Лишняя

У старых сказок есть свойство иметь концовку. Не всегда логичную, чаще какую-то максимально отвратительную и разочаровывающую в своей жестокости. Потому что изначально сказки были привилегией для взрослых. Взять хотя бы сборник братьев Гримм. У старых сказок есть свойство иметь концовку. И обычно для героев там попросту нет места.

Наруто всего лишь двенадцать в этом мире. Лера умирает уже после совершеннолетия. Эти две жизни во мне тают и замерзают в какой-то сплав, выглядывающий то тут, то там. Он грозится поломать кости внутрь и порвать кожу насквозь. Я упрямо вскакиваю на ноги, клацаю зубами, сжимая челюсть, и несу на руках прах прошлой жизни. Мой старый день рождения был весной, и я отмечаю его как день скорби в календаре. Честно разрешаю сломаться только в марте. А пока живи, Наруто. Держись и скрепи свое обещание обетом молчания в отношении старых воспоминаний. Слышишь, Лера? Только попробуй вылезти наружу раньше срока. Я обещаю, что ты проживешь долгую и счастливую жизнь в этом мире повернутых на голову убийц. Я выкидываю черный чай, покупаю зеленый с жасмином и кофе. Рву на части свое писательство и сжигаю с помощью спички (зачем травить себе душу воспоминаниями о былом счастье?). Вешаю на стену крупное напоминание: "Прошлое должно оставаться прошлым!". На обратной стороне плаката пишу корявым русским "до дня скорби". На голове пульсирует незажившая рана, давит грубыми краями и обещает вновь разъехаться в стороны. Глупость какая эта ваша жизнь. Не любила я игры в воскрешение, перерождение и другое. Оставьте мертвых в покое, иначе разрушат реальность с самого фундамента. В тетради расписываю план тренировок и примерные пути развития. Я — оружие. Оружие — тело. Тело — я. Так что надо заточить его раньше беспросветнейшего пиздеца. — Мико, я отвратная хозяйка. Безответственная и глупая самоубийца во всех смыслах. Ты достоин лучшего, моя радость, — Мико бьет хвостом из стороны в сторону, пока я собираю его миску и игрушки в маленький пакетик. Кот сопротивляется, когда я подхватываю его на руки и выношу на улицу. Шумная ребятня из соседних домов бегает и поднимает вокруг себя клубы пыли. Успеваю выхватить маленькую девочку с веснушками на щеках, которая в недоумении вглядывается в странную куноичи. Она переводит взгляд на Мико. Узнавание мелькает на ее лице, сменяясь на страх. — Если вы из-за того, что я его кормила недавно, то прошу... — прежде чем она успевает поклониться, больно хватаю ее за плечо, тут же разжимая хватку. — Я пришла поблагодарить тебя, — низко кланяюсь ей. — Из-за дел я совершенно забыла о своем питомце. Мико не умер с голоду только благодаря тебе. Спасибо. Ха-ха-ха. И еще бесконечное множество раз ха-ха. С каких пор самобичевание называется делами, лгунья? — Не хотела бы ты забрать его себе? Он может и вредный, но замечательный котишка. — Правда? — у девочки загораются глаза такой неподдельной радостью и счастьем, что мне хочется закричать. Я тону в кошмарах и своих ошибках, пытаясь окончательно не погрузиться в болото. И тянуть за собой на погибель одно из любимых существ не собираюсь. В этой жизни я уже прихожу с понятиями об ответственности. И здесь она весила три кэгэ, любила точить когти о чужие руки и мурчать во сне в моих ногах. Девочка умиленно пищит. *** У Горо в съемной комнате из вещей ничего нет. Все осталось погребено под камнями, залитых кровью того, кого не смогли спасти. Мы оба винили себя, но в какой-то момент я неосознанно начала упрекать лишь его. Узумаки подобное хорошо различал. По этой причине мы после похорон не виделись. У Горо в съемной комнате из вещей ничего нет. У Горо в жизни