Поделимся секретами?

Карамацу поправляет белые скрипучие перчатки, разминает пальцы и глубоко вдыхает, закрыв глаза. Сейчас он начнёт то, что так долго ждал. Нужно унять дрожь в пальцах и откинуть все ненужные мысли. Ичимацу, видимо, не знает, как больно вырывать зубы без специального укола, поэтому ему даже немного жалко парня. Что ж, будет сюрпризом, Карамацу от своего не отступится. Ичимацу напрягает слух, так как с запрокинутой головой он видит только серый потолок, и не смеет пошевелиться. Вдруг атмосфера стала слишком серьёзной. Если раньше Карамацу вносил ноту дурачества, то сейчас от него исходит только холодное спокойствие и уверенность. Будто разгорячённый криками Ичимацу воздух выкачали и вдули новый, такой, что вдыхать страшно. Надо успокоиться. Карамацу поможет. Его поведение почти не изменилось, он просто немного странный. Запер в подвале и чистит ему зубы, связал верёвкой, всего лишь. С кем не бывает… Верёвка давит на шею. Слышится выдох и лёгкий скрип: скальпель, пока его берут с железного столика, скользит по поверхности и издаёт неприятный звук. На подбородок крепкой хваткой ложится липкая резина и раздвигает челюсти до упора. Карамацу нависает над парнем и смотрит только на зубы, сведя брови сильнее, чем обычно. Плечи Ичимацу дёргаются, когда скальпель касается внутренней стороны нижней десны и делает надрез. — Тише, терпи, — не отводя взгляд, мягко успокаивает Карамацу. Его голос совсем не вяжется с выражением лица, — скоро привыкнешь. Ичимацу вжимается в стул и терпит, как было сказано. Ничего, это действительно не так больно, бывало и хуже, когда, например, по неаккуратности он умудрился сломать палец на ноге. Упавшая на ступню коробка с запчастями раздробила кость и оставила большие синяки на соседних пальцах. Просто рот Ичимацу ещё не кромсали, вот и непривычно. Терпимо. Аккуратный вдох, аккуратный выдох. Да, всё-таки хорошо, что колоть ничего не стал. Иголки Ичимацу очень как не любит. Ичимацу потихоньку привыкает к тонкой боли, сосредоточенной в основании правого клыка. Шея уже затекает — он надеется, что скоро это кончится. Хватка на челюсти тоже поднадоедает. Как только Ичимацу об думает, она сжимается сильнее. — Я должен тебя предупредить, потому что эта часть одна из самых неприятных. Но ты же большой мальчик, поэтому рассчитываю на тебя. — Говорит Карамацу, прижимаясь губами к мокрой чёлке и вдыхая чужой запах. Дешёвый шампунь почти выветрился, оставляя в основном запах пота и железной стружки. Ичимацу зажмуривается и старается дышать ровно. Страх налетел на него с новой силой, заставляя тело дрожать, а кровь отходит от конечностей, направляя горячую жидкость в центр нервной системы и кружа её там с бешеной скоростью. Карамацу промокает ваткой сочащуюся из отделённой от зуба десны кровь и захватывает щипцами заострённую кость. Потихоньку он начинает раскачивать клык, выпуская ещё больше крови и боли, от которой Ичимацу начинает непроизвольно мычать. Слёзы подступают к глазам и без промедления выливаются наружу, капая на холодный пол с разгорячённого лица. Брови ломаются, глаза закрываются, потому что свет вдруг стал таким неприятным, совсем лишним в этой ситуации. Мозгу, перенапряжённому одной только болью, совсем не нужны дополнительные каналы восприятия. Сейчас хочется только кричать и увернуться от чужих рук, которые совершают движения всё свободнее и свободнее, расшатывая зуб и раздражая десну. Ичимацу чувствует, как корень ходит из стороны в сторону, не желая вылезать наружу. Рот заливает кровью, хоть Карамацу как-то умудряется прижимать ватку к скоро образующейся лунке. Через целую вечность зуб, наконец, выходит, и рука свободно вылетает из чужого рта, челюсть освобождают. Карамацу смотрит на первый из тридцати двух трофеев и не может сдержать улыбки. Он тоже вспотел, сердце его бешено колотится. Это было чрезвычайно неудобно, вырывать зуб из второго ряда, когда за тенью от соседних клыков ничего не видно, но он справился и сейчас переводит восторженный взгляд на Ичимацу. Он заметно дрожит и пытается пошевелить головой, что у него плохо выходит. На шее уже отпечатался красный след от верёвки. Парень закашливается, не успевая сглатывать кровь, что и так уже стекает из уголков его рта, смешиваясь со слюной. Карамацу вдруг подскакивает, кладёт щипцы с зубом на столик и хватает вату, чтобы прижать её к переливающейся на свету лунке. — Прости, мой дорогой, прости, замечтался, — улыбается Карамацу, пока второй рукой гладит мокрый висок и оглядывает чужое лицо. Еле держащиеся открытыми глаза, залитые мутной усталостью и всё ещё блестящие от боли, фокусируются на нём. Когда мужчина убирает руку, рот слабо двигается: — Не надо больше… — шуршащим голосом просит Ичимацу, не пытаясь сдерживать очередной поток липких слёз. Ему уже хватило. — Это всего лишь первый зуб… Ты справишься, я верю, — мужчина потихоньку расцеловывает мокрое лицо, начиная со лба. Он касается губами