Criminal

Спустя два дня. СИЗО

— Ты ничего рассказать не хочешь? Вчера при обыске у тебя нашли дохуя денег. Какой опер зарабатывает столько?! И украшение краденное… Егор, рассказывай как есть, — рассказывал Сергей в допросной. Опять. Но хоть какое-то разнообразие для Егора. Он сидел вполне спокойно, хотя понимал, какой пиздец на самом деле начался. Теперь хрен отмажешься. Хотя, большинство его мыслей были о другом. — Как Катя? — проигнорировав вопрос, спросил он, подняв голову на друга. Наконец перестал сверлить пол взглядом и стучать пальцами по столу. Глупая привычка Кати, которая передалась и Егору. Но Сергей молчал, что вызывало злость у Булаткина. — Что с Катей? — резко спросил парень, сжимая кулаки от злости. Только бы ничего не случилось, это же он будет виноват. — Она в больнице… — тихо ответил брюнет. Долго не знал, что сказать, но под требовательным и злым взглядом Егора сдался и сказал правду. — С угрозой прерывания беременности, два дня назад положили туда. Может поедешь к ней? Я устрою это, что-то придумаю. — Блять, нахрена ты ей всё рассказывал?! И так вся на нервах, нельзя ничего ей говорить, — злился Егор и зарылся пальцами в волосы, опираясь локтями на стол, а потом тяжело выдохнул и даже чуть рассмеялся, закидывая голову назад. — Серьёзно? Поехать к ней? — Булаткин отрицательно покачал головой и продолжил с тем же нервным смешком. — Как? Прихожу такой, «красавец-мужчына», и говорю ей: «Катюх, ты это, ну, не переживай, меня просто немного отпиздили сокамерники. Но ты не волнуйся, выздоравливай, а я отсижу двадцать лет и вернусь», — смеялся он, указав пальцем на свое лицо, с синяками и ссадинами, руки не лучше, сбиты до крови. — Ну хотя бы позвони, она переживает. Не нужно было вообще в драку лезть, не сидел бы в карцере и не врал всем. — А я что, виноват, что половину своих сокамерников лично ловил? Как сказали мою фамилию, они и поняли, кто я такой. Да и если я позвоню, она захочет приехать, а меня ни на свидание не выпустят, ни я не покажусь в таком виде. У неё истерика начнется, как только увидит. О дальнейшем просто молчу. Так будет легче, если отвыкать уже сейчас начнет. Может, обидится и забудет. Ну не хочу я, чтобы она мучилась, думала обо мне. Пусть лучше поболит раз, чем долгие годы, — грустно сказал Егор. За драку его перевели в карцер, там уйма времени, чтобы подумать. И он поймал себя на мысли, что шансы выйти на свободу ничтожны, если вообще есть, а фактически обрекать любимую девушку на сплошную грусть и тоску… Нет, не вариант. Пусть лучше побесится и отпустит, воспитает их ребенка. Хоть как и хотелось снова увидеть её, обнять, поцеловать, прижать к себе и сказать, что всё будет хорошо, нельзя. — Думаешь, что от твоего игнора ей легче станет? Если любит, то не «поболит и перестанет», а мне кажется, она тебя на самом деле любит. Пусть ты и думаешь, что делаешь ей легче, но на самом деле, просто добиваешь, — посоветовал Сергей, а Егор только тяжело вздохнул. Всё слишком запутано и больно. — Я могу ещё что-то сделать? — Да. Навести её, пожалуйста, узнай, что и как. Купи картофель по-французски, торт с черносливом, она любит, ну и фруктов, овощей, йогуртов. У врача спросишь, нужны ли какие-то лекарства. В моем кабинете в ящичке стола премия завалялась, возьми деньги оттуда, — попросил Егор. Блять, сейчас он должен не здесь сидеть, а держать любимую девушку за руку, кормить и следить, чтобы отдыхала. А она одна там, чтобы сохранить жизнь их ребенка, хоть и незапланированного, но очень желанного, ещё и наверняка думает о том, как вытащить Булаткина. — Опережу твой вопрос. Если что, говори как этот СИЗОшник, я просто не хочу её видеть.

