Убийство в моей комнате

      Вы когда-нибудь задумывались о том, как же всё-таки странно то, что мы никогда не помним, как засыпаем? Этот момент всегда выскальзывает из памяти, как песок сквозь пальцы. Закрывая глаза, мы никогда не увидим тот таинственный момент, когда мы уже не являемся самими собой: тело словно неживое, оно обмякает и теряет всякое осязание, заменяется мыслью, а всё вокруг растворяется в густом тумане и искажается по зову мысли.       Во снах наше «я» исчезает, мы заменяемся нашими идеальными аналогами, будто считаем себя недостойными прекраснейших грёз. Зато точно ощущаем себя в кошмарах. Кошмары больше напоминают реальность: рассыпчатые звуки, странные запахи, твёрдая земля под ногами, настоящий холод и жар. Они слишком сильно похожи на жизнь даже тогда, когда воображение заходится в абсурде, мы так же боимся, убегаем, прячемся, выживаем. Разум не ощущает разницы, вкушая такое реальное чувство, как страх. Именно поэтому в кошмарах живём именно мы. Витать в мечтах, летать через континенты, научиться всем видам искусств способен кто-то другой, кто-то придуманный, а вот бояться, страдать, жить можем только мы. Как несправедливо.       И всё же природа наградила человека даром помнить не менее завораживающий момент. Мы помним, как просыпаемся. И Гэвин тоже помнил. Помнил, как проснулся посреди спальни, укутанный в тяжёлое тёплое одеяло, противно прилипшую к его телу влажную простынь, как его мокрое от пота лицо обожгло леденящим холодом из окна. Левое веко дёрнулось от плывущего в ветряном потоке тюля, что краешком глаза напоминал извивающегося в ритуальном танце невиданного зверя. Грудь напряжённо вздымалась и под давящей тишиной тяжело опускалась, воздух терзал холодом горло, каждый вздох сопровождался глубоким хрипом.       Рид закрыл окно и умчался в ванную, судорожно лохматя и без того взъерошенные волосы и протирая глаза. Холодная до болезненного сведения мышц вода ударила в лицо, отвердевшие бледные руки очерчивали круги под глазами, хлестали щёки. Гэвин осторожно ощупывал лицо, оно онемело от холода и ощущалось совершенно чужим. Он встал перед зеркалом в коридоре, откинул плотную шторку над ним. Открытый вид озадачил: бледный изрядно похудевший лик, на котором кривыми линиями обрисовывались небольшие шрамы, подушечки пальцев пересчитали бледные гладкие дорожки, что наверняка мало видны другим, но так заметны для их носителя, фиолетовые к уголкам мешки под глазами так противно смещались под прикосновениями, словно кожа здесь давно уже мертва, выражая внутренне состояние её носителя. Но самым ужасным было то, как он смотрел: с жалким выражением полного испуга, переходящего в волнение, тревогу, а затем и в отвращение.       Гэвин зашторил зеркало и ухнулся на тумбу, та недовольно проскрипела, принимая тяжелое тело. Нос уткнулся в плотную ткань шторы, она неприятно скоблила наощупь и отдавала затхлым запахом пыли. Пальцы сжались на гладких краях лакированной тумбы, он повёл плечами, всё тело кололо в напряжении, мышцы дрожали, кожа покрылась жилками от вздувшихся вен. Столько энергии, и всё только для того, чтобы ни за что не смыкать глаз. Закрывать глаза страшно. В каждой тени, в каждом слабо освящённом углу, тёмном изгибе шершавой ткани виднелись обрывки воспоминаний. Что же произойдёт при полной темноте, когда веки оградят взор от света? Что же сможет осветить, развеять жестокие игры разума? Закрывать глаза невыносимо, в этот момент взгляд обращается прямо в душу, в непроглядную тьму, где нет ни единого лучика света. В ней-то разум сможет разгуляться.       На часах пять утра. Бывает, проснёшься в три часа ночи: вокруг тишь да гладь прозрачного воздуха, и двигаться начинаешь тише и аккуратней, только бы не потревожить, не перебить собственное дыхание. Тишина глубокая, вязкая, в ней прекрасно слышится биение сердца, то, как воздух протекает внутри, наполняя лёгкие и уползая обратно. Три часа – самое удачное время, чтобы прислушаться к себе, постоять на балконе с тлеющей сигаретой в руках и горьким дымом в горле и покопаться в ворохе пепла ушедших дней. Но на часах пять утра. Это пора холодного пота, дрожи на кончиках пальцев, бешеного темпа возбуждённого сердца. Сколько лет Рида мучают кошмары? Он даже и не вспомнит. После долгих месяцев под руководством лечащего врача они отступили…. Ненадолго. Несколько дней назад Гэвин снова встретился со своими душевными шрамами… Почему-то он никогда не сомневался, что вечные ночные муки вернутся.       Всегда они настигают его в один и тот же час, и Гэвин встречает знакомые ярко-зелёные цифры как старого друга. Слепящий циферблат знаменует окончание душевный терзаний, страданий от нахлынувших воспоминаний, поэтому при виде его налитая свинцом грудь освобождается, расправляясь в глубоком дыхании.       Рид поплёлся на кухню, мельком щёлкнув выключатель в коридоре. Жёлтый свет потеснил синеватые сумерки комнаты. Он поднял глаза на широкий круглый как солнечный диск светильник, его свет был тёплым на вид, но на деле вовсе не грел, руки сжали дрожащие плечи и потёрли мраморную кожу, через зубы прерывисто потянуло воздух, внутри до дрожи зябко. Гэвин пытался забыться в тактильных ощущениях, смахнуть пелену с сознания, наконец проснуться от назойливой иллюзии, но между пальцев так и резали тонкие тёмные волосы, как старые швейные нити, а перед взором представали серые, словно слепые глаза, что сверлили своей безэмоциональностью и равнодушием. Он пошатнулся и чуть не упал, облокотившись на столешницу, всё лицо горело, Гэвин судорожно закрыл его, шрамы налились фантомной болью, в темноте закрытых глаз он вновь увидел вспышки осколков, снова пронизала боль.       Рука потянулась к пачке таблеток, он вытряхнул пилюлю себе на ладонь: небольшая пластиковая капсула блеснула слабым светом от окна. Гэвин неуверенно освободил от крепкой хватки стакан, подошёл к окну и облокотился на подоконник, вдохнув прохладу, короткие волосы лениво потрепал ветер и разлёгся на плече, постепенно засыпая, на улицу осторожно вступили первые лучи рассвета, дома облило игривым жёлтым цветом. Он отошёл и через несколько минут вновь прильнул к пейзажу, зажимая в руке блокнот и письменные принадлежности в зубах. Карандаш метался по чистой белой глади, разбрасывая повсюду незамысловатые штрихи и линии, которые незаметно превращались в тихую сонную улицу. В голове ещё пульсировали кровоточащей раной пугающие воспоминания, Гэвин встряхнулся, пытаясь сбросить накопившуюся тревогу, и косо посмотрел на поджидающую своего часа таблетку. Горло сжалось, на языке выступила горечь. Назло лежащей таблетке он расчерчивал странными узорами страницу за страницей. В последний раз взор упал на раскрытый разворот, в душу уставились серые глаза, сердце билось быстрее с каждой секундой, с особенно глубоким стуком до эха в висках блокнот закрылся, разбрасывая пылинки в воздухе.       После короткого душа и горячего утреннего кофе, Рид спешно покинул квартиру. Вибрация от закрытой двери пошатнула воду в стакане и качнула оставленную в тарелке маленькую белую пилюлю.       Твёрдая рука невероятно быстро набрала нужный номер квартиры, высокая фигура выпрямилась и завела руки назад в ожидании, на другом конце не ответили, должно быть, человек ещё спит, всё же пока ещё восемь часов утра. Через несколько минут диод сверкнул жёлтым, набирая нужный телефонный номер, снова никто не ответил. Перед глазами отобразилась карта, на которой мигающей точкой обозначилось местонахождения телефона. Ричарду неожиданно приходит в голову, что его дальнейшие действия детектив вряд ли оценит. Последний раз взглянув в окно пустой квартиры, будто спрашивая разрешения, Ричард сел в подошедшее такси и, слегка сомневаясь, приказал отвести его туда, где обозначался на карте телефон детектива.       Андроид вышел из машины, его пиджак обдул разгулявшийся прохладный ветер, диод на виске подмигнул жёлтому такси, оплатив поездку. На месте оказался внушительных размеров спортивный центр, возле которого чередой выстраивались автомобили, только вход был свободен, видимо, большинство обеспеченных горожан пользовались услугами именно этого центра. Огромная коробка здания расположилась аккурат в центре города близь индустриального района, чтобы офисным работникам легче было добираться до него, но количество припаркованных машин это не уменьшило. Ричард также пробил кампанию Cyberforce через интернет, как оказалось, спортивный центр имеет множество филиалов по всей стране и отличается у пользователей положительными отзывами, что свидетельствуют о качественном обслуживании, хорошем состоянии всего спортивного инвентаря, она также получила множество наград на форумах за нововведения в спортивной индустрии, использовав новейшие технологии и сделав возможным тренировки практически любого вида доступными в одном здании. Гэвин Рид зарегистрирован в этом центр через акцию, поддерживаемую кампанией: часть абонемента оплачивается начальством и самим спортивным центром, выгодно двум сторонам, кампании, что получает больше клиентов, работодателю, что повышает работоспособность своих сотрудников за счёт улучшения их здоровья посредством тренировок. Здесь же Ричард наткнулся на полученную Cyberforce поддержку от правительства за поддержания населения в отличной форме. На тириумном насосе стало как-то… Легче? Ричард облегчённо вздохнул от осознания того, что Гэвин занимается довольно травмоопасным видом досуга не в душном зале, не понять где, а в квалифицированном безопасном центре.       Внутри царил рабочий гам, люди рядами проползали в коридоры и лифты, пробегая по сосудам необъятного здания. Внутри оно ещё больше впечатляло своими размерами. Ричард оглянулся: на глаза попалась висящая вывеска, такая же, как и снаружи, ранее он пропустил её, не считая важной деталью, но сейчас она утыкалась прямо в лицо, уже грех не прочитать. На вдохновляющем посетителей прямо со входа плакате мерились силами андроид и человек, соревнуясь в армрестлинге, картинка медленно двигалась, постепенно изменяясь на следующий кадр: человек с большим усилием побеждает и в возбуждении вскидывает руки, кричит победный клич, на экране всплывает надпись «Cyberforce. Сильнее машины». Теперь у Ричарда абсолютно нет сомнений, почему люди выбирают именно этот спортивный клуб.       Ричард провёл рукой по гладкой кубической стойке, за которой приветствовала гостей и возилась с электронными документами стройная девушка в скромной форме с геометрическим рисунком. Пальцы пробежали по отполированной поверхности, в которой чётко отражалось вышестоящее: потолок двадцать метров над головой, навес с растениями, тянущимися зарослями к приходящим, широкое сияющее утренним солнцем окно. Стол казался маленьким порталом, позволяющим дотянуться до недоступных высот. В отражении Ричард также увидел себя и мельком огладил представший силуэт, прикоснуться к самому себе так волнительно, несмотря на то, что это лишь отражение. Уголки губ невольно приподнялись от мысли о том, что возможно так, снизу-вверх, Гэвин и видит своего напарника, довольно неловко, учитывая с насколько каменным, холодным лицом он взирает на детектива, вкупе с разницей в росте и силах положение превращается в эмоциональное давление. Андроид попытался улыбнуться, но лицо будто сковало, пластик тихо затрещал в глубине, единственное, что он смог из себя выдавить – тревожный оскал, напоминающий предупредительный жест хищных подвидов, как оповестила его система: для расположения к себе людей не годится. В голову ударило, Ричард качнулся, потеряв равновесие, внутрь хлынул холод, высветилась ошибка. Дыхание сбилось, своеобразная улыбка искривилась ещё больше, серо-голубые глаза приобрели оттенок колкой боли. Приказывающий поторопиться ледяной шёпот перешёл в беспокойное обращение сотрудницы центра: – С Вами всё в порядке, могу ли я чем-нибудь помочь? – Девушка в волнении поправила чёлку и пригладила её за ухо, на виске показалось искрящееся золотое колечко. – Нет, – Ричард изо всех сил попытался сделать доброжелательное выражение лица, даже попытался улыбнуться глазами, но мимика больше напоминала лицо пациента во время операции без наркоза, чем адекватное расположение к себе, – в смысле, да, то есть, – глаз дёрнулся, от него пошла мелкая рябь искусственной кожи, он тряхнул головой, стряхивая ошибки, – мне нужно пройти к Гэвину Риду. Я ведь могу это сделать? Девушка встрепенулась и слегка скривилась, пытаясь сдержать доброжелательную улыбку, со стороны действие напоминало сходку паралитиков: – К сожалению, я не могу сказать, где он находится и когда освободится, на это имя зарегистрирован безлимитный абонемент. Кем Вы ему приходитесь? Заметив реакцию собеседницы, Ричард расслабился, приняв запрограммированное выражение, девушка снова попыталась выдавить из себя улыбку и сглотнула, теперь перед ней предстало холодное давление машинного лика, она уже в сотый раз помолилась за душу Гэвина Рида, что, должно быть, частенько встречается с подобными метаморфозами: – Я его коллега. – Он оправил воротник, потянув его наверх, когда казалось, уже выше некуда, если бы андроиды умели потеть, то по лбу Ричарда уже бы прошлась испарина от неловкости. – Я бы могла оставить ему сообщение от Вашего имени, когда он вернётся, либо, – Она тактично сделала паузу на слове, – Вы можете лично его подождать на диване рядом. – Девушка указала на чёрные кожаные диваны, стоящие вдоль всей комнаты ожидания. – Нет, – Ричард постукивал по столу от нетерпения, с каждой секундой ожидания его протыкала очередная ошибка, – мне нужно предупредить его о временных лимитах, я пройду, если Вы не против. Краешком глаза парень заметил, как молодая женщина долго возится с пропуском, металлические ножки никак не хотели пропускать даму, преграждая путь. – Сожалею, уважаемый, но для этого Вам понадобиться пропуск, как погляжу, у Вас его не имеется… – Ричард оттолкнулся от стойки и направился к проходу, – Куда Вы?! – Я ненадолго, спасибо за помощь. – Не оборачиваясь ответил RK900, осторожно повернув руку женщины и открыв злополучный проход, как оказалось, дама прикладывала пропуск неверной стороной. Сразу после одобрительного писка открытых дверей Ричард проскользнул вперёд под встревоженные крики работницы.       Мигающая точка на трёхмерной карте перед глазами завела Ричарда немного глубже в здание, в помещение раздевалки, где наверняка лежала одежда детектива. Он не решился в неё заходить, не почувствовав нужды, вместо этого принялся осматривать помещение. Ричард ещё по пути сюда ломал голову и изнемогал от любопытства, чем детектив Рид может заниматься в подобном заведении, по его телосложению было заметно, что на тело Гэвин тратит много времени, возможно, приседая со штангой, от одной только мысли почему-то выворачивало, всё же у этого вида спорта удручающая статистика травм. Боксирует в зале с соперником? Эта мысль тоже не внушала спокойствия, на Ричарда обрушилась фантомная боль от сконструированных ударов боксёра, которые напарник, возможно, получает ежедневно. С такой же уверенностью можно предположить, что детектив потеет на кардиотренажёрах, по типу велотренажёров или беговых дорожек, но от одной только мысли, что потрёпанное постоянным употреблением кофе и сигарет, регулярным недосыпом, поражённое хроническими заболеваниями сердце загоняют в бешеном темпе, тириумный насос сжало, система оповестила о перегрузке без видимой причины.       До чего же было одновременно неожиданно и так логично увидеть, что раздевалка принадлежала крытому бассейну. У детектива широкая грудная клетка и сильные руки, что свидетельствует о пристрастии именно к этому виду спорта, а хронические заболевания сердечно-сосудистой системы просто кричат о нужде плавания. Ричард подошёл к белой минималистского дизайна двери, вступив ногой в небольшую лужицу пахнущей хлоркой воды, перед носом отливала красным предупреждающая надпись «Вход только в специализированной для плавания одежде». Он толкнул дверь.       Тело схватила зыбкая прохлада, хлорированный воздух застрял на рецепторах, смешавшись с влажными запахами, пульсировали эхом людские разговоры. Ровный скользкий пол под ногами встретился со сверкающей лазурью водной гладью, из которой торчало несколько разноцветных бусинок, словно головки булавок посреди плотной ткани, - головы пловцов. Ричард прошёлся взглядом вдоль разноцветных швов на поверхности воды, что вздрагивали от любого сильного всплеска. Среди лиц, стянутых очками и прозрачной маской влаги, не узнавался его человек. Он пошёл вдоль, вглядываясь в жидкое синеватое зеркало, что так смешно искажало фигуру рябью, всматривался во встречных людей. – Что за бред, какой андроид?! – Пробурчал голос позади, искривлённый эхом. Тренер озарил вниманием помещение бассейна, выискивая нарушителя порядка. Прямо впереди, словно ожидая, когда наконец схватят, бесцеремонно расхаживался высокий силуэт, сплошь покрытый обилием одежды. Он взглянул ниже, проехавшись взглядом по глади чёрных джинсов: – В ботинках … – Устало протянул недовольство тренер и ринулся за наглецом. За стартовыми тумбами выглядывала интересная установка – имитирующая речное течение дорожка, бурный поток стрелой прорывала человеческая фигура, выплёскивая прозрачные бусинки стремительными движениями. Позади прорывался другой человек, явно недовольный слишком вычурным и наглым видом андроида.       