все было просто замечательно. А еще моя мама юрист. Адская смесь, согласитесь же? Вот и доктор конкретно так опешил, все-таки выполняя свои обязанности. Мы с ней часто ссорились, но она никогда не давала меня в обиду. Я ее люблю. *** Я выныриваю в реальность слишком резко. Тело горит, меня бьет лихорадкой. Кости ломит так, будто меня перемололи в мясорубке. Я падаю с кровати, путаясь в одеяле. Трясучка переделалась с рук на все тело, и, валяясь на полу, меня сводит судорогой. Мышцы сокращаются, будто биение сердца. Пиздец… Жарко-жарко-жарко. Встать сил не хватает, поэтому до ванной я доползаю. Дотягиваюсь до крана, тратя все свои силы на то, чтобы упасть в ванну. Жадно пью воду, мгновенно отрубаясь. *** Отец вытаскивает мне маленькую детальку лего из носа в три, из-за которой я не могу нормально дышать. Мама носится рядом, истеря, потому что ее дочь, возможно, сейчас умрет. Умираю я намного позже, но тоже достаточно рано, не так ли? Жизнь очень старалась, пытаясь меня убить, но близкие не хотели хоронить меня. *** — Будешь? — Миша улыбается, протягивая мне банку холодного чая. — Специально для тебя купил. Я смотрю на него недоверчиво. У Миши широкие ладони, и недавно мы с ним станцевали. Вынужденная мера, не более. А потом он увязался за мной прогуляться. Телефон задрожал — Полина волнуется. Ей я отвечаю раньше, чем Мише. — Ты угадал… — благодарно беру банку. Миша позже свяжется с плохой компанией, и каждую пятницу его хорошие друзья будут названивать мне, прося поговорить с ним. Паническая атака будет бить по нему слишком сильно, когда таблетка в очередной раз провалится ему в желудок. Я становлюсь для Миши антидепрессантом, хотя мы и перестаем общаться. — Лер… — его друг звонит мне в три часа ночи. — У него опять паничка… — Нет, — голос у меня спросонья хриплый. — Я уже говорила, что это был последний раз. Его нужно отправить в наркологический центр, а не названивать бывшей подруге, с которой перестали общаться, прося успокоить его. Отъебитесь от меня. Я сбрасываю, но не засыпаю до самого утра. Я не мессия, не герой. И впервые все-таки сожалею об этом. Ведь… Миша совершает суицид через пару дней. *** Меня вновь выкидывает. Я пытаюсь вылезти из ванны и отключить воду. Блятьблятьблять Ктовывсетакие ЛицаПутаютсяВмоемСознанииРасщепляютсяРаспадаютсяТонут — Прекрати это… — кричу в стену. Я подскальзываюсь, сильно ударяясь о бортик. Больно… *** Полина дико смеется, когда мы, сидя в коридоре, включаем в нашей комнате Чулым-Чулым на колонке. — Не слишком ли мы издеваемся над ними? — задыхаясь, спрашивает Ника. — Сами виноваты, — улыбаюсь я. Полина прибавляет громкость, и уже через минут десять наши сожительницы все-таки выходят из комнаты. *** — Мне просто тяжело с тобой общаться последнее время из-за твоего состояния, понимаешь? — говорит Ника. Я молчу, отворачиваюсь от нее, и мы молча сидим, смотря на неоновые вывески ночного города. — Мне тоже… — я выдыхаю. — Ты как? Не молчи, пожалуйста, — через минуту все-таки говорит она. — Я правда пытаюсь помочь. Я молчу, потому что Ника не должна заметить мои слезы. Но как скрыть что-то от человека, с которым вы проводите большую часть времени каждый день? Естественно, она замечает. Утягивает на себя, обнимает и целует в макушку. — Хочешь поговорить об этом? Отрицательно мычу. — Хорошо… *** Яна тянет меня за собой, ко дну. Топит меня руками, пытаясь вдохнуть самой. Стягивает купальник, делая вдох. Я с Яной никогда не хотела общаться, тем более умирать за нее. Но в итоге все-таки подталкиваю ее на поверхность, застревая ногами в илистом болоте реки. Я начинаю орать в воде, задыхаясь. Яна давит все сильнее… Илья — сильный, поэтому он успевает вытащить обеих. *** Кира — мое маленькое солнышко. Кира заворачивает Чангу в одеяло и рассказывает ей сказки, прося посидеть меня вместе с ней. Она бегает на кухню, наливает воды в