Больница

      В тот вечер Катя уже испугалась, что пришел конец. Боль была настолько сильной, что не давала даже пошевелиться. Даже была в некоторой степени рада, что отключилась. Ибо чувствовать это — жутко. Очнулась только ночью, в больничной палате. И от врача ожидала услышать что угодно, кроме заветного: «Вы беременны». Как и многих девушек, Гурскую эта фраза застала врасплох, заставила плакать, только от счастья. Она даже не верила, что это всё же случится. Как ни крути, отказывалась от обследований, чтобы не знать горькую правду, а так как за год активной интимной жизни ничего не произошло, уже похоронила мечты о счастливой и большой семье. Вот и материальные мечты и слова. Только соврала об этом Егору, как узнала, что врать не придется.       Она не успокаивалась даже здесь, все время что-то искала, читала, говорила с адвокатами и даже нашла того, кто взялся за дело. И к чёрту то, что очень дорого, главное — чтобы Егор вышел на свободу. С больницы пока не рекомендовали выходить, потому что есть угроза выкидыша. И Гурская не хотела так рисковать, может решить некоторые вопросы здесь. А раз её суженый не хочет видеться, то пусть не общается, и с ребёнком потом тоже. Сама справится, но не бросит его в такой ситуации одного. Как бы не вел себя, она не может без него. Никак. Может, Яна права и действительно что-то на мозги подействовало. — Я знаю. Поверьте мне, прекрасно знаю, но вас слушать не собираюсь. Это моё решение, я подпишу все бумаги, но ребёнка оставлю, — уже второй раз девушка спорила с доктором. Тот настаивал на своём и в какой-то степени даже прав, но Катя не могла вот так вот, наконец получив шанс стать мамой, избавиться от этого ребёнка. — Ко мне пришли, пожалуйста, оставьте нас. Я всё сказала, — Гурская оборвала врача на полуслове, даже приходу Сергея обрадовалась. — Ты по поручению Егора здесь? — сразу же спросила она. Определенно так, ведь вряд ли он сам бы пришёл. — Я тебе тут фрукты принёс, овощи, торт, картофель. В общем, разберёшься, — рассказывал он, положив пакет с едой рядом с кроватью девушки. — И это всё? — разочарованно спросила Катя, когда выложила всё содержимое из пакета. Она искала хотя бы записку от Егора, пару чёртовых слов, но ничего нет. — Почему он не позвонил? Почему не написал? И не впаривай, мол, запрещено, я знаю, что это не так, — злилась девушка. Благо, хоть соседка по палате куда-то вышла и можно было нормально поговорить. — Я поняла. Он передал тебе что-то? — оживилась девушка.       Да, чёрт возьми, она ждала весточки от Егора. Думала о нём каждую секунду и места себе не находила, потому что не знала, что и как с ним. Или ему уже стало похер и на неё, и на ребёнка? Странно получается: от любви до безразличия один шаг. Он знает, что она здесь, сомнений уже не осталось, ибо только Булаткин знал, что именно она любит, а в этом пакете только любимое. Или это счастье от отцовства было игрой? Хотя нет, бред. Он был искренним с ней, всегда, ложь в этих голубых глазах распознать могла сразу. Но это безразличие с его стороны стреляло в самую душу, причём очень больно. Катя всё время замерзала, без его рук, без его губ, но сейчас хватило бы одного взгляда, родной улыбки, чтобы снова согреться, набраться сил и пойти бороться дальше. Всё выглядит, будто уважаемый Егор Николаевич занят спасением мира от голода и глобального потепления, поэтому не может снизойти и уделить пару минут своего драгоценного времени беременной девушке. Разве это любовь? Разве будут так издеваться над чувствами любимых людей? — Кать, он просил передать, что не хочет тебя видеть. Не переживай, Егор в порядке, но не хочет с тобой общаться, — серьёзно ответил парень. Катя смотрела на него, без слов требуя объяснений, почему её Егор так ведет себя. Какого вообще чёрта? Слов просто не было. Ему явно не хватает хорошего нагоняя, чтобы вставить мозги на место. Была бы Катя рядом, услышала эту фразу в лицо от самого Булаткина, начался бы уже грандиозный скандал. Потому что нет причин, абсолютно никаких причин вдруг резко заносить её в черный список своей жизни. За любовь разве. За неё нужно извиняться? Или как? — Так пусть в глаза мне это скажет! Сам скажет, а не передаёт. Я не понимаю этих выходок, серьёзно, объясни, что творится. Нет у него времени позвонить? Написать? Блять, я не могу залезть в его голову и наконец вставить мозги на место, чтобы не клинило! Мне тоже сложно и я хочу просто его увидеть, услышать. А если «прошла любовь, сгнили помидоры», то пусть скажет мне это в лицо. Но хватит уже ножи мне в спину швырять своими посредниками, — кричала девушка. — Подгоняй машину к выходу, мы едем в СИЗО, и я не уйду оттуда, пока этот упрямый баран не выйдет поговорить, — психовала Катя и резко вскочила с кровати, быстрым шагом направляясь к выходу, но уже в коридоре снова боль и потеря сознания. Всё же, врач не шутил, когда говорил, что вставать можно при крайней необходимости, и то, идти очень аккуратно и медленно.

