Изнасилуй меня... Молю!

      Я не знал, сколько времени прошло: как давно в комнате за окном не осталось ни одной живой души… как давно Маккой замер на крыльце, привалился виском к грубым перилам. Кровь в его венах застаивалась, кожа бледнела и холодела — не препятствовал этому поднимающийся вечерний ветер. Я не хотел оставаться здесь, возле дома, в котором практически только что произошло двойное убийство… или «самоубийство» — с какой стороны посмотреть… Однако меня не покидало тревожное чувство, убеждающее в том, что оно — знание: стоит мне сойти с лужайки, окружающей отмучившийся бледно-оранжевый дом, и произойдет нечто ужасное… Оттого я оставался на месте, стоял на волнующейся помятой траве, чуть не ставшей простыней для моего задушенного тела. Мне было страшно и больно поднимать глаза, заглядывать в окно, где в белоснежных постелях навсегда замерли мистер и миссис Маккой. Мне чудилось, что усилием мысли Джим способен сотворить то же самое с собой — и судя по его безвольно поникшему телу, процесс уже начался.       На дрожащих, едва держащих меня ногах я дошел до ступеней и сел подальше от Маккоя, но все же рядом с ним. Стук моего сердца казался мне оглушительным, оттененный отсутствием сердцебиения слева и в комнате, где тихонько гремело, ударяясь о стены, открытое нараспашку окно. Этот порой сбивающийся с ритма шум медленно сводил с ума, криво отсчитывал время, душащее своим неминуемым ходом. Через ударов, наверное, тысячу Джим поднялся, ободрав ладонь о корявое крыльцо, шаркающей походкой отправился в дом. Его широкая спина потонула во тьме распахнутой двери, в которую через секунду-другую рискнул войти и я.       В доме пахло лекарствами и цветочным освежителем для воздуха, маскирующим боль и отчаяние всех здешних обитателей. Пол печально скрипел, трубы еле слышно сопели. Маккой повернул на кухню, я бесшумно шел за ним, сам не отдавая отчета тому, что творю. Я словно увяз по горло во сне, чрезвычайно реальном кошмаре… Трубка настенного проводного телефона прильнула к уху Маккоя, быстро заклацали потертые кнопки. Раздавшийся в динамике гудок был слышан и мне, стоящему через половину кухни от Джима. Трубка затрещала, послышался приятный голос Ивет, приветствующий позвонившего.       — Родители ум… — громко выдохнул Маккой с плотно зажмуренными глазами. Его кулак оглушительно ударил ветхую стену, и покрытый краской картон вогнулся, испещрившись неглубокими трещинами. Я вздрогнул, пол предательски скрипнул под попытавшейся сбежать ногой. — …умерли, — наконец отчеканил Джим. — Приезжай…       Он не слушал ответа Ивет, яростно вернул трубку на вскрикнувший рычаг и вновь замер, упер ладони в подпорченную стену.       — Тебе лучше уйти отсюда как можно скорее, — железно произнес он.       — Я ничего никому не скажу, — пообещал я, нерешительно двигаясь к стулу. Его спинка послужила надежной опорой, и дрожь в ослабевших ногах стала мне ни по чем.       — Делай что хочешь… — рассеянно обронил он.       Через десять с лишним минут в по-прежнему открытую дверь ворвалась запыхавшаяся Ивет в теплом пальто поверх черной брючной пижамы. По свету, включенному только на кухне, она догадалась, где искать Маккоя. Ей было совершенно непонятно, кто я такой и что делаю здесь, но, как человек здравый и привыкший сталкиваться с болезнями и смертью ежедневно, она верно расставила приоритеты:       — Что случилось? — без особой надежды на ответ спросила она.       Маккой оторвал лоб от столешницы; его вытянутые задеревенелые руки напоминали две реки, омывающие пустынную гору — старинную блеклую вазу с сухоцветами в ней. Его губы дрогнули, но снова сомкнулись, лоб с приглушенным стуком вернулся на стол. Встревоженные не на шутку темно-карие глаза Ивет одарили проницательным взглядом меня, явного незнакомца для почивших владельцев дома, пусть и готового разрыдаться в любую секунду. По ужасу, застывшему на моем бледном лице, она сделала весьма справедливые выводы и удалилась с душащей сожалениями кухни. Я, заигравшийся в шпиона мальчишка, пошел за ней след в след, но перешагнуть через порог спальни родителей Джима никак не сумел. Притаившись за косяком, я слышал шуршание покрывал, отныне накинутых поверх мертвенных лиц, настороженное копошение в мусорной корзине. Через минуты тягостных размышлений Ивет побежала на кухню мимо меня, зажав что-то в руке. Как бесплотный неосязаемый призрак, я подплыл к другому дверному проему.       — Что мне с этим сделать? — грозно спросила она у Маккоя, показывая на открытой ладони шприц.       — Что хочешь, — ответил Джим, почти незаметно мотнув головой. Он говорил в столешницу, на которой так и лежал, оттого голос его был пустым, точно у полой деревянной марионетки.       — Ч-что… хочу?.. — Ивет вскинула руки в преддверии бурной истерики, но вовремя вернула контроль холодного разума над бурлящей лавой эмоций. — На этом шприце есть твои отпечатки пальцев?       Маккой устало поднял глаза, не обронив ни звука.       — Есть или нет?! — вскричала Ивет, начиная дрожать.       — Мне правда все равно, что ты с ним сделаешь, — без тени фальши произнес Джим. — Отнеси в полицию, если считаешь, что это я их убил…       В его тяжелом вымученном взгляде читалось немое «пожалуйста», и заключенная в нем боль тронула сердце Ивет точно так же, как и мое. Всхлипнув всухую, женщина спрятала шприц в карман пальто и достала мобильный. Не примешивая к словам ни грамма эмоций, она вызвала машину для почивших стариков и осталась в доме, чтобы первой поговорить со специалистами. Сбивчиво, пока здесь еще были только мы, она уверяла невесть кого, что проблем возникнуть не должно: супруги Маккой были тяжело больны, смерть двух обреченных не привлечет ни капли внимания, даже их самоубийство — рутина отягощенных онкологией будней. Джим ее точно не слушал, он был весь в себе, а я, тщетно скрывающийся у распахнутой двери, не мог отвести от него глаз. Запутавшийся в сети дурак, я верил все больше, что чувствую мысли Маккоя, разделяю его чудовищную боль. Сущая глупость… Даже Ивет, по долгу профессии помогающая умирающим закончить свой земной путь, не могла и представить весь груз ответственности, вину, муку потери, свалившиеся на поникшие плечи Маккоя. Куда уж мне…       Профессионализм и дурное предчувствие подсказывали Ивет, что сокрушающийся втихую Джим при первой же возможности сдаст себя с потрохами, посему она выразила не просьбу — жесткий приказ:       — Проводи этого ребенка домой. Сейчас же.       Так мы оказались на улице, шли в давящей тишине сквозь сумерки и молочные яблоки разгоревшихся фонарей. Практически сразу мы прошли мимо автобусной остановки; отчасти я испытывал ту же необходимость шагать, что и Джим: почему-то движения рассеивали воспоминания и размышления, засасывающие в гиблую трясину причастности… Дорога до моего района заняла так много времени, что к середине пути мои ноги болели, а рук я почти не чувствовал из-за собачьего холода. Мне не было страшно оставаться наедине с Джимом Маккоем, человеком, напавшим на меня, изнасиловавшим меня, убившим сегодня двух человек… Ослепленный ли, я видел только раздавленного горем сына, выбравшего покой своих родителей, а не собственный эгоизм. Смог бы я совершить тот же подвиг, если к моему виску, не дай Бог, Судьба приставила бы такой пистолет?.. Сомневаюсь… На это требуется мужество…       Остановившись всего на секунду, Джим свернул направо, перешел пустынную проезжую часть и ступил на гравий объятой темнотой детской площадки. Впервые за сегодня я не торопился идти за ним. Это место с недавних пор неизменно вселяло в мои ноги слабость и дрожь, а в ускоряющее биение сердце — позорную трусость. Маккой удалялся все больше и больше, шум сырого песка и облепленных им мелких камней затихал, в отличие от разбухающей в моей груди тревоги. Чего я не хотел больше: бросать Джима в такой чудовищный день — или же самому оставаться в одиночестве?.. Конечно, второе. Ведь я — не он; я — эгоист…       Когда я, невзирая на зубовный скрежет, переборол-таки слабодушие, Маккой уже сидел на качелях, вытянув вперед длинные ноги. Его остекленевший взгляд погряз в вязком песке, все тело замерло — и только ветер покачивал его вместе с качелями под похожий на детский плач скрип. Я врос в грязь в нескольких шагах от него, чувствуя неловкость от загустевшего над головой напряжения. Мы ни о чем не говорили и до того, но отчего-то именно сейчас молчание меня убивало…       — Иди домой, — обронил Джим. — Или нужно за ручку сопроводить?       В голове уже роились ответные грубости, но воспоминание о бледно-оранжевом доме намертво склеило уста… Я постоял еще какое-то время, ощущая насыщенную неуместность моего пребывания здесь, и пораженчески поплелся домой, где остывшая курица в полиэтилене ждала меня на столе…