игрушечную чашку и устраивает со мной чаепитие. Я для Киры — старшая, добрая сестра, которая от всех защитит, и со всем поможет. Для меня Кира — маленький человечек, ради которого я готова превратиться из гризли в большого, милого мишку. *** У нас с Данилом из общего три месяца, разрисованная им толстовка для меня и кучу пустых пачек доширака на выходных. У нас с Данилом в прошлом — что-то общее из-за химических реакций в организме. В настоящем же — мое полное истощение и нежелание влюбляться, а у него привязка к девчонке, которая слишком много думает. Я никогда не кормила пустыми обещаниями, честно считалась с чувствами других и говорила прямо. Так было с Альбиной, Настей и другими (я не помню их лица и имена, но они точно были). Так я поступаю и с Дэном. Дэн на прощание покупает мне банку энергетика и пожелание на будущее «Никогда не сдаваться, даже если другие преподносят дерьмовые сюрпризы». Я не знаю, к кому именно относилась эта фраза, но факт остается фактом — энергетики я ненавидела, и он это прекрасно знал. Я засчитываю этот подъеб. Ты ушел красиво, Дэн. Я выпиваю сладкое дерьмо полностью. А после ухожу дальше строить свою жизнь. Выкуси, реальность. *** Оказываюсь я ни в очередном воспоминании, ни в своей комнате, ни даже в гробу, а в длинной канализации. Стены покрывают разные плакаты и цветастые граффити, смутно знакомые. Я иду дальше, наощупь хватаясь за стены и случайно сдирая какую-то фотографию. Света почти нет, но продолжаю идти вперед, нигде не останавливаясь. Пахнет хлоркой и болотом. Отвратительно. Пахнет черным чаем с накипью. Я ненавидела чай. Справа от меня арка, из которой идет красный свет. Вода густая, воняет хлоркой (хлорка воняет только в случае, если моча входит с ней в реакцию), а цветом напоминает мне стены в квартире-чердаке. Ноги тяжело поднимать, голова ватная и дико болит. Вообще что-то совершать сейчас тяжело. Мысли вялые, замедляются с каждым шагом все быстрее. — Замедление происходит все быстрее, — я смеюсь. Какие-то антонимы описывают какой-то процесс… Я описываю какой-то слом личности. Красивые слова, не правда ли? Или ложь? Что есть истина, а что есть сон? Кто я? Опираюсь плечом о стену, проваливаясь в сияющую красным дырку арки. Уже представляю свой расквашенный нос от удара с полом. Но мое лицо соприкасается с воняющей хлоркой водой. Она густая и противная, от такой тянет блевать и сдохнуть. Второе, желательно, поскорее. Переворачиваюсь в воде кверху, вдыхая побольше затхлого воздуха, пропахшего вечным одиночеством, которое засело во мне с самого рождения, и пылью, которая раньше была кусочками кожи каких-то людей. Я в вакууме, а также вакуум во мне. Запертая от мира личность, разъедающаяся изнутри. Расширение приводит к Большому взрыву, поэтому я буду уменьшаться до тех пор, пока полностью не уничтожу собственное тело. Слом приводит к нарушению работы всего. Мысли — это тюрьма. И я заперта навсегда. Дайте отключить хоть раз эти гребаные рассуждения, доводящие меня до полного истощения. Я Так Больше Не Могу. Меня что-то поднимает вверх, удерживает в своих руках мое расслабленное тело. Что-то горячее. Так выглядит ад? Голова скатывается, упираясь подбородком в грудную клетку. В воде отражается чье-то лицо. Нависшие красные веки, бледноватая кожа, маленькие губы и нос с небольшой горбинкой. У отражения светлые брови, слегка вьющееся каре и измученное лицо. Это мое отражение? Что? Я удивленно распахиваю глаза, вспоминая, что на щеках не хватает полос. Да и вообще это не мое лицо. Меня бьет дикой трясучкой по всему телу, губы искривляются, а по щекам текут слезы. Я… Я вспоминаю… Мое отражение — это настоящая я. Горло рвет от дикого крика раненного зверя, мои связки лопаются, но после сразу же восстанавливаются. Я их всех помню, всех их. Улыбающихся, плачущих, возбужденных, вдохновленных, занятых, задумчивых, испуганных, агрессивных, уставших. Их