За три дня до суда. Офис адвоката

— Екатерина Андреевна, я закончил искать улики, изучать дело в целом. Теперь остаётся только ждать суда, — монотонно рассказывал адвокат. Это всего лишь очередное дело для него, и вся жизнь для неё.       Катя превратилась в какой-то ходячий труп, или тело без души. Глаза все время красные от слёз, недостаток сна и питания. Она не могла делать абсолютно ничего, только думала о том, как сейчас Егор. Было до такой степени плохо и тошно, что хотелось кричать от боли, что она иногда делала. Например, в пробке, когда на его машине ехала в СИЗО, опять. В салоне автомобиля витал такой родной запах, секрет которого она все же раскрыла. Девушка по привычке хозяина черного гелика держала только одну руку на руле. Он любил вторую класть на ее колено, или пить ею кофе, а она просто взяла эту привычку себе. Кстати, они так и не виделись. Он не выходил на свидания и не принимал посылки, которые она таскала каждый день, или через день. Даже когда Гурская психовала и врывалась в разгар общения блондина с адвокатом, Булаткин молча просил увести его обратно в камеру, не сказав ни слова Кате. Что она чувствовала в этот момент? Боль, обиду, унижение. Хотелось кричать, чтобы просто взглянул, взял за руку, но когда она решалась заговорить, его уже и след простыл.