На ботинок хлестнула прозрачная вспышка, из бурлящего потока вырвался пловец, мощно ухватившись за поручни и решительно вытолкнув тело на белоснежный холодный берег. Тёмно-синий покров слегка отливал серебряным и плотно прилегал к каскадам напряжённых мышц, зеркальный ручей прополз вниз по руслу меж лопаток вдоль подтянутой спины. Ричард заворожённо наблюдал за сходившими жемчужинами отражённого света, что очерчивали знакомые края и изгибы, мужчина повернулся боком, мельком стряхнув с себя капли, снял запотевшие очки, продирая побелевшие мешковатые веки, и заправил под шапочку поблёскивающую от влаги тёмную прядку. – Доброе утро, детектив Рид. – Шагнув навстречу, поприветствовал своего человека Ричард. Он узнал своего напарника намного раньше новейшей программы распознавания лиц, так, по чутью. Всё-таки сильную энергетику такой чрезвычайно незаурядной личности как Гэвин трудно не заметить. Гэвин оттянул гладкую резиновую ткань, парой ударов в висок вытолкнув воду из уха, и поёрзал на месте, вглядываясь в окружение со слегка недовольным прищуром, как неожиданно пробуждённый от сладкого сна ленивый котяра. После повторного оклика, как и подобает котам, Рид чуть не свалился обратно в воду, будто увидел позади ужасающий огурец. – Ты что здесь делаешь, жестянка? – Голос ухнул вниз вместе с выпавшим из груди сердцем. – Вас не было дома, и Вы не отвечали на звонки, поэтому я решил прийти к Вам сам. – С каждым сказанным Ричардом словом бровь Гэвина поднималась всё выше и выше, от абсурдности ситуации он поперхнулся водой, что мгновенно осела хлоркой в носоглотке, отчего в лёгких заскребло, словно шершавая губка по облупившейся тарелке.       Неизвестный окликнул двоих, погорланив в свисток. Ричард обернулся: несколько позади стоял мужчина в красной футболке, опёршись на одну ногу и прищурившись из-под приподнятого козырька кепки: – Парень, а ты не в курсе, что на территории бассейна нельзя находиться в неспециализированной одежде? Сейчас же покинь помещение, либо мне придётся тебя сопроводить. Ричард медленно повернул голову, тщательно перебирая всеми бионическими позвонками, потупившись на человека, от такого взгляда внутри мужчины всё перевернулось и принялось играть друг с другом в салки. – Запугивание на него не подействует, Пол, он ничего не боится. – Выправившись в полный рост до хрустящего смыкания лопаток, разрезал напряжение Рид. – Даже штрафов? – В ответ тактично кивнули. Пол сглотнул от внушающего ужас одним лишь взглядом андроида и скривился в неуверенной улыбке, переключившись локальной шуточкой к Гэвину: – Прямо как ты, да? Рид звонко рассмеялся, эхо загоготало, пробегаясь по стенам бассейна, лохматя водную гриву, и подмигнул тренеру, приземлившись локтем на плечо андроида. Пол кивнул кепкой и удалился, напоследок с жалостью посмотрев на белоснежный пол, который разрезали острой чернотой матовые туфли.       Гэвин приминался на каждый шаг, слегка теряя равновесие на мокром и гладком полу, отчего Ричард постоянно ломано выстреливал клешнями, пытаясь поймать детектива, дабы то смачно не плюхнулся на ледяной пол, но его тело возвращалось в исходное положения, а руки андроида неестественно твердели в суставах, напоминая кукольные. На мокрых, сжатых тёмной тканью плечах качалось махровое полотенце, роняя с грустно опущенных концов редкие капли, детектив как всегда завёл о чём-то своём, совсем несуразном, то и дело одёргивая край полотенца, что каким-то образом постоянно неудобно сдвигалось, и накручивал очки для плавания на указательном пальце. Ричард скруглил глаза и вывернул анализ на полную: подобное нерациональное использование вещей всегда удивляло чётко выверенную систему мышления робота, он заворожённо наблюдал за размашистыми оборотами резиновых дуг, что, наращивая темп, растягивались в форме полупрозрачного круга. – Зачем припёрся? Я, конечно, слышал от Хэнка, что вы довольно навязчивые, но в воскресное утро?! В бассейне?! – Он остановился на секунду, погнув брови, сминая лоб в мимических морщинках, – Вот сейчас серьёзно? Ровная челюсть слегка приоткрылась, Ричард словно всерьёз задумался, потом плавно кивнул, распробовав мысль. – Вчера Вы мне не дали подробных указаний на сегодняшний день, без Вашего приказа я мало что могу сделать. – Точно помню, как мы решили сегодня пойти в тот ночной клуб за информацией, – Рид вытер стекавшую ровной струйкой с носа воду и искосился на напарника, – вот только он так и называется, потому что ночью работает. Прищур детектива работал, как точечный выстрел дробью, прорывая пелену чувства собственного достоинства, дырявя уверенность как дешёвый медицинский бинт. Но Ричард держался, отражая свинцовые удары, видимо, насквозь адамантиевой грудью. – Куратор призывает поторопиться с расследованием, к тому же, – слова перекатывались с языка в такт выверенному машинному шагу, – дело не терпит промедления, за прошедшие сутки только под нашим расследованием находятся пять дел об убийствах. – Детективы пожгли друг друга прищуром и одновременно отвели взгляд, закатив глаза почти за горизонт сознания до боли в глазницах и быстрого порхания ресниц. Тихо причмокнув губами, парень чётко обдумывал дальнейшие действия: – Можете дать распоряжение на повторный анализ улик в архиве… – Могу дать распоряжение пойти сам знаешь куда… – С явным раздражением огрызнулся Гэвин, его всегда бесили зубодробительные андроидские выделки из ряда: «дайте распоряжение», «благодарю за сотрудничество», «извините, я подчиняюсь только лейтенанту Андерсосну». Ричард естественно приоткрыл аккуратные, на вид совсем мягкие и тёплые губы, ни за что не поверишь, что на самом деле жёсткий и холодный пластик, легко причмокнул перед наиглупейшим вопросом, Рид тут же заткнул его коротким зрительным уколом, которого было достаточно, чтобы розоватые лепестки вновь приложились друг к другу. «В пешее порнографическое любого направления, что ж вы никак не запомните!» - яростно забурлило в голове Рида, как только он увидел это полное сомнений и щенячьей неуверенности выражение. Тяжёлый, несколько раздражённый вздох перешёл в слова: – В архиве сейчас вряд ли что найдёшь, – Гэвин лениво потянулся, глубоко зевнув, – тем более, отрабатывать версии лучше вдвоём. Веки снова открылись от приятной пелены потягивания, настолько приятного, что глаза улыбались, жмурясь, выдавая огромное наслаждение от самого обычного, естественного действия. Второй раз сфокусировавшись, Гэвин отпрял от Ричарда, будто впервые его увидел, и обескураженно взглянул так, если бы андроид сейчас стоял в клоунском наряде. – Ты что, в этом собрался идти за информатором сегодня?! – Он развёл руками и хлопнул по бёдрам, фраза вместе с влажным шлепком, как мокрая тряпка о пол, разлетелся эхом по холодным стенам, утонув в бассейне. Ричард тряхнул головой, смешно качнув прядкой, и тщательно осмотрел свой внешний вид: чёрно-белый пиджак, тёмные джинсы и туфли – стандартная форма. Две пары серых глаз отзеркалили друг друга, отражая искреннее недоумение. Напарникам явно не хватает взаимопонимания, но вот состояния друг друга они просчитывают с невообразимой точностью. – Да с таким нарядом тебя так же легко вычислит даже слепой, как тот пацан из бюро. Хоть глаза на лоб натягивай – слепишь своим идеально ровным пиджаком прямиком из «Киберлайф», может, ещё на лбу напишешь, что работаешь детективом. – На секунду отвернулся, усмехнувшись, – Ты ещё шрифтом Брайля добавь, чтобы уж точно все смогли удостовериться. – Обратиться в «Киберлайф» с просьбой предоставить подходящий комплект одежды? Рид сморщился, будто ему попалась плохая семечка, и вылил раздражение в игру с очками, раскручивая их на пальце быстрее: – Ты думаешь задроты из «Киберлал» знают, как выглядят люди? – Он громко протянул букву о, – Их напрямую попросили сделать андроидов похожими на людей, так они сразу облажались, от человеческого у вас только название. Какое им там до одежды… Гэвин отвернулся, мельком взглянув на Ричарда почти с жалостью, словно говоря: «ох, не повезло тебе, бедный-бедный Ричард», от которого парень нелепо пошатнулся, легко прикоснувшись ладонью к груди. Он продолжил винить работников кампании: – Они и сами не похожи на людей, не из мира сего… – Гэвин слегка закатил глаза, пытаясь отвлечься от настоящего и погрузиться в воспоминания, на расслабленном лице скользнула улыбка, брызнувшая смешком, – Нахуй их, раз уж припёрся – пойдёшь со мной, сам задумывал прошвырнуться по магазинам. Ричард повернул голову, его веки плавно сдвинулись, потянув за собой густые тёмные брови, лицо приобрело лёгкую пелену сомнения: – Считаете, что выполните работу по “очеловечиванию”, – он ущипнул воздух двумя пальцами обеих рук, – лучше, чем «Киберлайф»? – А ты сомневаешься, ведро с болтами? Ричард прищурился сильнее, ясно дав понять, что кандидатура Гэвина, как представителя рода человеческого, не вызывала доверия. Широкий кулак пихнул в плечо наглого андроида, тот отшатнулся, улыбнувшись глазами, под громогласные угрозы с перерывом на смущённый смех.       Рыжие ободки очков наматывали круг за кругом на выпрямившимся солдатиком пальце, они казались уже ровным желтоватым кольцом и пестрили в быстром движении, прямо как колечко на виске андроида. Палец крутил своеобразный хула-хуп, ускоряя обороты, и эластичное кольцо тихонько зашагало вверх по фалангам. Любая вибрация, будь то смех от неуместной шутки, слабая дрожь от холодного влажного воздуха, очередное неловкое движение, переходила в дребезжащий оранжевым цветом маленький обруч, вкладывалась в его обволакивающие шаги, побуждая их быть всё шире и шире. Серые глаза жадно сфокусировались на кругляшке, что распустился цветочком почти на самом кончике пальцев, система давно просчитала его скорый полёт, указав бледными линиями возможную траекторию дальнейшего движения. Гэвин как обычно завёлся по пустяку, наматывая оборот за оборотом совсем неважную тему, совсем как бедные очки, не замечая ничего вокруг, вокруг своего пальца в том числе. Буквально мгновение, и солнечный вертолёт устремился вверх, так желанно колыхая воздух, издав перед стартом хлёсткий шлепок. Он не сразу заметил пропажу, так и оставшись с торчащим указательным пальцем и потупившийся на него физиономией, хоть синий экран смерти на лицо натягивай, было чётко видно, как жест постепенно превращался из небольшого подвиса в «погодите секундочку». Очки смачно плюхнулись, вытолкнув из воды большую каплю, ловко пойманную широко в открытые серые глаза, искажённое рябью оранжевое пятнышко медленно пошло ко дну, и муха-тоже-вертолёт теперь плыла.       Напарники подошли к краю бассейна, наблюдая, как туманное облачко рассеивалось в синеве. Ричард с упоением разглядывал причудливо искажённого “утопленника” и то, как кратковременная смута понемногу утихала. Гэвин разочарованно скорчился, мельком обратившись к Ричарду, но увёл глаза, когда встретился с вопросительным взглядом. Он выпрямился, скрестив руки на груди, как всегда делал на месте преступления, сосредоточенно оценивая ситуацию. Обычно, когда встречаются дела об утопленниках, тело вытягивают со дна, но Рид, видимо, решил оставить всё как есть, похоронив их по морскому обычаю: – Их уже не спасти, – произнёс он с наигранной тоской и серьёзностью, была бы сигарета – он бы закурил, рассуждая о несправедливости жизни, – купим в спортивном новые. Ричард обескураженно пронаблюдал за тем, как его напарник грустно поплёлся к выходу. Они встретились взглядом, в механических зрачках чётко читался немой вопрос. – Не волнуйся, они служили мне верой и правдой, память о них не утихнет в моём сердце. – Кулак с глухим стуком приложился к груди в глупой клятве. Уже порядком обсохшая, стоящая торчком прядка заманчиво тряхнулось в сторону, приглашая пойти следом, андроид стоял как недобитый в доску гвоздь, поглядывая то в глубину бассейна, то обратно на детектива. – Почему Вы просто их не выловите? Вопрос сам напрашивался, ничего не выступало помехой героическому спасению несчастных очков. Оно от силы бы заняло минуты три, деньги явно не стоят такого смехотворного времени, поэтому решение детектива было загадкой для расчётливого искусственного ума. Гэвин снова подошёл к краю, нырнув взоров в плоскую глубину бассейна, на дне грустно лежали брошенные очки: – Ну, аквалангисты сегодня отдыхают, будет неловко срывать их с заслуженного отдыха. – Попытался в шутку он, уворачиваясь от ответа. Этот человек не перестаёт удивлять, даже в самых бытовых ситуациях, повседневных действиях он выдаёт самые непредсказуемые решения и действия. От поведения детектива в разум андроида хлынули вопросы, волнами накрывая здравомыслие. Почему? Зачем? Для чего? Кто бы мог подумать, что ответ будет так очевиден. На хмурые глаза прилегли тучные брови, а в зрачке мелькнула молния интереса, Ричард дёрнул кончиком носа, будто недоверчиво принюхивался к собственным мыслям: – Вы боитесь? Гэвин замер, вытаращив глаза, словно его то час ударило током, со рта слетело запоздалое гулкое «нет». И думать не нужно, молния угодила прямо в яблочко. – Никогда бы не подумал, что взрослый мужчина в самом расцвете сил, о котором все отзываются как о бесстрашном человеке, что занимается такой опасной для жизни работой… – Ты ошибаешься, консерва! – Шикнул Рид, намертво схватившись за ребристый край, и на пробу погрузил ноги, на секунду помедлив, рассматривая искривлённые вибрацией воды отражение. Он неуверенно покачался на пятой точке, перехватываясь за спасительный берег, сверля взглядом дно, что иллюзорно так близко, протяни руку – и вот уже достал до холодной гладкой поверхности: – Какая здесь глубина? – Два с половиной. – Ответил Ричард, усаживаясь рядом с детективом. Гэвин буквально растворился в воде, уставившись в ребристую лазурную поверхность. В его окаменевшем выражении отчётливо можно было прочитать значение глубины и тягучий страх, тянущий склизкие руки из пучины подсознания, воняющих животным ужасом. Ричард захотел положить ладонь на плечо, вывести напарника из совершенно ненужных мыслей, но лишь перебрал пальцы и вновь опёрся на холодный пол. – В помещении бассейна присутствует персонал, он не даст Вам утонуть… – Он неуверенно посмотрел на Гэвина, пытаясь угадать реакцию. – Я не боюсь утону… – Рид поморщился, оглядываясь вокруг,- Кому нужно смотреть за мужиком, это же не ребёнок, что отрыгнуть без помощи не может. Кому я вообще нужен? – Он помялся на месте, обдумывая слова, – Слышал, люди тонут бесшумно… Вдруг у меня ногу прихватит прямо под водой? Так и всплывёт моё тело наверх, а всем будет похуй. – Вы явно преувеличиваете, неужели всё так плохо? – Ты не знаешь жителей Детройта. Если кто-нибудь здесь и утонет, то все просто будут плавать в другой части, а самые ярые похуисты начнут невзначай оплывать труп. – Гэвин глухо и немного грустно рассмеялся, откашлявшись в конце. Смотреть на такого детектива, что вечно жгучего и колкого на язык, уверенного в любом своём решении, знающего себе цену и готовый за неё побороться, а сейчас едва собирался силами, было невозможно. Смотреть, как он неуверенно баламутит ногами прохладную воду, как не унимается мелкая дрожь тела, переходящая тревогой по воде, что вовсе не от холода. – Но ведь рядом есть я? Глаза напротив прищурились в сомнении. – Могу снять пиджак, чтобы быстрее среагировать. – Ричард привстал, срывая с себя чёрно-белую форму, обнажая покрытую тёмной матовой тканью грудь. Гэвин тут же погрузился в воду, плотно ухватившись за край, и пытаясь жестами остановить безумного робота. «Ещё бы переоделся в красный купальник и выбежал спасателем Малибу» – это сумбурная мысль по какой-то неизвестной причине превратилась в весьма горячую, тёплое чувство разлилось внутри, растекаясь из живота сильным контрастом по сравнению с холодом вокруг. Стало бы по-настоящему жарко, только реальность с дрожью кастаньет ровных зубов и жидкой пустотой под ногами не давала фантазиям перейти черту. – Почти три метра… – Гэвин недоверчиво оглядел подступающую к шее воду и тут же отвернулся, стараясь не смотреть себе под ноги, как если бы под ним находилась бесконечная пропасть, а он – капля слюны, брошенная в глубь этого колодца. – Верно, – пытаясь успокоить проговаривал Ричард, – пододвиньтесь слегка левее и они будут прямо под Вами, нужно задержать дыхание… – Нет, буду дышать под водой, а ещё замру, будто мне кол засунули в задницу, чтобы наверняка! – Дрожащим голос выпалил в ответ Рид. Андроид тихо пшикнул, приподняв уголки рта. Всё же участие, пусть и в агрессивном русле, лучше, чем безучастие. – Я Вас подтолкну ко дну, после будет легко нащупать нужное и, оттолкнувшись от дна, выплыть. – Да я ныряльщик со стажем, не кипишуй, датчик опасности.       