лица выжжены у меня в сердце, заботливо закрытых створкой ребер, чтобы никто не тронул, не вырвал и не сломал. Как же, блять, больно! Мне страшно, страшно находиться в этом мире, страшно видеть незнакомых мне людей. Куда я попала? Где мой дом, моя семья, мои близкие? Я задыхаюсь, мне тяжело дышать. Что-то опрокидывает меня в воду, прекращая опалять жаром. Я сейчас умру, я сейчас умру, я сейчас умру… Сердце бьется так сильно… Оно сейчас все-таки разорвется? Голова крутится. Весь мир земной шар, вращающийся с бешенной скоростью. Мушки летают перед глазами. Дыши, сука, дыши. Сделай этот ебанный вдох. Страшно… а вдруг мне будет больно? Пожалуйста, не надо делать больно. Дыши, блять. Я все-таки вдыхаю. И еще раз, и еще. Я умею дышать! Умею… Голова откидывается, погружаясь в воду. Меня тянет ко дну. Меня тянет блевать. Я делаю вдох в воде, захлебываясь черным чаем с накипью. Дайте мне, кто-нибудь, кофе. Рывком сажусь посреди канализации, отхаркиваясь. Кофе не будет, не так ли? Тогда идите все нахуй! — Жалкое отродье, еще бы чуть-чуть… — рычит кто-то в стороне. Непроизвольно дергаюсь, отползая чуть назад. Значит, я тут не одна? Вглядываюсь в противоположную стену, вместо которой огромная клетка. Там темно, и веет жаром. Удушающим таким, отвратительным пеклом. А еще страшно. Не знаю, почему, но чертовски страшно. Вода вокруг хоть и мутная, но от клетки идут маленькие красные волны. И это до одури непонятно. Знаете, иногда сразу можно понять, к чему лучше не следует прикасаться. Эти красные волны — и есть то самое опасное нечто. — Огонь, — шепчу я, завороженно вглядываясь вглубь клетки. Оттуда видна оскаленная пасть. Широкая такая, с острыми клыками. И глаза, дикие и злые. Глаза, наполненные ненавистью. Я хочу опустить голову, потому что страшно — но отвести взгляд выше моих сил. У меня трясутся колени, в горле пересыхает. Пиздец. Это настоящий пиздец, товарищи. Меня неожиданно подгибает. Прямо вбивает в воду невидимой силой. Никто и никогда не мог такого сделать, ни разу. Я ни разу за свою жизнь (уже, видимо, две, но об этом я подумаю позже) ни перед кем не ощущала такого дичайшего страха, что просто от одного присутствия этого — меня пригибало к полу. Я падаю на колени, опираясь руками. И смотрю на свое отражение, нервно дыша. Я сейчас умру? Опять расклеилась. Мое отражение усмехается, взлохмачивает пушистые волосы и устало прикрывает глаза. Сколько раз тебе повторять? Ты должна бояться только того, что сидит у тебя в голове. Я из прошлого открывает свои глаза непонятного цвета и смотрит прямо тем самым взглядом. И он страшит меня еще больше, нежели огонь по ту сторону клетки. Та самая Я, у которой мечты, желания и вся жизнь превратились в пепел, вновь вытаскивает-поднимает-спасает меня из дерьма. Она — сильная, стойкая и упрямая. Она — воплощение меня. Смотрю я не на отражение. Я смотрю на себя же. Хмурюсь, вспоминая и до конца осознавая, кто же я есть на самом деле. Сквозь боль, страх и чужую силу медленно поднимаюсь, сжав зубы и нервно выдыхая. Мои выдохи превращаются в пули, и это уже привычно. Это правильно. И если меня вновь кидает в непонятный пиздец — я поплачу, конечно, но жить буду. Я попытаюсь. Ведь разочарование в собственных глазах — это то, чего я боюсь с детства. — Что я вижу? Кусок мешка с костями решил поиграть в Бога? — огонь в чужих глазах все прибавляется, а зрачок сужается. Лающий смех порывами бьется в красных волнах, выходя за пределы освоенной территории. — Богов не существует, — устало тру переносицу, делая два шага вперед. Глаза увеличиваются, а это значит, что оно тоже подошло ближе. — Слишком смелой стала? А недавно даже нормально дышать не могла. Все повторяла «Страшно-больно, страшно-больно, спасите-прошу-спасите», — оно смеется за клеткой. — Совсем не боишься, слабачка? Ты же видишь мои клыки, отродье. Вновь