— Егор, — довольно протянула шатенка, заходя в кабинет парня. В руках его любимый кофе и пряники по рецепту Марины Петровны. А Егор больше удивился её виду: шапка, сапоги без каблука, шарф. Ну наконец-то дождался послушания, а то всё время «я в шапке как гном», «я низкая без каблуков», «я как капуста в шарфе». Ей будто похер на то, что может заболеть или упасть на гололеде. Упрямица просто. — У тебя же есть подслушка, правда? — с улыбкой спросила она, когда сняла верхнюю одежду и села парню на колени. Любимая привычка, Егор сразу же обнял её за талию, как всегда, правда когда услышал последнюю фразу, начал смеяться. — Так вот в чем собака порылась, — смеялся Егор. Вот в чем причина её идеальности. — Ты не сотрудник полиции, секретных операций не проведешь. Зачем подслушка? — даже интересно стало, что в этот раз она придумала. — У меня завтра сессия начинается, первый экзамен, а я не готова, забыла просто, — спокойно ответила она, а у Егора глаза на лоб полезли. Такое впечатление, будто говорит, что сдачу в магазине забыла забрать, а не о сессии. — Но я всё придумала. Я тяну билет, говорю тебе, а ты мне этот билет диктуешь. Вот и всё. Правда круто? — довольно спросила она, явно радовалась своему гениальному плану. — Круто, только я помочь ничем не могу. Иди готовься, радость моя, — улыбнулся он и чмокнул её в щеку. Расслабилась девушка, что тут сказать. Всегда же есть Егор, который запросто может «порешать», вот и пора напрячься самой. Нет, если завалит экзамен, то порешает опять, но пусть хотя бы постарается, а то на пары ходит когда есть настроение, учить всё тоже не нужно. — Спасибо за кофе и пряники, мне пора работать, — Булаткин спокойно вернулся к компьютеру, явно обломав девушку с её планом. — Между прочим, Булаткин, это ты виноват, что я не подготовилась, — проворчала она, надув губки. Егор даже заинтересовался, в чем провинился, но виду не подал. — После Нового года в Нью-Йорке нужно отойти от этого, потом зима такая классная. Ну сам понимаешь, снежки, санки, снеговики, ну не до учёбы точно. В архиве я у тебя убралась ещё. Ну, а после наших ночей я думала только о тебе, — мурлыкала девушка на ухо блондину последний аргумент, но тот даже бровью не повел, спокойно рылся в компьютере. — И за тобой я ухаживала, когда болел. Ночами не спала, рядом с тобой сидела, переживала, а ты даже помочь мне не можешь… — Если бы не ты, я бы и не заболел. Кто меня потащил на горку у озера, ибо «Егор, нигде такой больше нет»? У кого детство в заднице заиграло? Проверять, замерзла ли вода в озере камешком — глупо, как минимум. Причем первый должен был съехать я, потому что «любимый, проверь, нет ли там сугробов, я же не выползу оттуда», — он специально говорил писклявым голосом фразы Кати, за что сразу же получал локтём в ребро. — Ну я же не знала, что ты такой кабанчик, и под тобой треснет лед, — задумчиво сказала Катя, а заметив удивленное и даже шокированное лицо парня, решила применить запрещенный прием, как он сам говорил. — Ну Егорушка, ну любимый, ну помоги мне. Ты же у меня самый красивый, самый умный, самый сексуальный, добрый, внимательный, отзывчивый, смелый, романтичный, надежный, и вообще, самый-самый. Самый лучший друг, самый злейший враг, самый страстный любовник и самый крутой полицейский. Ну Голубоглазик, помоги, — мурлыкала она между поцелуями в шею и лицо парня. Тут он не смог устоять, да и любой бы не смог.

— Ну и? Что? — с надеждой спросила Катя. Эти секунды ожидания ответа адвоката были безумно долгими. Казалось, она перестала дышать на это время. Будто приговора ожидает, хотя, в какой-то степени так и есть. Если адвокат ничего не нашёл, то двадцать лет тюрьмы, вот и всё.