Кто ещё кипишует? Разве у Ричарда бегают из стороны в стороны расширенные зрачки, в которых легко читаются откровенные панические маты? Разве он дрожащими пальцами отчаянно ухватывается за бортик, как за единственную связь с родной твёрдой землёй? Явно не Ричард глухо вздыхает, когда мокрые пальцы предательски соскальзывают с опоры, и сердце замирает, как когда спускаешься с лестницы, а последняя ступенька как назло отсутствует, как в момент засыпания резко пробуждаешься от чувства падения. И кого тут, спрашивается, нужно успокаивать?       И всё же за наигранной вспыльчивостью скрывалось нечто большее, чем ненароком задетая самоуверенность. Встречаться со своими чертями в омутах всегда волнительно. И сколько бы Гэвин не старался держать себя в руках, во взоре ясно читалась неумело скрытая неуверенность. Смотреть в глаза было невыносимо, в тусклом свете туманных мыслей в них виднелось безликое то давно мучащее с давних времён хмурое пространство над головой, осеннее ничего на низком потолке задымлённого неба. В грудь кольнуло, хотелось уйти от сжимающей серости слепого взора, но сделав это, покажешь свою слабость. Он пару раз моргнул, пытаясь смахнуть паутину закоренившихся в его разуме образов, взглянуть в реальность, а не в тяготящее прошлое.       Веки вновь вспорхнули, впуская реальность. Холод зябким туманом просачивался внутрь через кожу, рассыпаясь на нутре кристаллами льда, протыкая мышцы, заставляя их ходить в судорогах. В зрачках напротив отражался его безумный лик и смутный силуэт, что постепенно тонул в бесконечной тьме глубоких искусственных глаз. Взгляд сфокусировался на серебряных ореолах, но чем больше Гэвин смотрел в них, тем лучше понимал, что выплыть из этого омута уже не получится, он навечно будет заточён в зеркальной тюрьме этих серых глаз. Если бы научиться плавать… Он отчаянно держался на плаву, расплёскивая и тревожа душевную гладь. Нужно доверять воде, позволить ей принять себя… Доверять так трудно. Доверится – утонет. Каждый раз, полностью доверяя, позволяя течению нести в неведанные дали, его предательски тянуло вниз. Всё неизведанное кроется в глубине.       Из истории дел Гэвин знал, что жертвы утопления, даже будучи спасёнными, не выживают. Это трудно заметить: от шока и радости от спасённой жизни, они уже не замечают жгучей боли воспалённой груди, разум от перекрытого кислорода тормозит и не замечает ничего ни вокруг, ни внутри. А, тем временем, они медленно умирают. Мгновение, и свидетель прямо во время переговоров внезапно начинает задыхаться, горло рвёт рубчатый кашель, и сделать вздох уже невозможно. Они захлёбываются водой, что осталась в лёгких. А ведь можно было помочь, можно было заметить и принять меры. Но остаётся лишь сверху наблюдать, как накрывают серой тканью бездыханное тело.       Такое случается ежедневно. Люди скрывают, молчат, не замечают, делают вид, что не ощущают безжалостной вскрывающей боли, изо дня в день задыхаясь в пустой холодной постели. А все окружающие даже не пытаются заметить, они закрывают глаза, легче, когда придёт время, накрыть сверху тканью и забыть насовсем, позволить умереть. И они умирают. Тонут в пучине разбитых надежд, чужого безразличия и жестокости. Приложившись к их груди, не услышать больше биения сердца, горло передавлено сдерживаемыми эмоциями, жестокими чувствами, а их лёгкие полны слёз.       Своеобразный отсчёт на двоих. Глубокий вдох, расправивший отвердевшую грудь. Пальцы в последний раз перед погружением сжались на ребристой поверхности, оставляя на себе белёсый отпечаток её края. Тело толкнулось выше, готовясь к “прыжку” в леденящую глубину. Веки сомкнулись, отпечатав перед взором белый призрак увиденного. Холод отступил, прежде чем полностью вобрать в себя. Вода ударила, смывая с плеч ещё тёплое прикосновение чьих-то бережных рук. Вокруг с головой обволакивало одинокое плотное пространство, оно ударила в уши, сдавив подводным гулом, отчего невольно захотелось закрыться. Гэвин подплыл ниже отрепетированными долгими тренировками гребками и толчками. Ладонь коснулась гладкой поверхности дна, слегка отпрянув от неожиданности. Вслепую ощупав гладь под собой, он прихватил немного склизкие наощупь ободки, в глазах запестрело оранжевым, вызывая воспоминания о его прошедших огонь и воду очках. Он поболтал перед собой сжатый в ладони предмет как пойманную добычу. Оставалось только выплыть. Он толкнулся ногами от скользкого дна бассейна, немного потеряв равновесие, отчего сердце взволнованно взвизгнуло в груди, лёгкие сжало, каждая клетка почувствовала, как заканчивался драгоценный кислород, впрыскивая вместо себя адреналин. Гэвин пытался обмануть мозг, взбешённый нарушением выточенного страхами алгоритма сохранения жизни, представляя вместо давящей со всех сторон плотной воды прохладные тяжёлые перины, в которых ещё мальчишкой любил зарываться, строя себе гнездо: место, где его никто не тронет, где безопасно. Но если мозг слаб на обман, то сердце всегда чувствует подвох, особенно когда этот подвох в сжимающем грудь жидком холоде, сводящим мышцы.       В лёгких схлопнулась стягивающая пустота, паника хлынула к горлу, пытаясь разжать челюсть в немом крике, но благо здравый смысл всё ещё старательно крутил шестерёнки в мозгу, призывая поторопиться, так как кое-кто не тренировался задерживать дыхание по понятным причинам. Гэвин заставил себя проплыть последний метр, выныривая и отчаянно цепляясь за спасительный краешек твёрдой поверхности. Пальцы обессиленно соскользнули по кафелю, но запястье хватила сильная механическая рука, притянув к себе.       Ричард бережно вытянул своего человека, всего трясущегося от скопившегося под кожей адреналина, выступающего на теле заметными мурашками: – У Вас хорошо получилось, как Вам новый опыт? Глубоко вздохнув родного воздуха, Гэвин жадно ощупывал твердь под ногами, стараясь проморгаться от хлорированной воды: – Никогда больше! Содрогающиеся предплечья от встречи с прохладой воздуха, что как еле ощутимая щекотка прошлась в коже, обессиленно врезались в пол, пытаясь удержать трясущееся тело. – Конечно хорошо, даже с уловом! – Задыхаясь на полуслове от глухого смеха, выдохнул Гэвин, сжимая в руке выловленные очки. Он резко обернулся, оглядывая недавно покинутую водную гладь, медленно вставая, пытаясь оттолкнуться руками от скользкой поверхности, но всё тело сводило, и сесть никак не получалось. Ричард привстал, обеспокоенно оглядывая напарника, детектив часто выдавал странные, непонятные для него действия, объяснить которые он никак не в силах, они не поддавались ни новейшей системе социальной адаптации, ни пытливому разуму андроида. Но в этот момент в нём проснулось что-то до страха человеческое, неожиданно ёкнуло в груди. Смех, отражение внутренней радости и безмятежности, казался на слух чистой фальшью, как дребезжащий песок, что режет песчинками воздух. Смеющееся лицо выглядело слишком болезненно, словно из лёгких вырывался колющий песчаный ветер, Гэвин постепенно затихал, пытаясь откашляться.       На полу было твёрдо, и седалище неприятно немело, словно примерзло к кафелю, Гэвин нехотя переминался, не отрывая взгляда от бликов ребристой поверхности прозрачной воды. Его лицо расслабилось, прежняя непринуждённость и лёгкость ушла вместе со стянутой с головы шапочкой и влажно шлёпнулась о пол. Рид пятернёй расчесал мокрые волосы, приглаживая постоянно торчащую и сующуюся куда не просят прядку. Тусклые глаза приковались к ленивому волнению впереди, грустно оглядывая тренирующихся пловцов, что иногда выплывали, чтобы отдохнуть и проморгаться, а затем снова ныряли с шумным плеском. Смех прекратился, оставив после себя тихое эхо и едкое одинокое чувство. Ричард сел рядом с ним и молча накинул полотенце, немного прижав к плечам, прежде чем отстраниться. Гэвин дёрнулся от неожиданности и покачался на месте, но никак не отреагировал на беспокойство напарника, что так явно читалось в блеснувших на миг серебром глазах. Он сел, скрестив руки на коленях, и положил голову на запястья, наблюдая за брызгами растворённого солнца от очередного прыжка с доски.       Ричард посмотрел на своего человека: в нём виднелась недосказанность и таинственная тишина, парень приоткрыл губы, но выдал лишь короткий вдох. Он опустил голову, потупившись в пол, но неожиданно Гэвин заговорил: – Знаешь, я с детства любил плавать. – Спокойно начал он, приковав взгляд к дрожи лазури,- Летом всегда отпрашивался с ребятами на небольшую речушку, куда часто ездили все мальчишки, чтобы побыть вдалеке от родни и попробовать повыживать в дикой природе. Там и воды наплескаться вдоволь можно было и даже рыбы наловить. Конечно, когда она ещё съедобная, “живая” была. Он тихо пшикнул в руку, примяв подмёрзший нос о запястье, и умиротворённо улыбнулся, продолжая рассказ: – Мне тогда было двенадцать, или, не помню, тринадцать, короче, мелкий был, но не слишком, поэтому меня легко отпустили резвиться на природе шумной компанией. Я не в первый раз там бывал, во двор часто приезжал один пацан, что как ему стукнуло шестнадцать, так сразу облагородил полуразбитый отцовский пикап, вот и развозил по разным местечкам особо ищущих приключений на свою задницу мальчуганов, исключением из которых я, конечно, не был. – Он почесал подбородок, самодовольно ухмыльнувшись, а затем устало продолжил, изредка вздыхая, – Стоял июль, или, скорее, август – самое время, чтобы провести выходные на берегу прохладной речки, и мы поехали прочь от домашней скуки, прихватив с собой пару ржавых кастрюль, рваную палатку и спички. Собралось нас много, мне пришлось с мальчишками отбивать задницу в кузове, зато ветерок дует и подбрасывает на кочках – романтика. Ричард нахмурился, представив сию небезопасную, особенно для ребёнка, картину, Гэвин пихнул андроида в плечо и ударил себя в грудки, показывая, что всё в прошлом, и сейчас он в полном порядке. И, вообще, он не пальцем деланный! Рид примял щеку о сложенные друг на друге запястья и с лёгкой ухмылкой наблюдал за реакцией напарника, рассказывая о своём бурном прошлом: – Расположились мы на берегу, не особо задумываясь о месте, прямо на камнях начали стелиться. Порвав ещё раз палатку, мальчишки решили искупаться, ну и я заодно. На небе ни облачка, солнце палило, жарень невозможная! Разделись до трусов так и сиганули в реку, а вода ледяная, только зубами стучи и обтирайся. Но это никого не останавливало, поэтому симфония судорог стояла на всём берегу. Потом привыкли, стали заплывать дальше от берега, стараясь плыть против течения. Речка хоть и маленькая, но течение ощутимое, это ещё мы и остановились в спокойном месте, где дно песчаное. А дальше там были камни и уступ, – он поплыл рукой в воздухе, обрисовывая дно реки, – где вода падала вниз, набирая скорость, а дальше по камням и снова ровно. Мальчишки всё дальше и дальше плыли, ну а я что, плешивый? Заплыл перед уступом, чтобы никто не мешал, и плавал кругами в своё удовольствие. Когда устал и плыть был больше не в силах, начал грести к берегу, но течение постоянно уносило назад, так и барахтался на месте… Гэвин съёжился, зарывшись носом между рук, и прищурился, смотря ровно перед собой, Ричард наклонился вперёд, придвигаясь ближе к детективу, пытаясь заглянуть в спрятанное лицо. Вопреки ожиданиям о вероятном колком зрительном ответе, о том, что он, наверняка, в силу своего упрямства и большой любви к личному пространству, должен был бы отстраниться, отодвинуться, он не шевельнулся. Это Ричарда беспокоило больше, чем часто выходящие за грани приличия выпады, на секунду мигнул жёлтый диод. – Плыть не было смысла, и я попытался встать на дно, чтобы дойти до берега, только до дна я так и не достал, не подумав, заплыл в слишком глубокое место. Я даже вскрикнуть не успел, как меня мигом утянуло под воду. Вокруг колющими объятиями меня охватил ледяной поток и потащил вниз по течению. Гэвин вздохнул, стараясь унять проклёвывающуюся дрожь пальцев, серые зеркала обратились в бурный поток мыслей, что накрывал с головой и уносил с собой сердце. Ричард пытался прочитать выражение, погрузиться в глубину глаз напротив, но не увидел ничего, кроме своего обеспокоенного отражения.       Снаружи было тихо, когда как внутри поднимался густой ураган, небесный взор затягивало сажей. Сколько Ричард не пытался, ему не удавалось почувствовать, быть рядом, помочь спастись от надвигающийся бури, оставалось только наблюдать бегущее сообщение о скорой опасности. И как всегда при таких новостях на сердце болезненно ныло. Но не волнуйся, Ричард, буря далеко, она не в тебе.       Хмурые свинцовые мысли давили на грудь, сжатое сердце загонялось в учащённом биении. А вокруг лишь бурные воды нахлынувшей волны и боль от тяжёлых ударов. Сердце пыталось вырваться от давящей толщи воды, но его так и сдавливали жестокие холодные руки. Гэвин царапнул себя по плечу, в которое неосознанно вцепилась подрагивающая рука. Он думал о том, как сейчас, наверное, жалко выглядит. Тварь дрожащая, едва справляющаяся с собственным страхом. В груди тупо и тянуще ныло собственное достоинство. Он представлял, как маленькие сенсоры жадно вбирали бешено выделяющиеся гормоны страха, как сканеры с упоением впивались в дрожь слабого человеческого тела, видя насквозь всю его подноготную, изучая. Как механическое нечто, сплошной бездушный механизм, застало его оголённое сердце врасплох, потягивала возбуждённые нервы, наравилось лизнуть душу, проанализировать её жалкий состав… И сделать вердикт. «Прочь, Гэвин, с тобой никто не будет дружить!» «Посмотрите на этого неудачника!» «Чужой, прочь!» «Этот детектив Рид, самое настоящее дерьмо, с ним лучше не связываться.» – верещали голоса в голове. Гэвин никогда не показывал, как на самом деле задевают все эти слова. Он никогда не осуждал за ответную ненависть от людей, с кем он порой обходился отвратительно. Но такая ненависть. Без причины, распыляемая слухами, чьим-то отвратительным скользким языком… Она была невыносима, Гэвин ненавидел её в ответ, в итоге только приумножая её.       Перед людьми Рид привык скрывать истинные чувства, ранимость, страхи, боль, даже любовь, увлечения, тщательно прятал за пропахшим сигаретами кожаным капюшоном. Но с андроидами такое не пройдёт, от них ничего не спрячешь, их сенсоры сверхчувствительны, а любопытство не знает меры, далеко выходит за грани приличия, бесстыдно вылизывая каждый сантиметр обнажённой душонки. Бип-бип, шестерёнки прокрутились в их насквозь пластиковых непостижимых головах, а через мгновение с языка слетит свежераспечатанный вердикт. «Вы дерьмо, детектив, причём низшего сорта» Гэвин не хотел смотреть в эти машинные всезнающие глаза. Просто знать о своей слабости невыносимо, а читать её, вышедшую обдуманным заключением, – и вовсе невозможно.       Ричард бесшумно вздохнул, пытаясь найти слова. Система оповещала об эмоциональной нестабильности его человека. И его самого. Перед глазами мельтешили повреждённые ошибки. Он взглянул на детектива, на столь непривычно неуверенного и зажатого. Где такой обыденный обозлённый на всё и вся детектив Рид? Тот детектив, что не повернётся спиной, не зажмётся в углу, а бросит вызов? Причина такой внезапной закрытости человека, которого, казалось, и силой не захлопнешь, Ричарду была неизвестна. Нездоровое любопытство пощипало его девственный рассудок. Но кое-что он слушал больше своей тяги к новому, ему хотелось вернуть того, прежнего Гэвина. Гэвина, которого гонят коллеги, сторонятся встречные, но к которому так тянется Ричард. Он хотел что-то сказать, но слова ускользали от него, растворяясь в строчках повреждённой ошибками программы. А нужно ли? Этот вопрос он задал сам себе. Ричард сцепил руки в замок между коленями, не решаясь нарушить тишину средь пропитанного эхом огромного зала. Тишину для них двоих.       «Ну давай, поглумись, жестянка! Ну же, топчи что осталось от моего жалкого достоинства! Чего же ты ждёшь?!» Но андроидмолчал. «Что? Жалко меня? Я ведь жалкий, скажи это! Давай, утешь, подтверди это!» Но он не шевельнулся. Гэвин вжал до синяков своё плечо, ощущая, как постепенно погружался на дно разбушевавшихся чувств. Он сомневался, убегал от мыслей, карил себя за свою безмятежность. Зачем рассказал? Потому что хотел. Хотел раскрыться от жгучей пены, наконец свободно вздохнуть, высвободить из лёгких накопившуюся воду. Хоть кому-нибудь. Гэвин разжал сомкнутые веки, в которых отчаянно прятал свои наивные мысли. Он на секунду замер перед ответственным шагом, что наверняка выйдет ему боком, как считал он. Краешек глаза поймал мутную фигуру, что расположилась сбоку от него: никакой колкой усмешки, ни наигранного беспокойства, ни приторной заботы, только тускловатый серый взор, что мельком обернулся к человеку. Гэвин вжался, готовясь принять на себя колющий удар ледяного взгляда, но его не последовало, андроид посмотрел на него с трепетной теплотой, со спокойствием озёрного берега, мелькающего в его глубоких глазах. Он не сказал ничего, не проявил положенной друзьям заботы, не обязанного напарникам профессионального упрёка, он терпеливо слушал, просто был рядом. В этот момент Гэвин понял, что хочет раскрыться не просто кому-то, а именно Ричарду.       