из дорогого ничего не остается, кроме разбитой на осколки девочки, которая прицепилась как жвачка в какой-то момент жизни. Он эту разбитую девочку даже не выбирал. У Горо в съемной комнате так же пусто, как и в сердце. И я не последняя в списке виновных. Узумаки заходит такой убитый и потерянный, что увидев меня, сидящую на полу у двери, замирает на долгие две минуты. Потускневший малахит встречается с водной глубиной. Может ли вода точить малахит? — Проведаем Юку? Вдвоем. Горо зажмуривается, открывает глаза и снова зажмуривается. — Все-таки не мираж. *** Мы садимся вплотную, нога к ноге. Могила напротив до сих пор остается такой иррациональной и неправильной, что хочется раскрошить памятник в пыль, разметав по ветру. Забери этот камень в обмен на жизнь одного человека, Шинигами. И постучись в дверь девушки только для того, чтобы объявить о смерти нерадивой джинчурики. Но мои просьбы игнорируются уже не в первый раз. — Мы не виноваты, Горо. Мужчина дергается. — Мы не виноваты, Горо. Узумаки осоловело пялится на дрожащие руки. — Ты не виноват в ее смерти, Горо. — Мы не виноваты, — шепчет мужчина в неверии, а потом переводит взгляд на меня. — Ты не виновата, Наруто. Твердо, без запинки. — Я... Я... — но не может произнести в отношении самого себя. — Ты не виноват. И я... — Ты не виновата, Наруто, — Горо подхватывает. — Ты не виноват, Горо! — Ты не виновата, Наруто! Мы безудержно смеемся и рыдаем, продолжая по кругу повторять одни и те же фразы. Когда я, захлебываясь слюнями, окончательно срываюсь, Горо тянется приобнять. И сейчас сопротивления нет. Ей это уже не поможет. Но нам надо жить дальше. — Прости меня, Горо... Мертвые к мертвым. Живые к живым. *** Я превращаю свою жизнь в рутину, закручивая тренировки-расчеты-идеи-изучение-отработку в понятный только мне водоворот. Так мысли не успевают придавить своим весом. Так я не успеваю вновь попасть на кладбище в собственной голове. Сил поливать цветы на могилах попросту не остается. Но по ночам меня догоняют видения, обращаясь в зубастые кошмары. *** Во сне ко мне приходит Ласка. Зверь маленький, песчинка по сравнению с жуткими тиграми или львами. Но шерсть из смоли такая же пугающе черная, как пространство между полом и кроватью далеким-далеким детством. Чудовище передо мной пугает сильнее. Ласка приносит за собой смерть. Зверь смотрит прямо в душу глазами, которые горят кровью и болезнью. У Ласки в очах закручивается какой-то страшный узор, обещая затянуть в кошмар похуже. Передо мной мелькают трупы в древних поместьях, кровавые реки между половицами, и оглушающий крик ребенка рвет перепонку. Словно сердце вырвали из груди у бедного мальчишки. Ласка мелькает где-то на краю мира, одаривая старый клан несчастьями. Двое людей, мужчина и женщина, муж и жена, отец и мать, даже не сопротивляются, когда клинок из тьмы рубит их пополам. Бумажный веер на спинах рвется и трескается. Просыпаюсь я с оглушающим криком ребенка, потому что сердце у меня действительно почти вырвали. *** Я цежу чай такой горячий, что обжигает язык. Глаза ласки видятся в каждом темном углу, обещают очередные несчастья, смерти и муки. Неужели боги были действительно настолько глупы, отдавая людям проклятье вместо глазниц? Мне страшно смыкать веки, потому что тьма вновь неожиданно оживает. До рассвета остается пару часов. Я решаюсь дождаться первых лучей на освещенной кухне, чтобы заснуть с приходом солнца. Раньше рассвета появляется шиноби с посланием. Кошмар не рассеивается, остается красно-черным маревом с глазами ласки. Кошмар остается, а мне жутко. *** Мужчина напротив широкоплеч и массивен. Клоунада начинается с