***

      — Сядь, поешь нормально, — озабоченно нахмурилась мама. — До первого урока у тебя еще куча свободного времени! Арчер еще даже не встал!       — У меня встреча с руководителем научного клуба, — влет солгал я и сунул в сумку поданный матерью ланч. — Все обсудим — может, вступлю.       На круглощеком лице моей матушки воссияла улыбка: я — единственный ее ребенок, изредка тянущийся к науке, к стезе, которую ради семьи бросила она сама. Благодаря этой подлой манипуляции, я прорвался на крыльцо без последующих вопросов, криком пожелал матери хорошего дня и помчался в сторону школы. Когда родной дом, будто следящий за мной всеми окнами, скрылся за вереницей деревьев, я забежал под полупрозрачный козырек остановки и дождался ленивый автобус. Водитель зевал, как и несколько пассажиров; почти все места были пусты. До нужной мне улицы я доехал с комфортом, привалившись щекою к стеклу.       Автобус выплюнул меня на согретый солнцем тротуар, зарычал и двинулся вдаль. Я же с тяжелеющим камнем у сердца быстро дошел до поникшего бледно-оранжевого дома. Легкий, практически неосязаемый порыв ветра погнал меня прочь от крыльца, и, точно переживая «День сурка», я подкрался к распахнутому окну.       В спальне между пустующими койками на полу притаилась темная фигура. Она не двигалась, едва дышала — совсем не жила… Лицо Джима осунулось еще больше, расстегнутая рубашка открывала повсеместную бледность кожи, спортивные штаны больше напоминали серый мешок…       Я помнил, дверь в дом на этот раз была заперта, так что, не ища себе оправданий, кряхтя как дряхлый старик, по-варварски влез в чужую спальню через окно. Я думал, Джим поднимет на меня глаза, хотя бы удивится моей дерзкой выходке, но ему было плевать: на меня, на себя, вообще на все… Я помялся у подоконника, как вежливый гость, которому еще не выдали тапки. Бессмысленно ждать его первый шаг. Нужно делать все самому — только бы знать, зачем мне все это вообще…       — Как ты? — задал я самый дурацкий в мире вопрос. «Как ты?» — серьезно?.. У него родители умерли вчера на этих самых кроватях: хуево он, блять… Пиздецки хуево… — Ты, наверное, не ел… — С душераздирающим шелестом я вытащил из сумки бумажный пакет. — Я сэндвичи принес… с ветчиной и сыром…       Джим тяжело вздохнул, наконец напряг шею и сел ровно — перестал быть похожим на тряпичную куклу. Я был рад перемене в его настроении всего пару секунд, пока не услышал уставшее:       — Хули ты приперся?..       Ну вот и он, вполне естественный вопрос, не имеющий для меня ответа…       — Я принес сэндвичи, — буркнул я под нос.       — Съешь их где-нибудь в другом месте.       — Я принес их для тебя…       — Какая забота: мамочка ведь не сможет больше мне свои коронные сэндвичи готовить, — ядовито пробасил он. Я не знал, кого Джим в тот момент пытался обидеть, но он сумел глубоко ранить двоих. В носу защипало, губы потяжелели, как и глаза — я держался изо всех сил, но остатки вчерашнего беззвучного плача хранились внутри слишком долго!..       «Б-у-р-р-у-у!» — печально завыл мой живот, и Джим с недоверчивым прищуром взглянул на меня. Свободной рукой я схватился за желудок, словно одно это могло отмотать время назад и не дать позорному звуку нарушить траурную тишину.       — Да ты прямо сгусток жалости, — без былого раздражения подметил Джим, и мои задравшиеся от стыда брови чуть-чуть опустились. — Поешь уже сам и хватит смотреть на меня такими глазами.       — Ну уж, блять, извини, других глаз с собой не ношу…       Красный как помидор, я неловко присел рядом и достал из пакета два сэндвича из четырех. Один я протянул Маккою, но Джим не собирался «принимать подачки». Я продолжал упрямо держать перед его носом еду, намеренно не ел свою порцию, пока мой желудок не сподобился во второй раз спародировать песню кита — терпение Маккоя подняло белый флаг! Он вырвал сэндвич, демонстративно откусил один уголок — и только тогда я накинулся на свой отложенный завтрак.       