Всё, к чёрту, в пропасть. Человек сделал шаг. Ещё один, последний раз, довериться, хоть на мгновение. Гэвин поёжился на месте, тяжело вздохнув через зубы, взирая прямо в бесконечную глубь собственных мыслей: – Река несла меня вниз, таская по камням… – Он сглотнул, собираясь мыслями, – Руки и ноги, даже голова: всё онемело. Остался только я и несущая меня вода. Даже ничего внятного не успел подумать. Только перед глазами мелькали жуткие картины такого скорого неминуемого будущего. Думал, что точно расшибу себе голову о прибрежные камни, или прибьюсь ко дну. Грудь невозможно сильно сдавило, внутри так горело, будто в меня влили керосин с торфом и подожги, а потом наехали целым гигантским, блять, судном. Гэвин провёл ладонью по лицу, надавив на глаза, что ещё неприятно сохли после хлорированной воды, пытаясь отвлечься от ледяных воспоминаний. Всё в прошлом, сейчас важнее настоящее, в котором не слишком хотелось пустить ненароком хоть и скупую, но слезу, маленький еле слышимый всхлип, а по сути разрыдаться внутри от так долго сдерживаемых эмоций. И дело не только в тяготящих с детства страхов. – Я представил, как вылавливают размокшее, белое, маленькое тельце, прибившееся к берегу где-то в глуши… Как мать бежит по улицам, так и не дождавшись сына к позднему закату… Как расспрашивает собирающихся по домам взъерошенных обгоревших на солнце мальчуганов, что не заметили пропажу, просто потому что никому не было дела. Мне стало так… Страшно. Попытался извернуться, но ничего не получалось, меня будто намертво прибили ко дну, приложили твёрдым ботинком и таскали по твёрдым камням. Меня всего свело, как если бы меня часами держали сжатым калачиком, а потом насильно вывернули… Я подумал, что за нелепый конец, что я вот так и умру, самым отвратительным способом, что меня потом будут разрезать на холодном металлическом столе, как в грёбанных полицейских сериалах, тихо жалея маленького утопленника. В те секунды, я уже успел попрощаться с жизнью. Сил держать кончающийся воздух не оставалось, и я безнадёжно пускал пузыри, зажимая горло, чтобы хоть как-то продлить себе жизнь и отвлечь от горящих лёгких. Когда воздух совсем закончился, я изо всех сил напрягся, стараясь не впускать воду. И тут… Меня отпустило. Гэвин широко открыл глаза, почувствовав, как постепенно отпускало и его. Погружаясь всё глубже в долго избегаемые измышления и страхи, он словно вынырнул с обратной стороны, где его встретила непривычная лёгкость, то, чего бы он никогда не увидел в нескончаемой тьме глубины. – Я вильнул наверх, выкашливая набранную по пути воду, и еле встал на широкий камень под ногами. Весь дрожа от холода и стуча зубами, я стоял там несколько минут, пытаясь докричаться до ребят сиплым голосом, но получался едва слышный шёпот. Между мной и выступом, с которого меня спустило течение, было около двадцати метров, которые мне потом пришлось пройти вдоль берега. – Он вздохнул, потихоньку отпуская унявшуюся дрожь, постепенно расслабляясь, – Все так с меня ржали, передразнивали заикание, пихали в плечо, спрашивали какие-то глупости про намокшие трусы и сжатый стручок. – Неуверенный смешок ненадолго прервал рассказ, оставляя после себя тихую задумчивость, – До вечера я не осмелился подойти к воде. Сидел в одиночестве на твёрдой гальке, прижав к себе ноги, и смотрел в игру волн и на наслаждавшихся свободой мальчишек.       Всё вокруг пропиталось неловким молчанием, никто не осмеливался начать разговор, понимая важность сказанных слов и того, что последует далее. Напарники посмотрели друг на друга, но тут же отвели взгляд, смущённо прижимаясь к занятому месту, будто пытаясь не зайти слишком далеко, потеснив уже физически. Программа Ричарда дала множество сбоев и зажалась где-то в закоулках его системы, спрятавшись за без видимой причины перегруженным работой тириумным насосом, и дрожала от страха перед непредсказуемостью и непостижимостью чересчур загадочных людей. Для Ричарда всё казалось слишком, слишком лично, не похоже на стандартные деловые отношения, что и должны быть у напарников, по крайней мере, так трактовала его программа. А что он? Сейчас андроиду хотелось всё исправить. В системе есть данные о том, что разговор имеет высокую вероятность успеха. Наверняка стоит попробовать. Но его вновь коротнуло, остановив на первом вздохе. А нужно ли что-то исправлять? И с каких пор появились эти риторические вопросы, явно непрописанные в системе? – А сейчас? – Наконец проговорился Ричард, не выдержав задержавшуюся тишину, в которой отчётливо было слышно, как скреблась в пластиковой черепушке проколотая ошибкой строчка программы. Гэвин вопросительно хмыкнул, краешком глаза стараясь уловить мысль андроида, но внешность его мало что показывала, гораздо легче было поверить своим чувствам, ловя лёгкую дрожь электрического голоса. Вопрос покрутился в голове. Он в миг почувствовал себя маленьким, грустно ссутулившимся на твёрдых камнях мальчишкой, вот только… Теперь не один. На груди стало легко, а нужные слова, что так давно ждали своего часа, сами напрашивались наружу, и он не знал, хорошо это или плохо. Но он уже давно устал чего-либо опасаться, твёрдо решил послать тупую боязнь к чёрту, хотя бы на несколько минут, на этот разговор. – Ну, сейчас немного легче. – Размеренно начал он, отходя от нахлынувших чувств и приступа философии, как Гэвин сам в шутку называл любовь к многословию вперемешку с матами, что вдруг находила на него внезапной болезнью, – Раньше вообще не мог подойти к воде. А плавать я любил… – Ричард пристроился слегка поближе, внимательно прислушиваясь к рассказу, часто поворачивая голову и дёргая ушами, чтобы уловить только нужные звуки, – Страсть как любил. Поэтому всякий раз, когда все снова собирались на речку, заставлял себя ехать с ними. Старался не обращать внимания на глупые насмешки, двигался медленно, но верно, каждый раз подходя к воде всё ближе и ближе. Уже на следующее лето маленький я мог похвастаться, что научился без внутренней паники полоскаться у берега. Ещё через пару лет мои руки вновь почувствовали, что такое грести, но не загребали туда, куда не могли встать ноги. А потом я… Переехал. И та-да! Перед тобой сидит мужик, который стремается нырять. – Не обнаружил у Вас особого страха на том тренажёре. – Подметил Ричард, подпрыгнув бровями. Гэвин качнулся вперёд, выглядывая из-за андроида, коротко оглядев искусственный поток: – На нём не так трудно, как кажется на первый взгляд. Там не утонешь, даже если сильно постараешься. Течение создаётся не только встречное, но и под тобой, выталкивая на поверхность. Ведь для того, чтобы не утонуть, нужна лишь… – Поддержка? – Да… – Гэвин многозначительно покивал, задумчиво опустив глаза, а потом повторил увереннее сам для себя, – Да.       Чем больше бьёшь по месту, тем меньше чувствуешь ударов. Оно немеет, отвердевая словно панцирем от негостеприимной внешней среды. Как организмы защищаются от агрессивности природных условий, так и программа постепенно приспосабливалась к непрерывному истязанию надоедливых ошибок. Всё онемело, придавая чувство иллюзорной лёгкости и свободы. Ричард наконец смог свободно вздохнуть. – Я с Вами не совсем согласен, – Гэвин прищурился, откинувшись назад, приготовившись внимать андроидовские выпады, Ричард не упал в его глазах, ответив взглядом, полным уверенности и лукавости, – как я считаю, Вы проявили… Смелость, приняв моё предложение. И прекрасно выполнили операцию по спасению предмета защиты. И прошу заметить, даже не утонули. Гэвин звонко засмеялся, оскалившись в лисьей улыбке. Он наигранно выпрямился и выпятил грудь, решив подыграть колкой шутке. Хотя, гордиться было есть чем, для него этот шаг надолго останется в памяти, но кто знает, может он когда-нибудь сможет вновь без страха с головой погрузиться в неизвестность.       После минуты, полной звонкой теплотой и умиротворённостью, Ричард сбросил сомнения, стараясь невзначай спросить волнующий его уже довольно долго вопрос. Вновь попытавшись разомкнуть неестественно отвердевшие от неуверенности губы, он с удивлением обнаружил, что ему ничего не мешало, словно он сам придумывал себе ограничения. Ошибки отступили, отдаваясь лёгким подрагиванием желтоватого диода. – Детектив. Гэвин лениво хмыкнул, потрепав себя за мочку уха, оттягивая её, удаляя оставшуюся воду из ушей. – Могу ли задать Вам один вопрос? – Ричард старался выглядеть естественно, но на лице отчётливо высветилась серьёзность и искренняя заинтересованность. Гэвин изо всех сил держался, чтобы не пошутить про «ты уже это сделал». Он нетерпеливо дёрнул головой, подпрыгнув руками вверх, процедив воздух носом, но, кажется, сегодня этот андроид получит своё – Гэвин быстро успокоился, не желая портить момент: – Валяй. – Махнул он. – Почему Вы всё это мне рассказываете? В голове у Ричарда что-то щёлкало и металось с подожжёнными бумагами, крича: «Всё так непредсказуемо, как это понимать?!» Он всё тщательно продумывал в своём пытливом разуме, пробуя вариант за вариантом, пытаясь предугадать реакцию и последующий ответ. А вот Гэвин совсем не думал – говорил от чистого сердца. – Не думаю, что андроиды нового поколения запрограммированы сплетничать с коллегами о своих напарниках… – Ричард согласно и немного грустно кивнул, но после секунды молчания Гэвин вдруг продолжил, – Особенно этот конкретный андроид. Он указал на сидящего и тепло улыбнулся без привычной усмешки или капли гордыни, по-настоящему уютно. Ричард дёрнул носом, будто принюхиваясь к сырому свежему воздуху после плотного ливня, не веря такой быстрой контрастной перемене, словно прислушивался к новому месту, на которое его направила игривая жизнь. Он был похож на дикое животное, вдыхая новые запахи и звуки живого окружения, пугающего каменного города и невиданных пришельцев. Он учился отступать от инстинктов, заложенных программой, учась испытывать чувства. Ричард дёрнул уголком рта, его глаза прищурились перевёрнутым месяцем. Гэвин издал щебечущий смешок, вытерев озябший нос. Он резко встал, маховыми движениями сбивая капли воды, и махнул рукой, загребая чужое внимание к выходу: – Хватит, нечего тут сидеть, у меня уже яйца вот-вот отмёрзнут, пошли! Ричард встал и на секунду обернулся, оглядев просторный зал сверкающих водных дорожек и играющих на гладкой поверхности солнечных утят, что вслед за пловцами проплывали по синей глади. Всё вокруг потянулось от утренней сонности, наливаясь дневным светом. Андроид обернулся на повторный зов, медленно уводя взгляд, задумчиво перебирая ногами к выходу. Внутри система пихала довольно толстенный отчёт об хоть и коротком, но богатом программными сбоями, утре. Ричард отложил её в долгий ящик, до вечера, возможно догадываясь о высокой вероятности его пополнения.       Автобус лениво покачивало, он нёсся по сосудам города, потряхиваясь на поворотах, и замирал перед светофором, дрожа в нетерпеливом ожидании, набирая побольше воздуха в гладкие машинные трубы, чтобы упоенно прожурчать в момент старта. Улицы постепенно оживали, город расцветал разноцветными огнями знаков и подвижных реклам, артерии наполнились густыми потоками, обретая суетной темп. Лучи света игрались в догонялки между перилами, отблёскивая прямо в глаз засыпающим пассажирам, что растворились в неторопливом ритме покачиваний транспорта. За окном пестрились машины, дома, через которые виднелся смутный поток, что словно оживал в момент остановки, разбегаясь человечками по разным уголкам, будто боялся сфокусированного взора. Высотки манили своим величием, заставляя прижаться лбом к подрагивающему нагретому от солнечных ласк окну, заглядывая далеко за пределы зданий, прокатываясь взором по зеркальным кубическим башням, окунаясь в небесную высь. Кучные облака игрались светом, отражая сквозь стекло радугу самоцветов, наполняя цветами серую прозрачность тусклых глаз. Гэвин потеснил Ричарда локтем, призывая поделиться местом у нагретого лучами перила перед широким высоким окном. Ричард лениво моргнул, принимая немую просьбу, осторожно отодвинулся в сторону. Сидящая рядом женщина обняла своего ребёнка и отсела на место подальше, с недоверием и опаской поглядывая на сильно выделяющуюся чёрно-белую фигуру, конечно обратив внимание не модность наряда, а на мигающий в такт покачиваний автобуса голубоватый диод. Гэвин придвинулся в образовавшуюся возле андроида пустоту.       Люди вопрошающе метались взглядом от чёрного высокого ворота и надписи на спине до конца автобуса, где мигал поблёкшей голограммой отсек для андроидов. Голограммная надпись стыдливо напоминало о себе, как о скукоженном на сердце неприятном осадке после революции. На ней не скапливалась пыль, она не теряла свою запрограммированную яркость и чёткость, лишь витала в воздухе, оттесняя своей пустотой. В голове она старела, ускользала в прошлое, как обветшалые журналы посреди давно не тронутой полки, которую необходимо было освободить. И всё же она работала, мигала, рассекая пространство, отделяя своё и чуждое, а по сути разрезала воздух.       Автобус резко остановился перед выскочившей на дорогу маленькой собачкой, что испугалась неожиданного гудка припаркованной машины. Пассажиров качнуло, Гэвин отвёл руку, невольно прикоснувшись к мизинцу напарника, транспорт тронулся, и коктейль из стоящих взболтало в другую сторону, Ричард успел поймать за плечо потерявшего равновесие детектива. – Осторожно, сэр. – Обеспокоенно выдохнул Ричард, возвращая своего человека в устойчивое положение. Гэвин отмахнулся от прихватившей руки, буркнув что-то едва разборчивое в ответ, он помассировал ухо, пытаясь спрятать выступившую лёгкую красноту, и отвёл взгляд. Ричард тоскливо опустил глаза, изучая пыльный и местами влажный пол, поблёскивающий на свету многочисленными следами подошв. Скуля в голове, он стыдливо всматривался в ползущую по стене муху, что потирала лапки после пары шагов и вновь стремилась изучать другие поверхности, прыгая от одного пассажира к другому. Ричард старался отвлечься, не тревожить излишним вниманием своего человека, но взгляд так и манило. Взор поднялся выше, его примагнитило к сжатым на гладком поручне пальцам, что переминались время от времени и меняли положение. Ричард прижал ладонь к груди, на которой ещё теплилось неловкое прикосновение, что породило буйство чувств, напомнив о застенчивом выражении его человека и стуке сердца, перешедшего напрямую в тириум.       Прикосновение рук для андроидов – нечто больше, чем физическое взаимодействие тел. Это встреча душ, мост через разум двух разных созданий. Они открываются друг другу, позволяя познать самые недостижимые и потайные уголки сознания, буквально обнажая душу перед другим… От мыслей мизинец и ладонь накрыло покалыванием. Ричард невольно потёр онемевшую пясть, что словно отключилась от внешнего мира, реагируя исключительно на внутреннее состояние: путанные мысли, неуверенные эмоции, проклёвывающиеся чувства… И с ужасом обнаружил, что искусственная кожа местами сошла без данного на то приказа. Он дёрнул рукав, пряча оголённый пластик, частичку внутреннего себя, за плотной тканью фирменного пиджака, а возникшие ошибки и волнующие бионическое сердце размышления сокрыл в глубине долгосрочной пассивной памяти.       Раздался глухой стук. Он повторился совсем рядом, и Ричард открыл глаза. Андроид дёрнулся от сияющего интересом серого взора, что повёл его вверх, стуком пальцев указывая погрузиться за стекло. Ричард неуверенно наклонился вместе с Гэвином, почти прислонившись к мелко дрожащему окну. В вышине, рассекая безбрежное небо, прорывая пену кучных облаков, летел пассажирский авиалайнер. Такое обычное явление, но по-прежнему дарующее искрящийся восторг, трепещущие эмоции, будоражащие мысли людских созданий. Воплощение чистой мечты, иллюзия полёта. Как появление этого удивительного вида транспорта может изменить всё вокруг. Повседневная, скучноватая прогулка по парку превращается в счастливейший случай, как на небе появится сереброкрылый самолёт. Ребёнок спешит показать наблюдение матери, желая разделить с ней своё маленькое счастье. И будучи взрослыми, люди невольно поднимают головы, дабы усладить взор парящей в небе мечтой, воспоминаниями о детстве, маленьком себе, для которого весь мир – сплошное чудо.       