утра пораньше, а я уставшая и напуганная не способна поддерживать шутливое настроение. — Ты мне напоминаешь камень, Джирайя, — кривлю губы в улыбке фальшивой после представления. — Я Наруто Узумаки. Джирайя удивленно моргает, после захлебываясь в добродушном хохоте. — И почему же, Узумаки Наруто? Я лишь пожимаю плечами. Такое нельзя объяснить. *** Жара стоит невозможная, почти палящая, почти тяжелая. Я смотрю на бесконечную дорогу, плавящуюся вдалеке, растекающуюся как масло на сковороде. Впервые так плохо и душно, недосып разливает тяжелую жару в веках. Прекрасное далеко, не будь ко мне жестоко. Не будь ко мне жестоко, жестоко не будь. Мне случается выйти за пределы ненавистной деревни на двенадцатый год после рождения. И, на удивление, это приносит лишь разочарование, а не облегчение. — Сколько еще разочарования мне предстоит вынести? — вопрошаю у неба. — Что за пессимизм? Надо быть на позитиве! — Джирайя поправляет лямку рюкзака, что-то напевая под нос. Прекрасное далеко... — Я смотрю на вещи реально. Ничего более, — зеленое яблоко кислинкой жжет язык. — Почему нас отправили вместе? У Джирайи с лица сходит фальшивое веселье, открывая миру внимательный взгляд и проницательный ум. Он знает, что хорошего из меня ничего не выйдет. Оба мы с ним фальшивки. Образы бахвалящегося шалопая и грубой девочки с броней вместо кожи так сильно прикипели, что кажется этот налет ничего не отдерет от стенок трескающегося сосуда. — Четвертый Хокаге был моим учеником... А ты удивительно на него похожа, — на фальш не похоже, но... — Так себе причина брать с собой незнакомого генина на серьезную миссию, — громко хрущу яблоком, круто разворачиваясь и разрывая зрительный контакт. Не хочешь — не говори. Меньше знаешь — крепче спишь. И это я знаю не понаслышке, а по лопнувшим капиллярам после красно-черного марева с глазами ласки. — Чего?! Ты сомневаешься в великом жабьем Саннине?! Вот возьму себе нового генина, которого обучу крутым дзюцу! Сама потом прибежишь с извинениями! Бери, думаю я. Бери, хочется крикнуть мне. Потому что ты, черт тебя дери, знаешь, что ничего хорошего из меня не выйдет! ...не будь ко мне жестоко. *** Ровно в полдень мы наконец доходим до города, где вывески игорных домов, распивочных и борделей образуют визуальный шум. Этот калейдоскоп раздражает все сильнее, пока перед глазами не появляется красивая девушка. — Так, Наруто! — Джирайя неожиданно ободряется, роняя ключ между моих мокрых ладоней. — Поднимайся наверх и займись очищением чакры, а я пойду собирать материалы для книги! Красавица подмигивает Джирайе, и взрослого мужика буквально ведет. — Порнушку что ли пишешь? — Это великие произведения о любви, балда! — с серьезным лицом проговаривает Джирайя. Впервые со дня чертового экзамена на чунина я искренне смеюсь, немного нервно, совершенно недолго, да, но смеюсь. Саннин недовольно что-то ворчит, расслабленно уходя под ручку с девушкой. — Она еще вчера тебе годилась в дочери, извращенец! — Обижаешь, Наруто! Я великий извращенец! *** Когда я открываю дверь, то красно-черное марево с глазами ласки рассеивается. Приходит что-то хуже кошмара, струпьями собирается в силуэт живого мертвеца. Потому что выглядеть так люди не могут. Не мо-гут смотреть так холодно и горько, не мо-гут глазами резать наживо и гордо молчать. Не мо-гут. Но дьявол напротив с глазами ласки может, полосы на лице у него вертикальные режут кожу красивого лица (на моем старом были горизонтальные). Может и жизнь у него такая же неправильная, ненастоящая, словно гендзюцу, потому что нет опоры. Нет горизонта, делящего жизнь на небо и землю, лишь вертикаль, режущая пространство