— Я тебя обожаю! Я сдала! — радостно визжала Катя, запрыгнув на руки Егору, который ждал у машины с распостёртыми объятиями и только смеялся с ее реакции. — И кстати, правильно говорить «имэджин», а не «имагинэ», это так, для общего развития, — засмеялась девушка. В целом, он хорошо справился со своей ролью, но на этом слове она чуть не засмеялась на всю аудиторию. — Ой-ой, какие мы умные. Пошли тогда Уголовный кодекс учить, для общего развития, — предложил Егор, когда опустил девушку на землю. — Не-а, погнали лучше в Мак. За true English burgers, — с улыбкой сказала она и развернулась, чтобы сесть в машину, она была в паре шагов, но чуть не упала на гололеде, благо, Егор поймал. — Бургеры American, дурёха, раз на то пошло, — угарал Булаткин, когда Катя уже стояла на ногах, а не чуть не на шпагате из-за скользкой дороги. — Не умничай, англичанин, блин. Нашёлся мне умник, который слово на уровне школьника не может прочитать, — ворчала она, и всё же села в машину, но Булаткин так и оставался стоять на месте. В итоге, через пару секунд она вернулась к нему. — Ну поехали, Егор, я голодная, — но он оставался стоять, тогда Катя решила за спину толкать его в машину. Безрезультатно. Будто не человек, а гора стоит, чёрт возьми. — Ладно, извини, пошли в машину, — после этого он засмеялся и с довольным лицом пошёл за руль. И кто играет на нервах? Они ехали в тишине и покое недолго, нашлась тема для подкола. — В зал пора, Гурская, ты даже бутылку открыть не можешь, — угарал он, открыв бутылку с минералкой, которую Катя мучила минут пять уже. — Слон и моська, блин. — What is моська? — с умным лицом спросила она, даже забыла про открытую бутылку воды в руках, и то, что они сейчас поворачивать будут, вот и салон оказался в воде, как и сама шатенка. Егор уже кипел от злости, новый салон же, а Катя натягивала шубу себе на лицо, прячась от парня. — I am sorry. Very sorry. Please, не злись, мой sexy frau. This was случайно. Сорян, — гнев сменился на милость и дикий смех. Выпускница университета. Филолог английского языка, блин. — Так ся стало, I'm not виновата, — жалостливо сказала она и поцеловала Егора в шею, он всё же за рулем. Вот только эти поцелуи сносили крышу больше всех остальных. — Так, всё, не надо коверкать языки. С тебя что англичанка, что украинка, скажу прямо, не очень. Лучше сиди тихо и выглядывай свою английскую бургерную, — смеялся он с её знания языков. Умеет перевести тему. — Я тебя люблю, — тихо сказала Катя, расслабленно сидя в кресле и держа Егора за руку. Повернула только голову к нему, тепло улыбаясь, а в пробке вообще задремала. Конечно, всю ночь благодарила за аппаратуру, которую он нагло забрал с работы, потом экзамен ещё. Булаткин лишь проверил, не замерзла ли девушка, прикоснувшись губами к её носу. Теплый. Значит, можно купить бургеров домой и идти спать. Какой бы вредной Катя не была, иногда легкомысленной, Егор точно знал, что не хочет другой. Да и не всегда она такая, может быть строгой, злой, серьезной. Такая разная, но такая родная и любимая.

— Нет шансов. Извините, но это дело никак не выиграть. Я бессилен. Мне жаль, — с сожалением сказал адвокат. А у Кати от этих слов весь мир рухнул. Её мир будет сидеть за решеткой долгие годы, чёрт возьми. — Нет, вы найдёте эти шансы. Я плачу вам столько, что вы обязаны выиграть это дело. Через три дня мой парень должен сидеть со мной дома, есть свои любимые блюда, обнимать и говорить, как назовет нашего ребёнка! Услышали?! Я заплачу ещё, но вы сделаете так, что он вернется ко мне! — злилась шатенка. Самое страшное — она бессильна, как адвокат. Никто ничем не может помочь, а её любимый человек сидит за решеткой. Даже не хочет её видеть. Не слышать его подколов, остаться совсем одной, со временем выветрить его запах из квартиры, забыть тёплый взгляд голубых глаз? Нет, не сможет. Не готова. — Лучше упакуйте эти блюда, чтобы отправить в тюрьму. Я ничем не смогу помочь. До свидания, Екатерина Андреевна, — холодно попрощался адвокат, и девушка вышла из кабинета, оставив за собой шлейф духов Шанель, но больше запаха разочарования и боли.       Обессиленно спустилась по стене, тихо рыдая, закрываясь от всего мира. Ей так не хватает его объятий, его сильных рук, которые действительно могли защитить и успокоить. А теперь одна, совсем одна. Хотя нет, с его малышом внутри, который и не дает долго плакать, очередной приступ тошноты заставляет надолго засесть в туалете. Гурская на ватных ногах поплелась в машину и только в двухчасовой пробке её посетила гениальная мысль. Признаться во всех преступлениях самой. Взять его вину на себя. Как беременной, ей дадут срок поменьше, или полегче. Нужно это хорошенько обдумать, время пока есть. Нет права сдаваться, ни за что.