Прядка тёмных волос кивала в такт покачиваний автобуса, веки вздрагивали и щурились от солнечных лучей, с лица напротив не сходила умиротворённая мечтательная улыбка, в серебристых глазах чётко отражались ребристые узоры небесного следа пролетевшего самолёта. Хотел ли Гэвин поделиться с Ричардом моментом мимолётной радости? В голове отозвались воспоминания о моментах, проведённых бок о бок с этим непредсказуемым удивительным во всех смыслах человеком. Тот разговор часом ранее… Он поведал о воспоминаниях, о внутренних страхах, что долго скрывал, показал себя, истинного себя, открыл душу. Люди не могут преодолеть физическую оболочку, они навсегда заточены в своём теле, связаны отведённым им временем. Но тем не менее, они ощущают потребность в единстве, нужду в ком-то рядом, кому можно довериться, с кем можно разделить душевные тяготы, с которыми не справляется слабое человеческое тело. Хотел ли он объединиться с Ричардом? Вопрос глубоко засел в тириумном насосе, заставляя его биться чаще и чаще. Он чувствовал, как вскипает его кровь, как нутро наливается жаром, как скребутся возникшие программные сбои острыми когтями по гладкому девственному разуму. У RK900 не должно быть таких вопросов. Недопустимо чувство собственной важности, запрещена нужда в другом, осознание ценности другого для самого себя. Ричард вцепился в поручень до хруста пластика. Запрещено. Он отчаянно отправлял запросы на удаление, но быстрее понимал, что не сможет, что придётся прятать возникшую боль всё глубже и глубже…       Скребущее ощущение в груди отступило, сорвав мглу размышлений, насильно вытянув из глубины разум, по телу пробежала дрожь, стягивающе немела кожа. Ричарда схватили за рукав, уверенно потянув за собой. – Давай выйдем здесь. – Неожиданно восторженно предложил Гэвин и, не дождавшись ответа, утянул через людские тиски. По бокам прошлись толстые змеи, плотно обволакивающие тело. Рукав отпустило, он мёртво приложился к рубашке. Опустошение дернуло за нервы, заставив дрогнуть от маленького неуверенного страха. Ричард нырнул вперёд, протискиваясь через полусонных людей, облепленных багажами и сумами. Он пробился сквозь волны одежды, не заметив, как сам задержал дыхание. Еле втиснув щёки между острых прижатых друг другу плеч, Ричард выскочил из толпы под аккомпанемент недовольного бормотания. Как маленький ребёнок боится отпускать мамину тёплую руку, он не желал потерять своего единственного проводника в этом и странном и чуждом ему людском мире, по которому без него передвигаться приходилось только на такси.       Двери сомкнулись с шипящим свистом, и через мгновение осталось наблюдать за удаляющимся автобусом. Ричард тут же обернулся, ошарашенно ища своего человека, тот стоял слегка поодаль, заливаясь в немом хохоте. Гэвин откинулся назад, опёршись на столб стоянки, пытаясь отдышаться от очередного приступа смеха. Ричард подошёл к напарнику, наклонив голову, отразив во взгляде откровенно непонимание причины такой бурной реакции, но от этого действия Гэвин только сильнее начал задыхаться, утробно рыча по-тюленьи. Ричард снова повернул голову в недоумении, как собака, что услышала неожиданный странный звук, и так же, как пёс, предпринимал отчаянные попытки понять загадочных людишек. – Хватит двигаться, – глухо прохрипел Рид, цепляясь за столб, – сейчас умру от смеха! Андроид в угоду приказу встал как вкопанный, а затем и вовсе вжался в высокий воротник, когда к его голове потянулась тёплая человеческая рука. Широкая ладонь коснулась чёлки, коротко дёрнув за кончик прядки, Ричард наклонился, позволяя руке пригладить наэлектризованные, разметавшиеся в разные стороны, волосы, что при любом движении медленно колыхались как кусты водорослей на тихом дне океана, придавая невообразимый контраст с вечно серьёзным выражением лица андроида, словно он готов в любой момент огреть обидчика подбородком. Гэвин спешно убрал руку, как только посчитал, что сделал всё возможное во спасение подобающего вида его напарника, рефлекторно накинул на себя тканевый капюшон красного худи, выглядывающего из-под тёмной куртки.       Под тканевым капюшоном Гэвин отчётливо почувствовал, как наливаются нелепой застенчивостью уши, становясь неравномерно красными, совсем как выстиранная, проверенная годами, толстая кофта. После секунды провиса система завизжала от хлынувших сплошной лавиной ошибок, и Ричард оцепенел от встречи густого холода и маленького птенчика тепла, которого он со всей осторожности принялся прятать глубже, чем слои одежды и даже его собственное тело, лишь бы холод программы не сковал удивительное чувство. Ричард замер, разглядывая лицо перед собой, впиваясь в его линии и изгибы, рассматривая, анализируя каждый изученный сантиметр и особенность, желая упрятать увиденное как незначительную находку в недоступном месте под стёклышком, а потом приходить туда, любуясь на своё маленькое сокровище.       Внешность людей для Ричарда была чем-то странным, необъяснимым. Он, конечно, андроид, обладающий, в пользу названия, человеческими чертами. Но это в теории. А что истинно? Вроде всё то же: руки, ноги, тело, лицо. Тот же нос, губы, скулы, веки, глаза. Но не настоящие, они не выглядят живыми и таковыми не являются. Эти руки и ноги никогда не знали дрожащей слабости и детской мягкости, они не учились держать на себе тело, из раза в раз падая и роняя. Его нос и рот не вдыхали в крике жизнь, не глотали воздух, распахивая крылья бабочки-лёгкие. Эти глаза не сгорали от блаженного солнечного света, они не хватали мир во всех его красках, не учились видеть и смотреть, не улыбались от счастья, не блестели от слёз… Всё, от чего блестели эти глаза, так это от пустого стекла, вырезанного железным напряжённым когтем фабрики. Эти черты спроектированы, сделаны и собраны воедино умелым человеческим умом. Идеал, но, вместе с этим, лишь уподобление мастерству природы.       Природа полна неидеальностей, ошибок, в которых она не отдаёт себе отчёт, а движется дальше, как увлечённый работой творец. Достичь величия природы, естественного образа живого, - непосильная задача, но именно потому, что всё неидеально, человек появился невероятно настойчивым существом, не знающим, когда остановиться. Он стремился к непостижимому, воссоздавая ошибку за ошибкой. И на лбу появились морщины, лицо приобрело несимметричные черты. По всему телу рассыпались блёклые родинки… Но и тут нарисованные словно по линейке, с тактом и расчётом.       Ричард не мог оторваться от того, что перед глазами. Он пригнулся и тихонько поднырнул в воздухе, желая лицезреть упорно прятавшееся под капюшоном лицо. Серые стеклянные глаза рассматривали взъерошенные густые брови, что нахмурились, скрывая сизый взор, покрывшуюся солнечными пятнышками тусклую кожу, обветренные потрескавшиеся губы, причудливые узоры светлых шрамов. Лицо, полное ошибок, неидеальное, но бесспорно прекрасное.       Так и смотрели друг на друга ошибки природные и человеческие, пока Гэвин не вильнул от прожигающего вниманием взгляда, шагнув назад. – Пойдём, – шмыгнул он, шаркнув ногой и спрятав руки в карманы. Гэвин пошёл вперёд, вдоль вымощенного тротуара, по которому расползлись тёмные пятна от растаявшего снега, погода уже утром стояла солнечная, поэтому вскоре не останется и их, везде воцарится пахнущая свежестью и тёплым асфальтом весна. Он потянул носом воздух, выдохнув небольшое облако пара, и кивнул напарнику, призывая наконец выйти из остолбенения и пойти за ним, тот задумчиво поплёлся позади. Вместе с шелестом ветра, вдаль полетел скромный шёпот, сошедший с приоткрытых в лёгкой улыбке губ: – Глупый тостер…       Все существа разные, но объединяет их одно – у всех по горло проблем. По какой-то причине эти проблемы проходят многочисленные изменения по мере усложнения организма. Они явно во многом мельчают жизненным смыслом, но самое главное – их становится больше. Например, для какого-нибудь микроорганизма, по типу амёбы или пресловутой инфузории, всего две задачи: не сдохнуть и оставить после себя побольше похожих на себя. Для кого-то посложней, то есть многоклеточных, возьмём насекомых, проблем уже больше, кроме базовых «не умри» и «породи», появляется потребность в переселении, поиска убежища и противоположного пола, потому что природа вдруг решила, что разделить живое на два лагеря – разумно. Так и есть, но не об этом.       Потом появились социальные существа, и животные начали усложняться ещё и психологически, далеко ускакав по проблемам от растений, которые зациклены на себе и вообще не понимают откуда они берутся. Появилась нужда что-то делать, создавать, оставлять после себя, улучшаться. А мозг всё рос, вместе с ним и количество этих самых проблем. Тогда-то мать-природа и разошлась в абсурде, сделав своё прекраснейшее, созвучно с «ужаснейшее», творение – человека, наградив большим грузом на плечах в виде работы, прыщей, несбывшихся мечт, пропущенных утренних мультиков, нагревшейся на солнце газировкой и прочим караваном ужасов, что окружают с детства. Вот примерно с того момента, когда людишкам ничего не осталось делать, кроме как зарыться с головой в волнующее насущное и решать свои заморочки, люди наконец оторвались от излечивания вечной головной боли, вдруг обнаружив, что… Одиноки. Вот именно тогда и появилась самая большая проблема жизни, которую не решить, потребность, что никак не удовлетворить. Острая нехватка общения.       Маленькие муравьишки-людишки, что кроме хождения на работу и домой по намеченному пути ничего не знают, вдруг проснулись после долгой и холодной зимы и начали судорожно метаться по городу в поисках такого же человечка. Эта задача скрутилась пульсирующей головной болью в мозге. Люди просто сошли с ума, метаясь по бесконечным городским коридорам, вдруг заметив, что их намного больше, чем один прямой проход, за границы которого они не выходили годами. Внутри происходил ураган мощней, хоть кричи на прохожих, пытаясь найти ответ на один вопрос: «А как, собственно, общаться?». А кто знает?       Гэвин почувствовал себя ничтожным муравьём. Легче было бы, если б придавили ботинком, но, увы, таких больших ботинок в природе нет. Закрывшись капюшоном от идущего рядом напарника, он усердно делал вид абсолютно спокойного и естественного человека, когда как уши ещё горели. Он украдкой отёр влажные ладони о штанины, чмокнув от чего-то пересохшими губами. В груди снова нарастало волнение похлеще волн во время шторма, во рту стало вязко и сухо, будто вовсю нахлебался солёной морской воды. А ведь уже поверил, что удалось выплыть на берег, не подозревая, что на самом деле плывёт на маленькой шлюпке в самый эпицентр шторма.       Вокруг мирно прогуливались люди и ветер, что так и норовился лизнуть в щёлку кофты, отчего Гэвин время от времени сердито ёжился. По близости не было никаких магазинов, клубов, дорога не вела к департаменту, ничего не намекало на практическое назначение выбранного места. Но Ричарда это почти не волновало, он оставил какие-либо догадки о смысле и цели и лениво мазал взором по окружающему, прокатываясь по отшлифованным ветром ледяным пластинам, медленно плывущим по реке, наслаждался видением мира, не отсвеченным яркой пометкой пресловутой задачи. Возможно, он в каком-то роде устал от постоянной диктовки дальнейших действий и позволил раствориться в такой редкой для него частичной тишине в голове, а, может, он уже научился, что рядом с детективом это бессмысленно.       На набережной было не слишком людно, в основном прогуливались семьи с детьми и молодые влюблённые парочки. Ветер будил уже покрывшиеся молодыми листочками деревья и игрался с попутчиками, забираясь под одежду наглыми рывками, заставляя людей ближе жаться друг к другу. Вот проказник! Ричард оторвался от манящего безмолвия замёрзшей реки, мирские разговоры, милые парочки и лёгкое утреннее настроение заставило обернуться к своему человеку. Выглядел детектив как обычно: немного растрёпано и по-своему дерзко, за исключением одной маленькой детали: «У детектива Рида всегда было красноватое лицо, или это кофта отсвечивает?» В программе социального взаимодействие сказано, что наедине с андроидами люди испытывают дискомфорт, согласно ей, в таких случаях помогает разговор, и Ричард ей не противился. Но приоткрыв губы, он тут же их сжал, разминая покалывающие пальцы руки за спиной. Он никогда не задумывался о том, как это бывает сложно – начать разговор. «А о чём говорят люди?» – впервые задался андроид вопросом.       «О чём, блять, люди вообще говорят?!» – Рид сердито насупился. Напарники взглянули друг на друга и сразу отвели глаза, задумчиво встречая взором увлечённых разговорами горожан, прогуливающихся по парку. На сердце стало немного тоскливо, Гэвин соврал бы, если б сказал, что не завидовал этим счастливым умиротворённым лицам, ни о чём не волнующимся сердцам. Как давно он просто прогуливался по набережной, с наслаждением вдыхая свежий воздух полной грудью, прямо как сейчас? Гэвин неуверенно выпрямился, наполняя лёгкие прохладным воздухом. Как давно рядом с ним так же жила настоящим моментом другая душа, кто-то просто был рядом? Он тоже выглядел так счастливо? А сейчас?       Напарники вздохнули, каждый по-своему волнительно. Они мельком посмотрели друг на друга, понимая, что не мешало бы поговорить, ибо так продолжаться дальше не может. Вот только за такое долгое время почти полного одиночества Гэвин разучился нормально общаться, а Ричард попросту не умел. Поэтому они решили начать с того, что первое пришло в голову: – Погода сегодня хорошая, не правда ли? – Сказали напарники одновременно. Ричард немного завис, а Гэвин перебрал плечами. Должно быть, выглядело крайне нелепо, но все мысли укатились вниз, поэтому и задуматься никто не успел. – Ну… Ничего так. – Откашлявшись, ответил Гэвин, ибо Ричард пялился на него уже добрых несколько секунд. – Ветер три метра в секунду, переменная облачность, температура 44 градуса по Фаренгейту. Довольно благоприятна для прогулок. Действительно, «ничего так», как Вы выразились. Гэвин тихо хохотнул со сказанного напарником, если задуматься, тот никогда не давал нормальные, «человечные» ответы, то и дело зачитывая очередную статистику. Но поддержать разговор – это уже что-то, верно? Он откинул капюшон, отдавшись власти прохлады, позволив ветерку поиграться со слегка взъерошенными прядками.       Увидев участие детектива, Ричард осмелел, тихонько сократив дистанцию между ними, и, кажется, его человек был не против. Андроид набрал в грудь побольше воздуха, на секунду позабыв, что это ему по большей части это не нужно, и решил попытаться снова с ранее неудавшимся разговором. – Вам нравится баскетбол, верно? Гэвин резко обернулся на неожиданный вопрос, явно не ожидая такой случайной темы. Но в большей степени он был ему благодарен, что тот освободил его от мучительного выбора направления разговора. – Что-то вроде того, я занимался баскетболом ещё со школьной скамьи, был нападающим школьной команды. Ты бы видел, какие я штрафные забрасывал. – Не без доли самолюбования отметил он, занеся руки над головой и слегка присев как перед броском, – С самого детства до зрелости он меня сопровождал по жизни, вот и нравится. И сейчас по возможности смотрю соревнования по телеку. – А почему? – Вдруг прервал его Ричард, – Что влияет на появление эмоционального влечения к чему-либо? Он ожидающе всмотрелся в детектива, на дне его стеклянных глаз искрился неподдельный интерес, он дёрнул носом и ушами, приготовившись внимать.Гэвин протяжно вздохнул, потягивая мочку уха. – Ну, это сложный вопрос. В моём случае любовь к баскетболу появилась с того момента, как я осознал, что нестись на всех парах, толкая перед собой мяч, после долгого просиживания задницы за партой – очень приятно. Это чувство свободы, ветер в лицо, скорость. Это отличная возможность разработать план обводки противника совместно с другими как ты, а после хорошенько обдурить наглецов из параллели. А ещё это прикольное ощущение на кончиках пальцев – приятная бархатистость. А какая эйфория, когда ты обвёл всех и мчишься стрелой к кольцу, а потом… Забиваешь как батька! – Гэвин усмехнулся, стряхнув острую прядку со лба, Ричард закатил глаза, прикинув качественный аналог сравнения. Погрузив руки в карманы и размеренно выдохнув, собираясь с мыслями, он продолжил: – Что-то нравится, потому что к этому тянется душа, или, когда привыкаешь. Что-то может повлиять на предпочтения, например, стечение обстоятельств, время и нравы, чувства, в конце концов. Или кто-то: какая-нибудь знаменитость, кумир, знакомые, родители. Или очень близкий человек. Не пытайся понять. – Махнул Рид, – Это своего рода любовь, это сложно. Я и сам, толком, не понимаю. «Очень интересно» – подметил для себя Ричард. Если бы у него были хобби, то наверняка что-то вроде бубнить про себя и докапываться до угрюмых детективов. – Есть ли ещё хобби? – Он решил спросить туманно, будто у него вовсе не хранится в голове целое досье на детектива Гэвина Рида, где найдётся даже излюбленное время обеда и в каких местах он привык притрагиваться при волнении. – Да, если их так можно назвать… Если продолжать тему спорта, то мне ещё интересен бейсбол. – Разве? По Вам не скажешь. – Удивился Ричард. Гэвин подозревающе зыркнул на напарника, тот невинно отвёл взгляд. Ну кто в самом деле поверит, что он рылся в личных вещах детектива и не нашёл там никаких следов бейсбола? Размеренно шагнув, прикидывая направление диалога, Ричард решил ретироваться: – Я имею ввиду, что это довольно размеренная игра, в ней мало щепетильных моментов, а Вы довольно эмоциональная личность. – Да, есть такое, иногда со скуки помираю. Не особый фанат, этот спорт больше для таких стариков, как дедуля-Хэнкуля. – Я не понимаю, почему же Вы тогда его любите? – Удивление чётко читалось в приподнятых искривлённых линиях густых бровей и приоткрытых губах. – Ну, это долгая история… – Лениво потянул Гэвин и издал короткий смешок, взглянув на напарника, что, хоть и не подавал виду, но явно сгорал от интереса, почти вилял хвостиком, как собачонка.