вот так глупо и бессмысленно. Так холодно и горько. Душа вверх тормашками. Бьется запально и стонет. — Слушай, эта девчонка точно Девятихвостый? — а позади дьявола человек-акула, самебито. Неужели боги были действительно настолько глупы, даруя дьяволу демоническую акулу в помощники? На плащах у дьявола с акулой плывут кровавые облака, обещающие не плакать после смерти их жертв. Обещая максимум скрыть изуродованные трупы от посторонних глаз. Я не хочу быть очередным облаком на плащах дьявола и акулы из-за клейма, которое не выбирала. Моя свобода дует из окна, призывно забирается под толстовку, и мыслями я далеко-далеко. Уже разворачиваюсь, но меня грубо перехватывают поперек талии, вытягивая за порог комнаты. — Шустрая какая. Этой точно ногу сначала отрежем, — я испуганно замираю в чужих руках. А потом вижу Саске. Злого, разъяренного мальчишку, в ладони которого тысячи молний щебечут о ненависти. Саске ощеривается, в шарингане бешено вращаются две запятые, являя миру очередное проклятье. Земля привычно делает оборот вокруг солнца. Круг ненависти вновь обновляется, рождая миру братскую бойню. Итачи кидает меня на пол, ловя тысячи молний за хвост. Те гаснут, не успев показать и капли силы. Рука ломается с характерным хрустом, а я рвусь в сторону кричащего от боли Саске, по пути складывая печать теневого клонирования. Надо мной нависает тень палача, но я не обращаю внимания. Увы, чакра вмиг исчезает. — Мой самехада пожирает чакру, — довольно скалится акула и удобнее перехватывает замотанный в бинты меч. Я замираю на месте, осознавая, что ничего не могу сделать. — Вам нужен Девятихвостый? Я пойду с вами, если Саске больше не пострадает, — предатель оборачивается ко мне. — Это договор. Итачи гордо молчит, пока самебито смеется. — У тебя разумная подруга, маленький братец, — говорит Учиха-старший. Я сглатываю, покорно подхожу к синему чудищу и протягиваю руку, чтобы лишиться последних крох чакры. Но Джирайя видимо решает, что договор слишком честен по отношению к детям, являясь с девушкой на плече. Большая жаба вмиг вырастает между мной и акулой, заставляя последнего отпрыгнуть к Итачи. — Они пришли за Девятихвостым, — нервно говорю я, оборачиваясь к беловолосому. Джирайя недовольно цокает, кладет бессознательную девушку к стене и встает спереди меня как вторая стена защиты. — Какие из вас мужчины? Мало того, что захватили девушку в гендзюцу, так еще пытаетесь похитить Наруто в неравном бою? Ну уж нет. — Не надо! Он мой... — хрипит Саске. Итачи плевать на боль младшего. Он без оглядки впечатывает Саске в стену, избивая. Так не должно быть между братьями! Не должно! Ярость вскипает как по волшебству, доставая до гортани. — Только и можешь, что избивать неспособных к отпору? Ты ублюдок! — я почти подбегаю к двоим Учиха, когда стены превращаются в розовое нечто. Джирайя говорит про желудок жабы, обещая сварить в желудочном соке нукенинов. Те убегают, оставляя после себя черный огонь. Воистину, только такой свет в конце туннеля и спасает мерзавцев. Я подхватываю Саске на руки, пока Джирайя использует одну из сильнейших техник для запечатывания огня. Родное фуиндзюцу. — Он без сознания, — хриплым голосом шепчу я, аккуратно укладывая голову мальчика себе на плечо. Вместо оглушающего крика ребенка слышу лишь тишину. — Мы должны вытащить его из гендзюцу! — умоляюще смотрю на Джирайю, готовая расплакаться в эту же секунду. Мужчина тяжко вздыхает, отрицательно качая головой. Не может... — Я позабочусь о нем, Наруто, — заверяет появившийся Гай. — А вы найдете лучшего медика, Цунаде-сама. Я киваю. — У меня есть вопросы, Джирайя. Очень много вопросов.