лающий смех бьет по ушам, будто неистовый ветер в самые морозные дни января. Проблема заключается только в том, что зиму я любила, а такой тембр голоса слышу впервые. С рычащими нотками, низким басом и растягиваемыми гласными. Мне все равно на оскорбления, которые говорит нечто с глазами, полными ненавистью. Таким доверять ни в коем случае нельзя. Такие топят в своей ненависти даже родных, винят каждую собаку в своих бедах и радуются страданиям других. Я молча подхожу к клетке, касаясь носком ботинка прутья. Когтистая лапа неожиданно появляется из черноты, пытаясь схватить ногу, но я играючи отвожу на два сантиметра подальше. Меня пробивает на смех. — Как можно бояться кого-то, чья свобода ограничивается клеткой даже не половиной этого зала? — я изгибаю бровь, аккуратно усаживаясь напротив. — Смеешься надо мной? — оскаляется оно, показывая наконец полностью свою морду. Большая лиса, значит. Девятихвостый демон-лис, не так ли? — Так вот, кто постоянно пытается прорваться сквозь печать, из-за чего у меня болит живот похлеще, чем во время месячных? — Кьюби дергает усом в непонимании. — Не знаешь, что это такое? А это естественный процесс высвобождения лишней крови из организма женщины. — Как ты смеешь? Вжикаю своей молнией на толстовке, разглядывая красные волны. Возможно ли, что эти бурлящие потоки — чакра Кьюби? Но если так, то мутная вода вокруг — моя чакра? Как запутанно… Все-таки да, была права. Не стоит касаться этой дряни. Откат, конечно, дикая штука. — У тебя настроение плохое, или ты всегда такой? — обращаю внимание на сконцентрированный сгусток ненависти. Ни в коем случае нельзя забывать, что это не просто какая-то псинка, а реальное существо, которое разрушало деревни еще задолго до моего появления. Вроде? — Похоже ли, что я, великий Кьюби-но-Йоко, буду приветлив с людьми? Согласна, сморозила глупость, но мне простительно. Не каждый день вспоминаешь, что ты вообще-то реально не из этого мира, а не простая деперсонализация, навязанная отношением окружающих людей. — В Конохе, согласна, отвратительные люди, но есть исключения из правил. Кстати, почему тебя заперли во мне и за что именно ты находишься в канализации? — Проваливай! — говорит мне великий демон, и я теряю сознание. *** Вновь оказаться в этой реальности с не теми людьми, не теми ценностями и не той моралью — это последнее, о чем я мечтала. Пустым взглядом смотрю на ледяную воду, которая окрасилась кровью из-за разбитой головы. Пульсирующая боль бьет по мозгам достаточно ощутимо. Чувствую себя контуженной. И в прямом, и в переносном смысле. О, я прекрасно знаю о том, что скоро у меня начнется паническая атака. Или что-то вроде истерики, срыва. Может депрессия. Пытаюсь вспомнить, что именно обычно приходит первым. Пока что мерным пластом в груди шелестит апатия. Мой злейший враг, и в то же время истинный герой со всеми вытекающими. Апатия — это как горький бальзам, которым щедро одаривают больное место. Но пахнет почему-то мятой и морозным январским утром. Апатия — холодец на праздничном столе, в котором внутри что-то от мяса, тех самых больных мест, а сверху прозрачное желе. Ты прекрасно видишь, что там внутри тебя происходит, но не чувствуешь. Ты не чувствуешь вообще ничего, понимаете? Отправная точка моей наконец-то целой личности можно считать ванну, наполненную ледяной кровью. Пиздец. Отвратительное начало. Опасно шатающееся тело перед зеркалом с капающей на затылке кровью — это я. Пора начинать новую игру, где к внешним проблемам прибавляется внутренний конфликт персонажа. Запомните, дети, самый отвратительный сюжетный поворот — это когда вместо главного героя вам неожиданно подсовывают заебавшегося попаданца. Эта игра заведомо ведет к провалу и кучи потраченных впустую денег. А выжить-то хочется… До отхаркивания собственных органов… До черных точек перед глазами… До смерти…