***

      Полный двор ребятни и говора. Всех пытались выстроить на покрытой жёстким щебнем площадке, которую гордо именовали футбольным полем, но по сути, это был пустырь с разбитой асфальтовой дорожкой, некогда являющейся беговой. Вместо построения как всегда вышла куча-мала, и минуты не прошло, как младшие начали орать и кидаться друг на друга, а старшеклассники отошли немного в сторону, мирно покуривая. – Школьный год начался просто заебато. – Сухо заключил Гэвин, прикуривая сигарету о почти издохшую зажигалку. В центр вышел запыханный директор в своей глупой вязаной жилетке серых тонов, как и седые бакенбарды, свисающие брылами с его пухлых щёк. Человек был весьма невысок ростом и душевным устройством. Он обеспокоенно начал водить руками и о чём-то вздыхать, расхаживая перед учениками. Со стороны Дональд Райт, так звали директора, всегда выглядел крайне беспокойным человеком, в прочем, так оно и было. Вместо ясных слов с его выпяченной нижней губы вылетали лишь хрипы и вздохи, словно он задыхался, поэтому сколько к нему не подходи, будет казаться, что он в километре от тебя, и слова разобрать невозможно. Со слов Джея, скрюченного побритого на лысо паренька, что не раз был оставлен на второй год и явно “умудрён опытом”, директора Дональда хуй услышишь, а слушать его и подавно не нужно. Ученики не грубили ему не столько из уважения, а из подъедающей жалости. Все терпеливо прижались к разбитой дорожке, посматривая на бакенбарды директора, не трясутся – инструктаж закончен, трясутся – что ж, подождём. – Поддерживаю… – Задумчиво согласился школьный тренер, погрузив волосатую лапу в растянутый карман трико, а после с разочарованием в глазах провёл по щетинистым волосам ладонью,- Как назло забыл сигареты дома, не поделитесь? – Как Вы без нас только живёте… - Ему протянули пачку. – А кто будет халявные пятёрки ставить? – Взяв в не менее волосатые пальцы сигаретку и прикурив её о другую рядом, процедил физрук, – Мда-уж, не успели кольцо погнуть, как какой-то мудень додумался поджечь спортивный зал. Весь канат сгорел, покрыв потолок копотью, так ещё и прихватил с собой кусок этого самого потолка, когда падал. Вот незадача. – Видимо и эти соревнования просрём. – Философски заключил Роби, растирая окурок под ботинком.       Бакенбарды пришли в спокойствие, детей решили распустить по домам. Через минуту в школьном дворе было совсем пусто, что можно было снимать постапокалиптический фильм. В этом фильме Гэвин, будучи довольно несговорчивым и скрытным подростком, больше походил на задний фон, и как подобает персонажам второго плана, хотел сгинуть как можно скорее, но его быстро прихватил под руку Курт, увлекая к директору. Из долгих пыток выяснилось, что тренироваться сборная по баскетболу таки сможет, вот только точно не в стенах школы, ибо вряд ли успеют залатать зияющую дырень в потолке до конца октября, когда обычно и накрывает первая волна школьных спортивных соревнований. Загадочное место Гэвину сразу понравилось, банально потому, что, во-первых, это не школа, во-вторых, можно свалить на тренировки во время занятий. Рай, а не место, учитывая то, что донор спортзала - соседняя школа со спортивным уклоном, в которой всегда проводятся все мероприятия, он наконец сможет нормально за всю жизнь потренироваться, а не на половине зала вместе с младшеклассниками, так ещё и находилась она почти в часе езды, за счёт чего легко можно было скосить от остальных уроков под предлогом занятий спортом.       Все в баскетбольной команде были очень довольны и воодушевлённо возвратились домой, за исключением Гэвина, что вопреки душевной радости выглядел уставшим и хмурым, как зомби, теперь уж точно можно снимать фильм. Улизнув по коридору от внимания домашних, он заперся в своей комнате и плюхнулся на кровать. Отрыв где-то в складках одеяла кусок клячки и похожий на обгрызенный палец ведьмы карандаш, погрузился в бескрайние дали белоснежных листов, расхлёстывая повсюду беспорядочные, путанные мысли. Через несколько часов Гэвин мирно спал на усыпанной учебниками и письменными принадлежностями кровати.       В том году осень выдалась на редкость холодной, рано начали осыпаться верхушки деревьев, дождей не было долго, и сухая листва разносила повсюду запах земли и сна. Серое небо прорывали столпы света, открывающие золотой перелив унылых полей у дороги. С ходом автобуса дорожные столбики мчались всё быстрей, пока не замерли перед взором. Время словно остановилось. Пролетали с огромной скоростью деревья и дома, постоянно менялось кучное небо, но всё это было где-то не здесь, снаружи, за стеклом. Серое, точно из войлока, небо и такие же серые будни, жизнь застряла на одном месте, ничего не происходило, ничего не волновало, ход времени осел в одной точке, холодя молодую кровь.       В щёку неприятно била вибрация, локоть давно онемел, постукиваясь о резиновый ободок окошка, неудобное положение Гэвин изредка менял, когда чувствовал, что венка на виске начинала надуваться от злости. Он специально выбрал место, где его никто не тронет, особенно капитан команды Курт, угловатый чертами лица старшеклассник, который так любил перед соревнованиями погрызть мозги, больше всех доставалось именно Риду. «Гэвин, только попробуй на этих соревнованиях с кем-нибудь поцапаться, мне отдуваться за тебя совсем не хочется.» «Гэвин, блять, никаких разборок перед матчем, увижу хоть один выбитый палец – оторву и засуну в анус, ты понял?!» И Гэвин всегда молча морщил нос и соглашался, стараясь держать себя в руках, срываться на капитана совсем не хотелось, несмотря на то, что бесить он умел. Курт был крайне ответственным и славным малым, за всеми его угрозами часто стояла лишь смачная оплеуха, ведь он на самом деле искренне переживал за каждого члена команды.       Спортивный зал старшей школы номер три пробуждал восторженные чувства, Гэвин никогда не думал, что баскетбольное поле реального размера могут освободить в повседневное пользование, вот так просто на тренировку. И парни визжали, нет, не как девчонки, по-своему, по-пацански, но так же оглушительно. Сделав первый удар по блестящему полу идеально надутым мячом, Рид поплыл в довольной ухмылке, умчавшись по полю наперегонки с Роби. Сверху не давил небесный купол – над головой высокий светлый потолок, сидеть больше не приходилось – по залу разбрызгались взбудораженные удары от быстрого бега и яростного противостояния. Кровь потеплела.       Через полтора часа ребята остепенись, тягучая, как тёплый мёд с ложки, приятная усталость растеклась по телу. Пальцы немного подрагивали, лениво стягивая с кожи влажную одежду. Довольная ухмылочка давно так долго не сходила с лица Гэвина, один из редких дней искрящей радости в последнее время. Бурные эмоции лились вместе с жаром, он вытер краем майки лицо от горячего пота и выдул залпом почти половину бутылки воды. В раздевалке стало совсем шумно, в металлических шкафчиках звенели голоса не только баскетбольной команды, что во всю обсуждала план дальнейших тренировок, но и бейсбольной, что ранее занималась на улице, на огромной площадке за зданием спортзала.       Ребята заметно замолкли, а Курт грозно посмотрел в сторону. Тяжёлый, прошитый красными нитями, белый мяч прокатился по полу остановившись у ног Гэвина. Какой-то незнакомый парень подбежал за потерянным предметом под громкие ругательства с противоположной стороны раздевалки. Незнакомец присел и потянулся за мячом, но словно остолбенел, увидев, что находится непозволительно близко к участнику баскетбольной команды, а по слухам приехала эта команда из неблагоприятного района, поэтому всех в школе предупредили об опасности сближения с ними. Паренёк резко встал, испуганно вглядываясь в лица, и опустил глаза, увидев в них псовую настороженность. – Тебе это нужно? – Гэвин поднял мяч, пару раз подкинув его в руке, пробуя вес. – Д-да… – Робко промямлил юноша, Рид подал мячик, но бледная почти женственная рука неохотно раскрылась, не осмелившись наконец взять нужное, тогда Рид грубо взял её под локоть и вбил мяч прямо в ладонь. Паренёк был извазюкан в грязи, на белой форме размазались безобразные пятна, но выглядел он… На удивление чисто. Даже испачканный, он был белым, как форма их команды, как его светлая кожа и выгоревшие волосы, торчащие из-под нелепо большого для его головы шлема. Незнакомец поднял глаза, тусклая серость потерянного вечера встретилась с лазурной глубиной ясного утра. Они отпряли друг от друга словно обожжённые. Сердце выделало короткий кульбит, и кровь потекла быстрее, всё больше разогреваясь. В уши влился посторонний шум, что до этого был словно за стеклом, Гэвин будто внезапно проснулся от чувства падения. Время пошло.       Юноша тихо поблагодарил и спешно удалился за дверь, где принято складывать весь спортивный инвентарь. – Ёптвою, Гас, ты чего там застрял!? Неужели промахнулся мимо склада!? – Ученики чужой школы захохотали в голос, провожая насмешливым взглядом и без того тихого юнца, что весь сжался и мельком повернул голову, будто хотел обернуться. Гэвин остолбенел на мгновение, проследив за странной фигурой. Оторвала его от задумчивости ладонь, отрезавшая ребром воздух перед лицом. – Гэв, ты чего? Призрака увидел? – Посмеялся Роби над его ухом. – Может и увидел… – Всё так же задумчиво ответил ему Рид. “Призрак” забился у кабинки в углу, так и не осмелившись ещё раз посмотреть в их сторону.       Гэвин очнулся, когда обнаружил себя сидящим на своём верном двухколёсном друге, прорезая утреннею прохладу пустых дорог. Он блаженно втянул полный свежести воздух и надавил на газ, мотоцикл издал игривый, истосковавшийся по скорости рык. Только ветер мог погнаться с ним наперегонки, и Гэвин встречал его как старого друга, нажимая на шершавую рукоятку с новым порывом, подстрекая на соревнование. В такие моменты всё бежало следом, но оставалось позади, тело не ощущалось и словно парило в воздухе чистой мыслью, фантазией предрассветного сна, он летел птицей и был готов поспорить со всем миром, бросить вызов самому ветру.       На лице сверкнула довольная ухмылка, Рид впервые так счастлив, что уродился собой, таким упрямым и наглым ослом Гэвином Ридом. Что послушал своё бунтарское нутро, а не нудные наставления Курта: «Никакого мотоцикла перед соревнованиями, Гэвин, я не буду собирать твои кости, когда ты во что-нибудь врежешься, я отдам их своей собаке.» И плевать он хотел на наставления, потому что в эту минуту он готов поспорить и с Куртом, и самим президентом.       Остановив мотоцикл где-то в кустах, Гэвин ловко перелез через забор, спрыгнув на ровную, как только что заасфальтированную, беговую дорожку. Оправив худи и пригладив волосы, он трусцой направился к лавочкам, напевая приевшуюся ещё со вчерашнего вечера попсовую песню. Небрежно скинув рюкзак с плеча, Рид принялся разминаться, но тут же застыл в неудобной позе. На другом конце поля скрипнула калитка, и оттуда выбежал парнишка в аккуратной светлой форме. – Чёрт! – Шикнул Гэвин, пригнувшись у скамьи, парень побежал в его сторону вдоль дорожки, наверняка чтобы поинтересоваться, что здесь забыл чужой ученик в такое раннее утро. Прятаться было слишком унизительно, Гэвин не какая-то шавка, чтобы жаться в ожидании пинка под дых, если ему и грозит этот пинок, то выйдет к нему со всей готовностью его принять и уж точно ответить. Но выйдя из укрытия, он встретил грозным взглядом не громкие гонения, а знакомые глаза с широко распахнутыми ресницами от удивления. Юноша облегчённо выдохнул, расслабив руку, что сжала мастерку на груди. – Не пугай так, пожалуйста! – Мягким голосом попросил встречный, в котором узнался вчерашний незнакомец. – Прости? – Обескураженно выгнул бровь Гэвин, удивившись такой сравнительно спокойной реакции. – Ничего. Доброе утро. – Спокойно и безмятежно, как прибрежный шёпот морского бриза, ответил парень. – Ага, доброе. Юноша широко улыбнулся, от такой искренней, тёплой улыбки у Гэвина защемило в груди, и он не заметил, что встал как вкопанный и пялился. – Ты так и будешь стоять или хотя бы пробежишься? – Доброжелательно, без тени насмешки поинтересовался он, опёршись на одну ногу, будто ожидая, когда к нему присоединятся. Что, собственно, Рид и сделал. – Гас. – Дружелюбно улыбнувшись, представился парень. – Гэвин.       Изначально, Гэвин планировал провести этот ранний утренний час в привычном полном одиночестве, где слышится лишь шорох песка под ногами и шёпот ветра, пахнет землёй, а из слов только собственные мысли. Он специально приехал на место раньше обговоренного срока, не дожидаясь своей команды, которая наверняка сейчас стояла в душном автобусе, медленно покачиваясь, ожидая пока затекут до боли истосковавшиеся за ночь по движению мышцы. А Гэвин бежал. Неторопливо и спокойно, наслаждаясь каждым толчком от твёрдой земли. В другой день он бы включил музыку, заткнув уши наушниками, не вынеся пустой тишины и подкравшейся пугающей мысли. Что он один. Но сегодня всё было по-другому. Рядом был кто-то. Тишина и шуршание опавшей листвы разбавились чужим размеренным дыханием. Через нос. Вдох-выдох. Вот так просто, но так особенно. Гэвин и сам не заметил, как начал подстраиваться под его скорость, манеру бега, ровное дыхание. И сердца забились в такт. Они бежали в ногу, не смотря друг на друга, только слушая, будто уже давно знакомы, всегда были рядом.       Через несколько минут Гэвин подустал, его дыхание начало срываться, а сердце подрагивать через такт. И Гас почувствовал это. Он молча сбавил ход и пошёл к скамейке, коротко обернувшись. Мягкий, полный нежной заботы взгляд повёл за собой. Без слов. Они сели почти одновременно, но каждый в своей манере. Молча. Гас протянул бутылку воды. Гэвин взял её. Естественно, без сомнения, даже благодарность звучала неуместно, он просто коротко кивнул, и этого было достаточно. – Зачем пришёл так рано? Без обид, конечно, но ты не похож на того, кто ведёт здоровый образ жизни. – Гас откинул голову, приподняв плечи, ещё больше пряча шею в высоком воротнике его белоснежной мастерки, и наклонился вперёд, опёршись на руки. – Я люблю тишину, – отпив из бутылки, ответил Гэвин, он даже не задумался над ответом, говорил, что на душе в своей привычной манере, живя настоящим, стараясь не думать ни о будущем, ни о прошлом, такие мысли его почему-то всегда огорчали, – поэтому выхожу, когда никого нет. – Гас тихо хмыкнул, – Никого, кроме тебя. – Рид отчего-то хохотнул в ответ, словно у них образовалась какая-то совместная шутка на этот счёт, – А ты чего такой ранний, хм? – Повторяя за собеседником, наклонился он и тряхнул головой, заглядывая в лицо напротив. Гас на секунду опустил взгляд, но к нему вновь вернулось светлое выражение, глаза прищурились полумесяцами, лазурь морской бухты потемнела, становясь глубже и мятежнее. – Привычка. Мне нравится утро. Оно спокойное и умиротворённое, светлое и тихое. «Да, - кивнул Гэвин, – совсем как ты» – У нас в семье принято просыпаться по утрам. Кто рано встаёт, тому Бог подаёт, верно? Гас заметно замялся, и Гэвин придвинулся к нему, заглядывая в глаза. – Мне нужно больше тренироваться, боюсь, что не справлюсь на соревнованиях. – Он заметно сникнул, но не сбрасывал невесомой полуулыбки, как неожиданная хмурость в душное лето, его лицо окинула туманная вуаль. – Со своего опыта могу сказать, что страх в спорте не помощник, – устроился поудобней Гэвин, скрестив руки, – тем более, необоснованный. – Он наклонился, ухмыльнувшись, – Ты же каждый день тренируешься, верно? Этого достаточно. Светлый курносый нос юркнул в воротник, протяжно выпустив прохладный воздух. У Рида не слишком получалось приободрять. Неужели и улыбаться разучился? Но, похоже, проблема была не в этом. Гас тихо хмыкнул, заметив смешно дрогнувшие гэвинские брови, которые угловато изогнулись и нахмурились в непонятках. Он вздохнул шелестом молодой листвы: – Команда так не считает. После того, как наш командир сломал руку, мне пришлось стать одним из утверждённых членов команды, а не запаской, как всегда был. Так что, мне точно придётся выйти на соревнованиях. Мы потеряли сильнейшего бэттера, а взамен получили не очень. Они стараются – я пытаюсь соответствовать. – И поэтому кукуешь тут один, – Гэвин причмокнул, – я понял. Знаешь, что, – Гас открыл рот, но Рид заткнул его жестом, – я тут слёзки слушаю и пытаюсь подбодрить, дай высказаться, – не выдержал он, услышав тишину, продолжил, – спасибо. Так вот. Знаешь, что? Я что-то не вижу здесь твоих сокомандников. Кто тут в такую рань разминается, так это ты. И что-то мне подсказывает, что так происходит всегда. Все эти ожидания, это всё их – не твоё. Ты стараешься. Выходишь по утрам, выкладываешься по полной на тренировках, весь в грязи пока остальные отлынивают, будто бы я не видел. Ты делаешь всё, что от тебя зависит, остальное неважно.       