В спорных ситуациях взрослые люди отчетливо представляют, что будет уместно, а что — совсем нет. Разумный внутренний голос твердит им: «Не смей, это ранит чьи-нибудь чувства!» либо не подкидывает глупых идей. Мое мысленное альтер эго всегда было другим… Вот и сейчас оно толкало меня острым локтем под ребра и шептало сказать: «Эти сэндвичи сделала моя мама!» Может, в этой бессмысленной бытовой фразе и не было ни капли дурного, однако затрагивать тему родителей при Джиме Маккое мне теперь было страшно… Я что, забочусь о его чувствах?.. Почему мне не все равно? Почему я не могу и не хочу сделать больно мерзавцу, принудившему меня к сексу?.. «Принудившему», да?.. Завороженно я наблюдал, как он кусает свой сэндвич, как по-животному двигаются его челюсти — сколь человечна застывшая в его зрачках боль… Не успел он доесть, я отдал ему еще один сэндвич. Хотел впихнуть два, но интуиция подсказала, что излишним давлением на Маккоя я вспугну его, точно раненого голодного зверя.       Предусмотрительно положенной в пакет салфеткой я вытер губы и пальцы, кинул бумажку в корзину, на совершенно голом дне которой разум-садист нарисовал забранный Ивет шприц… Надеюсь, у медиков и правда не возникнет вопросов и у Джима не будет проблем… Рука взяла с тумбочки старую книгу. Ее страницы давно пожелтели от времени, хрустящая бумага пропиталась запахом медицинского спирта. Я раскрыл ее на заложенной закладкой странице и ненароком прочитал вслух:       — «Глава тридцать четыре: Новый росток»…       Вздрогнув, я бросил на Джима растерянный взгляд — какой я мудак! Он же читал эту книгу родителям! Что может сильнее напомнить о них?!.. Но Джим не был зол или расстроен. Из-под расслабленных бровей он поглядывал на страницу и видел нечто гораздо большее за печатными строками. Ледяной, кольнувший инеем страх отступил: я продолжил читать ему о расцветающей весне, прокравшейся в душу главного героя, когда, наконец, тот сумел отпустить душой дом, еще зимой оставивший утес и ушедший обломками ко дну…       Каждый день в течение следующей недели я прогуливал школу, чтобы влезать в спальню Джима через окно, пичкать его едой, используя жалость, читать ему вслух. В выходные я врал семье про встречи с главой научного клуба; только отец хитро улыбался, пружинисто кивал, намекая на Кори… На шестой день книга подошла к концу, и я закрыл ее с сожалением, ведь не знал, что буду делать завтра. Это самое «завтра» наступило так быстро, пусть я и сопротивлялся ему, сминая ночью простыню ногами. Как и все дни до того, я оказался у любимого окна, но комнату по ту сторону едва смог узнать. Голубые стены, лакированный пол — в нос мне веяло запахом краски; комната была абсолютно пуста, не считая выключателей, розеток и знакомых светильников — только благодаря ним я убедился, что не ошибся домом. Лак сильно блестел, явно еще не подсох, потому я обошел дом, поднялся на скрипучее крыльцо и постучал в дверь. В коридоре что-то грохотало, скрежетало, как если бы тяжелый металл тащили по деревянному полу. Через какое-то время Джим все-таки отворил, и за его спиной я разглядел неподъемный старинный комод с бронзовыми набалдашниками на ножках.       — При…вет… — сбивчиво поприветствовал его я. — Устроил… перестановку?       — Вроде того, — выдохнул Джим, уперев руки в боки. Его белая футболка посерела от пыли, на штанах пестрели следы лака и краски. — Дом надо подготовить к продаже, что-то из мебели оставить, что-то забрать, заказать перевозку…       «Пере…возку»?.. Я стоял как в воду опущенный, дополняя субъективную реальность грядущими переменами. Ну а чего ты, дурак, ожидал?.. Что до окончания школы будешь бегать сюда с сэндвичами, читать все новые книжки?..       — Ты возвращаешься к себе… в город… — для самого себя подытожил я.       — Разумеется. Надо налаживать карьеру: то место я потерял… — Маккой не выражал сожалений о принятом когда-то решении. Со зрелым смирением он констатировал факт — точно такой же, как и свой скорый отъезд, наше прощание… — У меня сегодня не будет времени на тебя — дел невпроворот.       — Так что, мне… уйти?..       — Да. Звучит грубо, но да. Пока. — Он выдавил насквозь фальшивую улыбку, какую и хотел мне во всей красе показать, и захлопнул дверь прямо перед носом.       Долго я простоял на крыльце — долго в коридоре было тихо. Если бы Маккою было действительно плевать на меня, он бы вернулся к своему комоду, но там — тишина… Даже пол не скрипит… Как и я, он стоял у двери, ожидая чужого ухода. Что же, не буду заставлять его ждать… Прижав подбородок к ключицам, я сбежал по кричащим ступеням и направился к автобусной остановке — чтобы вернуться в душные школьные стены.