страдальчески сведённых бровей, слипшихся ресниц и красных щёк, гладит раздражённую кожу вокруг верёвки на шее. — Мне тоже трудно это делать, но мы должны вместе постараться. Помнишь, пациент и врач, они партнёры, да? — Карамацу с надеждой смотрит на своего судьбоносного пациента, и тот, смутно соображая, но слыша добрый и успокаивающий голос, кивает ему. Сердце врача снова трепещет — наконец-то кто-то, кто его понимает. В сердцах он берёт Ичимацу за щёки и целует, пачкая свои губы чужой кровью, размазывая её ещё сильнее. Мацуно от неожиданности немного приходит в себя и удивлённо мычит, но деться никуда не может. Да и зачем, по сравнению с тем, что было несколько минут назад, это лучшее, что с ним может случиться. Конечно, не считая возвращения домой и избавления от боли, которая до сих пор сверлит место, где был зуб. Отстраняясь и уверенно улыбаясь, Карамацу говорит: — Сейчас нам нужно работать в темпе, поэтому мне нельзя будет отвлекаться, чтобы успокоить тебя. Ичимацу как будто кинули в ледяные волны, и он дёрнулся. — Не надо, не надо, не надо, — словно мантру повторяет парень, хрипя. Опять боль, от которой бросает то в жар, то в холод, конечности сводит и хочется сорвать горло от рвущегося наружу, душащего крика. Самое худшее то, что он связан и не может двигаться, чтобы отвлечься хоть на что-то; что не может высвободить эмоции в крике, потому что ему не дадут чужие руки. Боль замыкается в теле, не находя выхода, и будто по спирали обрушивается на него снова и снова. Карамацу вздыхает и молча берётся за скальпель. Он понимает, как это неприятно, но работу нужно довести до конца. Это тяжёлая плата за дальнейшее счастье. Сегодня Ичимацу сможет осчастливить множество людей, по крайней мере, Карамацу на это очень надеется. Не зря же он начал с того, чтобы помочь ему. Со вторым зубом дела пошли быстрее, потому что Карамацу приноровился к условиям работы, уже точно знал, как можно аккуратнее отделить десну так, чтобы было меньше крови, с какой силой начинать расшатывать зуб и сколько ваты прикладывать, чтобы хватило сразу на весь поток. На третьем зубе он уже улыбался. На четвёртом по комнате начала разноситься весёлая мелодия. К концу первого ряда дело дошло до автоматизма, и Карамацу в основном думал о том, как лучше будет испытать на Ичимацу новое лекарство. Для самого парня это время не прошло так же быстро и легко, как для Карамацу. Он плавал в эфире из недомогания и скулил, когда очередной зуб покидал челюсть, а рот заливался новым, гранатового цвета водопадом. Глаза закатились и покраснели от напряжения и солёных фонтанов, что лили, не прекращая. Наверное, у него обезвоживание. Как Ичимацу вообще до сих пор остался в сознании? Вся нижняя челюсть рябит и немеет, наверное, это к лучшему. К слову, рук и ног он тоже уже не чувствует. Все его чувства сосредоточены в челюсти и голове, куда поступают истеричные сигналы о новом месте раздражения. Как он устал, так хочется спать, но невыносимая боль держит его на грани. — Ичимацу, мы закончили с первым рядом. Уже чувствуешь лёгкость и радость новой жизни? — шутит Карамацу, пропуская пальцы через чужую чёлку. — Ты держался молодцом. — Он кладёт руки ему на плечи и немного сжимает, встряхивая. — Спишь? На дёргания Ичимацу мычит что-то в ответ и пытается поймать взглядом Карамацу. Где он, голос же так близко. Чужие руки на нём, такие тёплые, ясные, твёрдые. Ичимацу моргает один раз, два, темнота перед глазами окрашивается в серый, розовый и чёрный, приобретает чёткость и, наконец-то, становятся различимыми чертами мужчины. Чёлка у Карамацу выбилась, тёмные пряди свисают с лица и почти касаются Ичимацу, а рот измазан чем-то грязным. Когда он успел испачкаться… Губы Карамацу растягиваются в улыбке, и парень вспоминает, что тот его целовал. Когда это было… Кажется, что так давно. Перед тем, как предложил ему кофе? Или ещё тогда, в кафе. Да, они мило разговаривали, обсуждали работу. И тогда Карамацу притянул его к себе и И вырвал первый зуб. Вгрызся в рот щипцами, располосовал скальпелем и улыбался, боже, как же он красиво улыбался. Ичимацу не может больше плакать, поэтому сухо всхлипывает, смотря прямо на своего «спасителя». Карамацу только продолжает улыбаться и трётся щекой о чужую. Он садится на Ичимацу, придвигает столик, с которого сыпется вата, а в эмалированной мисочке лежат все зубы, которые он пока успел выдернуть, окровавленные корни поблёскивают в свете лампы. — Мне так будет удобнее работать с верхним рядом. — Оправдывает свои действия Карамацу, щёлкая щипцами и легонько краснея. Ичимацу уже всё равно, что с ним могут сделать. Единственное, что для него сейчас имеет значение, это горячее тело, что прижимается так близко. Он чувствует, как мужчина дышит, как ему спокойно, и это становится лазейкой, в которую ускользает разум Ичимацу. Подальше от боли, подальше от сумасшествия. Туда, где тепло, мягко, и нет намёка ни на один цвет. В забытие.