По перекатившемуся клубку травы и застывшему с раскрытым ртом выражению напротив Гэвин понял, что перегнул палку. Он медленно вжался в плечи под аккомпанемент неприятного покалывания в животе от подступившей к ушам краснотой стыда. Зачем он сказал это? Разве его это дело? Нет, конечно нет. Но он был благодарен и не знал, как это выразить, поэтому постарался изо всех сил, сказал, что думал, что чувствовал, слушая этот срывающийся на беспорядочный забитый лепет тёплый голос человека, который впервые за долгое время не прогнал его, а принял. Не требуя ничего, позволил прожить вместе это зябкое, пустое утро. И хотелось провести так каждое. Этот человек подарил ему хоть и маленький, но глоток простого тепла, передышку, пристанище от вечного затхлого одиночества. И пусть так несдержанно, с наглецой, Гэвин говорил спасибо. Это дело стало его. – В общем, то, что я хочу сказать… Верь в себя. На последних словах Гэвин затих, и всё замолкло вместе с ним, что стало слышно собственное сердцебиение, обжигающее подмёрзшие щёки. Сдержать неловкость было так невозможно, что само нахождение здесь стало невыносимым. Рид дёрнулся от натянутых нервов, издав непозволительно громкий скрип, который вынудил его подать голос. – И-извини… – Он прикусил губу услышав собственное заикание, которое давно за собой не замечал ещё с начальной школы. – Мне никогда не говорили такого. От услышанного его загнало в ступор. В голове просвистело глухое «что», эхом разнеся волнующий трепет по телу. На Гэвина посмотрели с таким живым изумлением, что внутри всё вмиг перевернулось. – Так непривычно, что кому-то не всё равно. – Сказал Гас, не отрывая взгляда. От такого внимания Риду стало дико неловко, и он поспешил упрятать выскочившие из уст чистые, необработанные мысли, скрывая за толстым капюшоном. – Просто я сегодня решил заняться благотворительностью. Поспеши, количество советов и мотивационных мантр ограниченно. Щебечущий смех и вовсе заставил его отвернуться, сдерживаться под таким натиском искренности казалось невозможно, наигранная чёрствость не представлялась препятствием доброму сердцу. – Спасибо, большое спасибо, Гэвин. Рид тихо хмыкнул: – Я не ничего не сделал. – Напротив, – Гас медленно встал, осветив лицо мягкой, искренней улыбкой, – слова многое значат. Особенно такие, сказанные порой невпопад. Они показывают истинное отношение, то, что внутри. Это ценно. И знаешь, когда тебе дают узнать, что кого-то волнует то же, что и тебя, что кому-то есть дело, хочется достигать больших и больших высот. Гэвин пшикнул смешком от такой речи на самый незначительный разговор. «Самая правдивая глупость, что я слышал» – подумал он. Скинув капюшон и пройдясь рукой по взъерошенным волосам, Рид не смог больше держаться и напрочь скинул первые слои его колючей защитной шкурки, обнажив с вместе с открытой головой забытую часть души – неподдельный до щемящего чувства в груди смех. Стараясь сохранить лицо после очевидного разоблачения, он хищно ухмыльнулся, смерив лёгкой насмешкой: – Побереги слова, речами разбрасываться будешь, когда победишь. Отходя назад, сама непредсказуемость сменила овечий наряд на всё тот же белый и пушистый, но точно песцовый, умело скопировав подобие лисьего оскала: – Конечно, ведь твою закрытость я уже победил. – Ехидно промурлыкав, он умчался прочь, завлекая за собой Гэвина с задетым до желания мести самолюбием.       Гас Миллер. Ещё неделю назад эти два слова не сказали бы Гэвину ничего, кроме того, что это имя чужого человека, и благополучно бы забылись. Пустые, ничего не значащие, прокатывающиеся легко по ушам и так же легко из них вылетающие, даже не успев продавить след в памяти. Но тогда… В этих словах слышалось нечто намного большее, чем набор букв, чем просто имя. Это было его настроение, слоган на весь оставшийся день. Идея, что сегодня он не будет потерян. Его обязательно найдут. Но Гэвин и заметить не успел, либо нарочно отводил себя от мысли, что сам начал искать.       Ночи не были больше пусты, касающимися лишь давящими грудь мыслями и чувствами, они были полны ожидания. Уткнуть нос в подушку хотелось не от подступивших так предательски незаметно, беспощадно окатывающих неприкрытую душу усталых слёз, а волнения. Не трепыхание засевшего в глубине страха от мыслей, что порой следующим днём не хочется проснуться, собирая остатки гнетущего кошмара, ожидая реального продолжения. А трепет желания. Ведь, как известно, после долгой ночи наступает светлое утро. И его хотелось увидеть как можно скорее. Кого его, Гэвин для себя почему-то никогда не уточнял, с предвкушением зарываясь в одеяло.       Слова его имени стали чем-то знакомым и привычным. Как собачий мокрый нос, что встречает каждый день на остановке или объезжий вираж перед поворотом к школе, знаменующий начало неспешного буднего дня. Слова, что произносить было так сладостно и от чистого сердца, как приветствие или, точнее, пожелание доброго утра. Действительно, искренне доброго. Вид этого незаметного, ничем не примечательного юноши был естественно свойственен. И только его уход, тихое исчезновение заставляло душу болезненно тосковать. Ведь каждое утро из-за горизонта должно выглядывать солнце. Его пшеничные волосы, лёгкая улыбка, тихие задумчивые речи в приглушённом синем свете небесного сна стали тем солнцем. Гэвин выучил все правила ранее не привлекающего бейсбола лишь бы стать ближе, понимать, помочь. По-настоящему радовался звонкому удару твёрдой ткани о деревянную биту и новому рекорду по дальности. И он мигом не взлюбил выходные, ведь только в эти дни, проходя по асфальтовой тропинке к залу вслед за командой, он не встречал ласкового лазурного взгляда из-за решётки ворот, который без слов уводил за собой, ожидая именно его рядом.       Как вечно колкий и угрюмый от постоянного гонения одинокий кот, почувствовавший наконец человеческую ласку, Гэвин не смог отказаться её принять и уже слишком привык. Привык к немому тёплому приветствию, к мимолётному взгляду через щёлку приоткрытых дверей в зал во время игры. Уже не придавал большого значения мягким размеренным шагам, которые замедлялись или вовсе останавливались где-то поодаль, когда они всей командой собирались в кружок обсудить планы на девчонок из поддержки. Не придавал мятежному опущенному взгляду в пол и оглушающей тиши, когда Гэвин решал присоединиться к этим разговорам. Интересно, от чего “призрак” себя так вёл. Но мысли о нём, как и об утре, никогда не приходили в голову. Только тихое трепетное ожидание.       С самого начала тот день выдался как-то неправильно. Ещё с того момента, когда уже второй по счёту носок из пакета оказывался с дыркой, было понятно, что он пойдёт наперекосяк. По-быстрому освежившись в душе и переодевшись, Гэвин вылетел пулей из дома, минуя грустно стоящего двухколёсного друга, напрасно обещая, что ещё вернётся и прошвырнёт свою малышку по окрестностям. Школьный автобус был переполнен, все, не прекращая, орали, и Рид уже успел ощутить то волшебное вздутие вены на виске от ревущей в лицо кричалки болельщика. Сломав красную трубочку и сладостно между строк пообещав затолкать её в жопу, он сердито плюхнулся на намеченное кресло рядом с Роби, который во всю уминал пачку вонючих чипсов. Наверняка вторую по счёту, потому что в руке Курта находился смятый обрывок предыдущей, но благо командира отвлекла девчонка из клуба журналистики, и Роби, давясь, пользовался случаем.       Когда автобус наконец доехал, Рид подумал, что уверует. Но снаружи ожидала возня посерьёзней: в зале расположилось порядком больше человек, чем кто-либо ожидал, около трёхсот, если быть точным. На длинной скамье перед зрительскими местами дрожь в коленях усилилась, Гэвин редко чувствовал себя таким маленьким, напряжённо пряча голову меж плеч от новой волны гула, и танец спортивного талисмана больше не был забавным, а скорее напоминал страшные агонии. – Хей, «Северные волки»? Больше походите на безродных щенков! Молочко с блюдечка уже пили сегодня? – Раздалось с соседней скамьи от выскочки из команды противника. – Разве что твоей мамки, придурок! – Прорычал Рид, ощущая, как дрожь волнения волнами переходила в бурлящую ярость. Курт сел между ними, прервав зрительный контакт, смирив Гэвина прищуром, Рид лишь цокнул, на сухую заглатывая свой гнев.       Сфокусированный, как у пойманного зверя, взор метался по трибунам, сознание тонуло в оглушающем шуме. Пока в противоположном углу не показалась знакомая фигура, подпрыгнувшая с места, заметив внимание на себе, и замахавшая руками. «Призрак!» – с трепетом мелькнуло в голове, и Гэвин помахал ему в ответ. Гас сложил руки в форме рупора и произнёс губами по буквам: «Удачи».       Высокочастотно прозвенел микрофон, комментатор из своеобразной кабинки зачитал результаты жребия. Дрожь ухнула вниз, Рид поверил услышанному только со слов Курта и его фирменного подгона по плечу. Коротко кивнув своей “удаче”, он встряхнулся, роняя тревогу в стороны, как пёс влажные капли, и пообещал себе, что сегодня он непременно выложится на полную. Заняв заученное положение основной тактики, Гэвин пригнулся, готовясь метнуться за мячом. Он тряхнул головой, отвлекаясь от презирающих ухмылок противников и насмешек с трибун, сфокусировал всё внимание на руке Курта, что вот-вот будет выбивать. Гнев и волнение ушли с размеренным выдохом, он здесь не один, ему не от кого защищаться, ведь рядом теперь есть тот, кому не всё равно. Да, Гас был чертовски прав, когда кого-то волнует то, что ты делаешь, хочется побеждать.       С первым сходом горячего пота Рид вспомнил, почему так сильно любит баскетбол. Отчётливо почувствовал, как истосковалось его тело и дух по безудержному стремлению, быстрому бегу, сильным толчкам вперёд, ударам, проникающим по крови прямо в сердце и бьющим в голову одуряющим чистым адреналином. Человеческие фигуры мелькали, растворяясь в быстром движении, зал полыхал в грандиозном противостоянии пронзительно-чёрных «Северных волков» и ярко-алых «Яростных буллов». Языки искрящего пламени растеклись по полу, отражаясь в идеально начищенном паркете, и подлизывали трибуны, поджигая толпу, заставляя её взрываться аплодисментами внезапно и бурно, цепляя других, как попкорн. Публика возбуждённо вскрикивала и с замиранием замолкала со звоном счётчика. Два очка волкам, два буллам, красные ведут в четыре очка! Но Гэвина это не волновало, все шумы, до этого перекликавшиеся друг с другом, объединились в одну громогласную волну, сплошь заполонившая голову, расхлестав за край осознания всякие мысли, оставив только животное возбуждение и нескончаемую прыть.       Первый тайм, второй, третий и наконец четвёртый. – Назад пути нет. - Объявил Курт. – Назад пути нет. – Вторила ему команда. – Так постараемся! – Крикнули они и завыли волчьим кличем, встав в круг и ударившись кулаками в центре.       Гэвин оглядывал зал, разукрашенный шумящими людьми и яркими бумажными плакатами, и пусть многих смешило нахождение сборной их школы здесь, они были неотъемлемой частью всего торжества. По скамьям проходились ритмичные волны, всё двигалось в такт распевки спортивного гимна, люди теперь были не множеством, они были одним, дышали чистым восторгом, зрелищем, кричали голосом дудок и трещалок, жили одной душой. Гэвин невероятно любил это чувство единства, чувство, когда он не один, его много. Он вдохнул поплотневший воздух, наполненный вибрацией криков болельщиков и ритмичных ударов о пол группы поддержки, шуршанием их нелепо больших блестящих помпонов. Мальчишки ненароком заглядывались на активных девушек, выстраивающих причудливые фигуры, да так серьёзно, что командирам обеих команд приходилось подзатыльниками приводить в чувства своих подопечных. Лидер занёс руку над головой Рида, но с удовлетворением обнаружил, что его товарищ сосредоточен как никогда. Девушки были бесспорно прекрасные, но взор манило не к ним, а куда-то в угол трибун, отзываясь тягучей теплотой в груди. Где-то там, сидел его друг, слегка поодаль от остальных, что наверняка болеют за противоположную команду, внимательно наблюдая.       Прозвенел звонок – скоро начало четвёртого тайма. Задержал ли он дыхание? Точно задержал. И Гэвин тоже.       Фейерверк ощущений во время игры всегда будоражил, заставляя сознание кружиться и задыхаться, словно без воздуха, и живительным кислородом выступал лишь новый искрящийся залп. Время не ощущалось, как будто вовсе умчалось далеко вперёд, набрав бесконечную скорость хлынувших в кровь чувств и эмоций. Но, по всей видимости, оно стало течь лишком быстро, настолько, что всё вокруг смогло путешествовать в прошлое. А как ещё объяснить такую напасть, что начальный большой отрыв, сокращённый в середине игры, вновь возвращался? На самом деле, здесь не было места научной фантастике, всё вполне закономерно. Гэвин поздно заметил, что недавний полёт по залу теперь вовсе не удавался, в лёгких невозможно горело и распирало от будто кислотного воздуха. Он посмотрел вокруг, на своих товарищей, и они плелись не быстрее улитки, от прежней прыти мало что осталось. Противоположная команда объявила тайм-аут и начала замену игроков, на поле вышли новые свежие огурчики под два метра ростом, и Рид устало закрыл глаза, поджав губы, на которых проступил привкус безнадёжности. Что им оставалось делать? Замены у «Северных волков» априори не существовало. Кто в своём уме вступит в сборную этой во всех смыслах отсталой школы? Тренер лениво смял пачку чипсов и, кинув в мусорку, удалился, ничего не сказав на прощание, просто потому что не верил, и, кажется, не верил с самого начала. – Что, волчата, ноги уже не кормят? – Съязвила плевком яда в лицо уже знакомая наглая рожа. И Гэвин понял, почему у них именно красная форма. Они неимоверно бесят. – У нас просьба, не войте слишком сильно, когда проебёте, щенячий скулёж на нервы действует. Грудь обожгло раскалённым металлом, а в брюхо точно налили лавы, ярость забурлила, отстукивая бешеный ритм в висках, подогревая и без того не самую холодную голову. Запястья безостановочно тряслись от разъедающего отвращения, а кулаки сжались до боли в желании залить белые цифры на форме кровью из разбитого носа. Вдох-выдох. Рид перенёсся в воспоминания об его драгоценном утре, полном спокойствия и света. Кулаки разжались, Гэвин размеренно выдохнул и посмотрел исподлобья хищным свирепым взглядом. – Чего стоишь? Ты же хочешь ударить, верно? – Подначивал наглец, подходя ближе, отчего кровь в жилах сворачивалась в отвращении и ненависти, – Ну так чего ждёшь? – Враг знал, на что идёт, если дисквалифицируют хоть “волка”, то всей “стае” придётся уйти. Рид не двинулся с места, только прорычал, сдерживая не столько натиск насмешек, сколько самого себя – врага пострашней: – Я слышал, что быки нападают только на того, кто двигается. Думал, может так ты отъебёшься. Звонок окончания тайм-аута порвал нить напряжения между ними.       Кроссовки вновь скрипнули в мощном толчке с места, игроки ринулись за мячом. Ведомые лишь животным инстинктом, хищным стремлением, пламенной яростью соперничества они помчались по залу, сотрясая волнами возбуждения публику. В их потяжелевших от усталости головах, как в чугунных котлах, варились смутные мысли. Мозг напоминал связку воспалённых проводов с счётчиком посередине, отсчитывающим время. Пять минут. Жалких пять минут. Важных пять минут. Вполне достаточно. Невероятно мало. Для каждой из сторон это был шанс на дальнейший путь в школьной спортивной лиге.       Шесть очков разрыва.”Волкам” удаётся забить мяч, совершив удачную ускоренную передачу, забив с угла почти без препятствий. Но “быки” отыгрались буквально через несколько секунд, ловко обогнув нерасторопных от усталости соперников. Ситуация была напряжённой. С самого начала происходящее было неправильным. Ужасный несправедливый жребий. Кто ожидал безымянных щенков из бедного района в соперничестве с одной из самых сильных команд лиги? Выиграть в таком положении? Сложно. Нужна божья помощь, настоящее чудо. А вот проиграть с достоинством… Но хотелось другого. Невозможно, до чёртиков хотелось унизить, заставить стараться ради победы, чтобы новые игроки передохли от напряжения. Нагло уводить победу дальше, как красную тряпку, чтобы глупый бычара снова и снова мчался за ней, всё время промахиваясь. Опасно, ох как опасно. Но так сладостно.       Воздух был невозможно горяч, спёрт, и его было мало. Так мало, что лёгкие сжимало от жажды, а губы жадно тянулись за новым глотком, получая в итоге плотное, полное пыли и противного тепла ничего. И даже за него приходилось бороться. Тело налилось кипящей яростью, а венка на правом виске уже не просто надулась, казалось, ещё немного, и она нахуй взорвётся. Смотреть в эти наглые ухмыляющиеся рожи было невыносимо. А особенно бесило то, как эти ещё совсем сухие наглецы мучительно вскидывали бровки и обдували себя под футболками. Жарко, да? Конечно, это же не они тут нарезали круги, истязали себя, чтобы выжать остатки сил, покрываясь противным потом. Посмотрите-ка, им жарко. Рид смотрел исподлобья на противников, шепча дьявольские молитвы себе под нос: «Сейчас спалю нахуй, твари». Голова пошла кругом, в мыслях кричало желание, заглушающее здравый смысл. «Хочу, хочу, хочу». Чтобы они хоть на каплю приблизились к тому прелестному ощущению страшной усталости, щемящему в груди чувству неизбежности и безнадёги. Чтобы их головы так разогрелись от злости, что из ноздрей вырывался пар. Чтобы они почувствовали себя ущемлёнными, лишними, ниже других. «Хочу, хочу, хочу». Втоптать, сломать, опустить, унизить.       Рид бежал, разгонял пыльный воздух и мчался вперёд, вгоняя в пол мяч перед собой. У них ничья, отчаянное положение. Но Гэвин напрочь забыл про счёт, в голове другая цель, другой приоритет. С какого-то момента это безобидное школьное соревнование стало чем-то личным. Остальное было в тумане. Словно за стеклом прозвучал голос Майка, что кричал передать мяч ему, и хлопки Роби, сигнализирующие о его положении. Но команда опустила руки, потому что происходящее давно перестало быть привычным спортивным соревнованием. Был только Гэвин и его демоны. Красные облепили его со всех сторон, но не в правилах Рида было сдаваться, он сделал пару прыжков в стороны, жонглируя мячом через спину и ноги, и обвёл соперников. Публика взорвалась, мяч легко проскакивал через противников, ведомый прытким и напористым Гэвином Ридом.       Удар. Боль. В погоне за желанием он не замечал ничего вокруг, даже защитника в ярко-красном, как для слабоумных слепых. Удар об пол в калено отдался в мозгу пронзительным уколом, впуская посторонний шум, но окончательно пробудил пустой разочарованный взгляд оставленного позади Курта. Его командир просто посмотрел на него, пока Роби помогал подняться, и опустил руки.       Гэвин вновь нашёл себя на холодной белой кушетке, что неприятно прилипла к влажной от пота коже. Он сидел, сложа руки в замок между колен, и смотрел в одну точку. «Как же до этого дошло?» – спрашивал он себя. В памяти было только, как он бежал вперёд, как объявили тридцать секунд до конца, как выставил вперёд руку, а потом. Просто наблюдал, потому что в те секунды, когда рядом никого, чтобы защитить кольцо, кроме него, нужно просто прыгнуть… Но Гэвин не мог. Он разбил колено прямо на поле и вымолил у судьи разрешение остаться, чтобы команда могла доиграть. Они могли выиграть. Это было то самое чудо: ничья, которая бы дала отсчёт дополнительному времени, и у них был бы шанс. Но Рид разрушил его. Разбил. Как и своё колено, что так болезненно и тупо ныло, Гэвин потёр его холодной рукой.       Что-то с шумом грохнулось на пол с верхней полки, шебаршение прекратилось. Послышалось робкое извинение и натужные вздохи, видимо упавшая коробка перемещалась в пространстве нелегко. – Посмотри, что нашёл! – Светлое лицо выглянуло из-за белой ширмы, потрясывая в руке бутылёк с бинтами, – Сейчас мигом всё перевяжем. Гас вышел и присел на одно колено перед Гэвином, как если бы завязывал шнурки. Откупорив бутылочку, он вылил несколько капель на ватку и принялся бережно обрабатывать ранку, которую до этого любезно промыл, отчитывая друга за свою беспечность по отношению к себе. – Больно? – Тихо спросил он, аккуратно прикасаясь маленьким облачком ваты вокруг уже подсохшей ссадины.       Гэвин смутно помнил, что случилось после, но в голове отчётливо прояснялись кадры за несколько минут до того, как ребята уехали. Они смотрели на него, будто впервые видели, кому-то было обидно, кто-то зол, другой смотрел с жалостью. – Я старался! – Как мольбу крикнул Гэвин. – Перестарался, Рид. Курт замахнулся рукой, Гэвин зажмурился в ожидании пощёчины, той, которой командир награждает за промах. Но рука зависла над ним, обессиленно опустившись.       А потом ребята уехали.       Больно, очень больно, и горло сжало. – Нет, это пустяк. – Смотря на серый в крапинку пол, буркнул Гэвин. Гас опустил руку в целлофановый мешочек, шуршание издалось коротким гулом в пустой комнате, и вытащил новый чисто-белый бинт. Всё так же бережно он принялся наматывать повязку на колено, особенно медленно и нежно закрывая от жестокого внешнего мира израненное место. Потом оно огрубеет, станет твёрже и закроет рану от других. Ещё долго не заживёт, наверняка оставит шрам. – Красивая была игра, – от слов Рид дёрнулся и шикнул от обжигающей шипящей боли, Гас легко подул на рану, успокаивая, и продолжил, – вы здорово играли, мне понравилось. – Мы проиграли. – Безэмоциально констатировал Гэвин. – Тоже мне трагедия, зато достойно. – Мы могли выиграть. – Его рука сжалась, скрипнув липкой кожей кушетки, – А проиграли. Из-за меня. И почему? Я ведь старался, честно старался. Мы так хотели победить, это был шанс, что нас заметят. А я всё просрал! Потому что старался не ради победы, а ради себя. Чтобы почувствовать себя выше, важней, я хотел их унизить! Только себя наказал… Рид прикусил губу, чтобы не повысить голос и не отпугнуть этим единственного человека, которому он был дорог, обессиленно выдыхая прохладный воздух, полный горечи. Он опустил голову от страха встретиться глазами с ним, потому что выглядел жалко, выставляя себя ничтожеством, каким по сути и являлся. Но так думал только он. – Гэвин, пожалуйста, посмотри на меня, – Рид нехотя поднял голову, волнительно взглянув в небесно-голубые глаза, – жизнь состоит из побед и поражений. Да, ты проиграл тогда, поддавшись своим желаниям и эгоизму. Но сейчас ты побеждаешь, Гэвин. Ты победитель, потому что понял это и теперь готов встретить новые испытания. Завязав узел, Гас добавил: – Если ты так виновато себя чувствуешь, то тогда следует извиниться. И сделать это лично, а то я знаю, как ты любишь избегать всех и слать сообщения. Рид хмыкнул и осмотрел повязку на ноге, пока его друг устраивался рядом на кушетке: – Ты хорошо делаешь повязки. – Хочу стать врачом, как бабушка. Травматологом, скорее всего, чтобы поддерживать связь со спортом, как хотел отец. – Тебе подходит,- в приоткрытую створку окна дул прохладный ветер, разнося запах земли и листьев по пропитанного больничным запахом медкабинета, на комнату опустилась мягкая тишина, по стенам звенело эхо из далёкого зала, но ничто не тревожило душевного спокойствия, лицо напротив скрыла бестелесная синева, а другую ласкало чистое свечение осеннего дня, Гэвин посмотрел на него взглядом, которое отдавал только таким моментам, полным умиротворения и радости, – у тебя хорошо получается исправлять всё. Ты даже мой день исправил. Спасибо.       За тот день Гэвин успел почувствовать радость, восхищение, злость, обиду, разочарование. Но ни в одном из этих моментов он не чувствовал себя как сейчас. По-настоящему. По-настоящему живым. И забрал Гаса проживать этот день куда-нибудь подальше от этого места.       Ветер прокатывался по траве, заставляя её лосниться переливами палевых цветов. Шелест волн летел по округе, отдаваясь эхом в сердце. Плыло за ветром кучное небо, прорываемое редкими лучами предзакатного солнца. Они шли вдоль железной дороги, Гас балансировал на железной рельсе, размахивая руками и звонко смеясь, а Гэвин наблюдал, засунув похолодевшие ладони в карман, и не верил, что сейчас так счастлив. Потому что, оказывается, с этим человеком можно проводить и день, и вечер. Гэвин хотел отдать ему и их без остатка.       Из тем для разговора они решили остановиться на животных. Эта тема сразу понравилась Гасу, и он тут же вспомнил дюжину историй, большинство из которых про его питомиц. Двух черепах. Он рассказал, как привезя их домой, долго не мог определиться с именами. А потом вдруг решил, что даст им такие же имена, какие у двух его сестёр. Узнав это, они страшно обиделись, объявив бойкот на целую неделю. Гас назвал питомцев по-другому, но до сих пор не понимал причину обиды, ведь всегда считал черепах прекрасными и любил всем сердцем. Прямо как своих сестёр.       Когда очередь дошла до Гэвина, Рид замешкался. Он с самого детства любил животных, но питомца у него так и не появилось, потому что мама говорила, что это ответственность. Он тогда не знал, что это такое, и боялся её. Но однажды он понял её значение. Когда-то давно в очень снежный день он играл в снежки. По привычке с самим собой, потому что по непонятной тогда причине всегда оставался один. Стрелял по деревьям, смахивая с их веток снежные дорожки и тяжёлые лапы. А потом увидел птицу, она завела робкую песню, скача по веткам. Гэвин сбил её. Он не знал зачем, просто потому, что мог, потому что он человек и рождён совершить много бессмысленных жестоких вещей. Радость от попадания сменилась тихой тоской, птица больше не взлетела, никто никогда не услышит её тихих трелей. Он убил её. Подростком Гэвин на рынке купил похожую в клетке, мама долго ругалась бессмысленной трате. Он вышел в поле и отпустил её. Только тогда, вместе с освобождённой птицей, его покинула и вина.       На улице потемнело, обволакивая окружающее синевой, покрывая ранними сумерками. Они могли бы рассказать друг другу ещё много разных глупостей, но время не бесконечно, всё когда-нибудь заканчивается. На душе стало слишком тоскливо от расставания, Гэвин не хотел его отпускать. – Останься на немного, ты единственный, кто позволяет провести совместно время. – Молил Рид, уже не боясь перед ним потерять лицо, потому что дальше сегодняшнего, кажется, уже некуда. Потому что оставаться одним было теперь невыносимо и страшно. – Нет, Гэвин, ты же знаешь, родители будут волноваться, – оправдывался Гас, стараясь не показывать, как сильно он тоже этого хочет, – и тем более, не поверю, что больше никого нет, кому ты важен. – Нет. Меня все ненавидят. – Неужели? Ты преувеличиваешь. – Ты бы тоже ненавидел, если бы узнал меня. Гас раскрыл рот от удивления, словно его оскорбили, положил руку на сердце и посмотрел тепло-тепло. Он подошёл ближе, лицо его приняло серьёзное выражение. – Напротив, если бы ты позволил мне узнать, я бы тебя… – Бледная рука закрыла рот в страхе проговориться. – Что? – Вокруг шуршала листва, солнце заходило за горизонт, а Гэвин посмотрел ему прямо в глаза, спросил грубо, без стеснений, но искренне обеспокоенно, – Ты бы что? Усыпанный веснушками, словно на него брызнули краски, нос юркнул в воротник, робкий тихий голос прошелестел из груди: – Гэвин, пожалуйста, пообещай мне кое-что. Солнце закрыло синей тучей, но лицо напротив будто светилось, отражая лазурное свечение. – Да, конечно, что именно? – Взволнованно спросил Рид. – Что ты пойдёшь завтра поболеть за меня. – Пролепетал он. Гэвин обескураженно рассмеялся, но Гас был серьёзен. – Я бы сделал это и без обещания. – Честно признался он и потрогал от чего-то покрасневшую мочку уха, ощущая, как тепло от признания очевидного факта растекалось по телу. На него посмотрели с трепетом и волнением, бушующим покатыми волнами океаном. – Всё равно пообещай. Я прошу тебя. – Хорошо, я обеща… Сердце остановилось и пошло быстрее с новой, несвойственной ему, обжигающей щёки и уши теплотой и негой, как если бы ему влили чужую кровь, ведь он долго не верил, что всё ещё может так. Таять от чувств. Рид слишком долго убеждал себя, что холоден и чёрств, что счастье всегда минует его, потому что не предназначено таким как он. Как же долго он себя обманывал. Гас открыл ему глаза.       Он поцеловал его. Тепло от его губ растеклось от виска по телу, забравшись под кожу. Дрожали приоткрытые губы, прерывисто хватая холодный воздух, которого в одночасье стало мало, поледеневшие пальцы отчаянно сжали рукав куртки. А Гас целовал его смазано и кротко, бережно приложившись губами к прохладной коже, доводя до мурашек, чувствуя пульс по вене на виске. Неожиданно и торопливо, избегая чужого взгляда. Точно так же он покинул его.       Гэвин долго стоял на месте, приложив руку к груди, стараясь успокоить разыгравшееся сердцебиение, вслушиваясь в тихих шёпот вечернего ветра, уносящий их маленькую тайну вдаль.       Ночь выдалась неспокойной. Переворачиваясь с боку на бок, Рид старательно пресекал неожиданные потребности то начать петь и танцевать, как умалишённый, то вырвать себе сердце, только чтобы больше не слышать его невероятно быстрый отсчёт, отдающий болью в грудной клетке. Ураган эмоций, настигнувший его непозволительно поздно, сдавил горло, и хотелось то ли разрыдаться в подушку, то ли придушить себя ею. А может и всё сразу. За ночь таких альтернатив выпало около сотни, и мозг, не справившись с таким сложным выбором, просто оставил Гэвина наедине с самим собой, лежащим на кровати и пялящимся в потолок.       До этого ночи были всегда холодны и пусты. Гэвин не догадывался, что они могут быть так полны. Настолько сильно, что в груди не хватает место воздуху, что остаётся лишь задыхаться, захлёбываться от нахлынувших волной чувств. Он чувствовал себя больным, больным на голову. Потому что приходили только безумные мысли о том, о чём он и подумать не мог. Раньше он воспринимал Гаса, как данное, не достойное раздумий о нём. Но теперь всё связанное с ним стало какой-то проблемой. Проблемой, которую стоило непременно решить. И лучше бы он окликнул его тогда. Тогда бы Рид решил эту проблему, чувственно и горячо, как умел лучше всего.       Гэвин перевернулся на бок и прикусил губу. С чего он вообще взял, что это проблема? Потому что мысль Гас и Гэвин звучит странно, совсем незнакомо. Но в тот момент он чувствовал себя правильно, словно так и должно быть. Принимать поцелуи от парня, которого ещё недавно считал своим близким другом, и при этом понимать, что никогда чувствовал себя так прекрасно, – это пугало.       В комнате было тихо, ветер едва касался тонкой шторки у приоткрытого окна, водя её в нежном медленном танце, и только беспорядочное клацанье по клавиатуре ноутбука нарушало ночную тишину. Искусственный свет и на самой малой яркости обжигал глаза, Гэвин устало потёр веки и мысленно сматернулся от того, что сейчас искал в интернете ответы на душевные вопросы, совсем как маленькая тринадцатилетняя девочка. Самым популярным советом перед важным вопросом было взвесить все «за» и «против». Он принялся загибать пальцы и считать. Каков его друг? Добрый, он никогда не обвинял никого, не держал зла. Честным, потому что говорил всё как есть и без таинств, от чистого сердца. Заботливым, умным, красивым и ещё много-много «за». И пальцы у Гэвина закончились.       Потом Рид считал «против». Первой он назвал робость. Но она тут же полетела в «за», потому что Гэвин считал это невероятно милым. Слишком. Слишком милый, слишком добрый, слишком красивый. Слишком много слишком. Он укусил палец, чтобы не закричать. Хотелось выпить дихлофоса, лишь бы эти дурацкие бабочки в животе угомонились.       Из окна приятно тянуло свежестью и прохладой, Гэвин облокотился на подоконник, вдыхая мягкую ночную тишь, и приложился виском к окну, который ещё горел. Протяжно выдохнув, он послушал себя и спросил, что не так. В том, что цель мечтаний парень. Но разве это минус? Рид вцепился в подоконник, навалившись всем телом, слегка сгорбившись. Он запутался. Чтобы разобраться в себе понадобиться целая вечность, которую любезно предлагала спокойная безмолвная ночь.       По местам рассаживались зрители, повсюду пахло попкорном и предвкушением. День начался легко и непринуждённо, Гэвин впервые себя почувствовал свободным, словно ночь больше не держала кошмарными воспоминаниями, а отпустила проживать этот день с чистого листа. Ничего не предвещало опасности, не было никакого повода для беспокойства, но его колотило. Сердце бешено билось, разгоняя кровь по телу, хлестая её о кожу, заставляя краснеть.       Гэвин сел подальше от всех, куда-то на самый край зрительских мест, где ещё можно было увидеть происходящее. Переливалась на солнце короткая трава, ветер разносил запах песка и зрелищ, игроки вышли на поле. Рид зажал свои руки между колен, чтобы хоть немного унять нескончаемую дрожь, он, кажется, никогда так не волновался. Сегодня ему предстояло сделать решение, совершить удар, отправляя сомнения в сторону, совсем как игроки маленький тяжёлый мяч, определяя, как далеко он сможет зайти.       Прошло несколько минут довольно неплохой игры, как отзывалась группа друзей скамейкой ниже, публика взывала и успокаивалась от остороты ощущений на поле, но для Гэвина всё было как в тумане. Пока не вышел он. Рид сразу узнал своего “призрака” из других выходящих, словно почувствовал его нутром. Знакомая кроткая походка, аккуратная фигура в белоснежной форме их команды. Гас приготовился к удару занеся биту, встав в заученную стойку. Гэвин долго смеялся с того, как узнал, как серьёзно Гас всегда относился к этой нелепой стойке, как тренировал её каждый день, то касаясь кончиком биты земли, то занося его за голову и каменея всем телом. На этот раз его поразила дрожь не от смеха, а от волнения сердца, греющего душу очарования. Гас дрогнул рукой и потерял уверенность, пропустив первый мяч, зрители разочарованно вздохнули. «Я здесь, – твердил себе под нос Гэвин, – как и обещал. Я рядом». Сердце его остановилось, он задержал дыхание. Гас посмотрел на него, коротко обернулся из-за плеча, словно услышал его, и мягко кивнул. Рид готов был поклясться, что в этот момент безвозвратно заключил в сердце это милое выражение, этот взгляд, тёплый-тёплый, как вода мелкого залива, от которого душа таяла, и приревновал к лету курносый нос за бесстыжие солнечные поцелуи. Гас вновь занёс биту, и Гэвин сжал ткань брюк на своих коленях, потому что знал, что сейчас услышит тот самый сладостный, звенящий в воздухе звук удара.       Питчер послал снаряд. Дрогнул кончик биты, со свистом разрезая воздух. Звон удара. Зрители задержали дыхание и одновременно выдохнули из груди дыханием, полным восторга. Мяч полетел далеко-далеко, рассекая всё поле. «Далеко-далеко, – ответил сам себе Гэвин на так долго волнующий его сердце вопрос.       Публика взывала от радости, и Гэвин почувствовал себя самым счастливым на свете по среди этого хаоса безудержных эмоций, комментаторы кричали: – Хоум-ран!

***

– Ну вот с того момента я понял, что горячо люблю бейсбол и парней, как-то так.