***

      Первым делом я разобрался с тем, с чем следовало еще в самом начале. Уединившись с Кори на черной лестнице, я постарался расставить все точки над «i» — и очень даже заслуженно получил хлесткую пощечину. Кори изрыгала мерзейшие слова в мою сторону, убегая наверх; оскорбления рикошетили от ледяных стен и ступеней как плотные прыгучие мячики. Я не уклонялся от них, а впитывал каждый звук, чистосердечно полагая, что все это я заслужил. За то, что использовал ее как прикрытие. За то, что лгал ей и всем вокруг. Я обманывал маму… смотрел в ее чистые доверчивые глаза — и врал напропалую… Тот еще беспринципный скот и пиздабол… Чтобы отмолить последний грех, я разыскал главу научного клуба и после короткой беседы стал четырнадцатым участником, зарекся посещать все еженедельные встречи. Наш помешанный на бюрократии предводитель выдал мне пафосно заполненную пустышку, подтверждающую мое членство. Эту мало что значащую бумажку вечером мама прикрепила магнитом на холодильник, чтобы любоваться ей каждый день. Для меня же она стала своеобразным напоминанием не лгать больше матери. В ином случае совесть и чувство вины поглотят меня целиком.       Я не хотел больше прогуливать — невыносимо было от мысли, что я могу навязываться Маккою, хотя меня и тянуло всей душой к бледно-оранжевому дому, наверняка, уже выставленному на продажу… Оттого, когда на следующий день все уроки закончились, я не влился в тесное шествие учеников, а упал в глубокое кожаное кресло перед учительской. Содержимое лежащей под боком сумки упиралось мне в ребра, но перевернуться было так же лень, как снять сумку с плеча и бросить на пол. Слева в учительской тикали часы — неисправные, раз секунды тянутся вдвое медленнее?.. Справа за высокой дверью директорского кабинета приглушенно лились разговоры. Мне чудился голос Маккоя, ведь я думал о нем постоянно, забывал лишь с периодическим успехом на время уроков. Интересно, чем он занят сейчас?.. И где он? Уехал?.. Будь я Ивет, я бы скучал по нему, может, не дал бы уехать вообще! — но я не Ивет, и в этом… проблема?..       Раскрывшаяся дверь оторвала меня от сомнительных размышлений, и в насыщенный эхом широкий коридор вышел Маккой собственной персоной. Напоследок он пожал директору руку, а тот душевно сказал:       — Вы были прекрасным работником! Всего хорошего Вам!       — Спасибо, и Вам, — с призраком улыбки кивнул ему Джим и отпустил пухлую руку.       До того, как дверь в директорский кабинет успела закрыться, я выпрыгнул из кресла и обогнал Маккоя на десять шагов. Я стоял, театрально расправив плечи; справа от меня дверь, ведущая на черную лестницу, поскрипывала от сквозняка. В гробовой тишине мы с Джимом смотрели друг другу в глаза, не добавляя к этому настырному взгляду ровным счетом никакого послания. Медленно я наступил правой ногой на задник левого ботинка, выскользнул из него и встал белоснежным носком на скользкий кафельный пол. Джим чуть прищурился. Внутри его черепа кипели предположения касательно того, какой кромешный мрак я собираюсь учудить. Наверное, он склонялся к тому, что я швырнусь в него ботинком, руководимый подростковой горячностью, но с абсурдными глупостями я покончил еще на детской площадке, потеряв мамин кухонный нож. Так что я с совершенно незаинтересованным видом в одном ботинке отправился на черную лестницу. За спиной громче скрипнула дверь, я стал взбираться наверх; дверь разразилась очередной трелью — это Джим последовал за мной, надеюсь, с оставленным мною ботинком, потому как камень под подошвой невероятно холодный. Я уселся на ступеньку у небольшой площадки — последнего поворота лестницы перед тупиком и всегда запертой дверью чердака. Маккой поднимался неторопливо, держал мой ботинок за шнурки, отчего тот покачивался, как метроном.       — Решил сыграть в «Золушку»?       — Не понимаю, о чем ты, — пожал я плечами и устремил взор в потолок. — А вот ты меня преследуешь. В который раз. Стыдно должно быть.       — Я уволился, — внезапно признался Маккой, и все мое игривое настроение схлынуло разом.       — Я догадался…       …но удобнее было игнорировать неугодную правду…       — И я уезжаю сегодня, — решил добить меня он. Джим швырнул мой ботинок — он приземлился позади, на площадку. — Хватит бегать за мной. Не приходи к моему дому: он уже и не мой — продал его одной семье по дешевке. Не советую им в окна заглядывать: там две дочери, и их отец вряд ли разделит с тобой сэндвич… Вернись к тому, что было, веселись со своей языкастой подружкой…       — Я бросил Кори, — прервал его я.       — Вот как.       — Она постоянно говорит про людей гадости — мне с ней не по пути.       — Ну еще бы, ты ведь хороший мальчик…       Всего на один миг возбуждение прозвенело в моей голове как колокольчик — из-за того, как Джим это сказал… Он уедет… Он уедет — и больше никогда я его не увижу… Это то, чего я хотел; отчего же сейчас я расстроен?.. Разбит…       Моя сумка рухнула на камень. Джим молча смотрел, как я ослабляю узел школьного галстука, как снимаю пиджак, позволяю ему упасть мне под ноги. Как расстегиваю дешевый ремень…       — И что ты делаешь, скажи мне на милость? — холодно поинтересовался Маккой.       — А ты что, забыл? — Мои губы были тонки от злости на собственную распущенность. Я стягивал брюки, дыхание учащалось. Сквозняк принимался облизывать кожу. Штаны присоединились на полу к пиджаку. Пальцы взялись за резинку трусов, но снимать белье я психологически был еще не готов, посему расстегнул кремовую рубашку и оголил плечи, спину, грудь и живот. Светлая ткань задержалась меж трясущихся пальцев, но в итоге тоже оказалась на грязных после увольнения Джима ступенях. — Ты… тогда сам сказал… — Боязливо я вновь взялся за белье. — Раздеться… — Хлопок двинулся вниз, прохлада бодряще подула на лобок. — …прогнуться… — Язык заплетался. Трусы сами спустились к щиколоткам, и я, держась за перила, перешагнул через них. — Не детская площадка, но смысл тот же…       Последний штрих… Положив вторую ладонь на перила, я сделал шаг назад и согнулся, опустился к металлическим рейкам макушкой. Какое постыдство…       — И чего же ты от меня ждешь, Хантер Гиллиган? — прозвучали знакомые звериные нотки.       — Я не знаю… — прошептал я и зажмурился.       — Не лги…       — Я и вправду не знаю… Я не хочу, чтобы ты уезжал, но было бы полнейшей идиотией считать, что я любыми ужимками сумею убедить тебя остаться…       Шаг… Еще и еще… Без лишней спешки Джим поднимался ко мне, просверливая взглядом левый висок.       — Тогда для чего весь этот цирк?       Окутанный темнотой опущенных век, я кусал губы. В такой напряженной позе руки и ноги дрожали заметнее; я не стремился пробудить в Джиме жалость! Впервые я желал показать ему красоту — единственное, что я получил из наследства. Не ум, не чувство такта, не силу тела и характера — только внешность, которой в этот волнительный момент я был несказанно рад.       Джим поднял со ступеней галстук и ремень.       — Выпрямись, — приказал он, и я, покачиваясь от нервной дрожи, подчинился.       Его горячие руки обожгли мои виски, взволновали мягкие волосы, пока покрывали галстуком мои глаза и завязывали на затылке тугой узел. Следом они погладили мою шею с обеих сторон, сжали узкие плечи, подчинили себе. Под их непоколебимой волей я опустился коленями на разбросанную по ступеням одежду, протянул руки к рейкам перил. Ремень змеей обвился вокруг запястий, привязал их друг к другу и рейке. Обнаженный — в одних только потемневших от пыли носках, стоя на коленях, точь-в-точь восходящий по лестнице пес, я склонил голову в темноте и копящемся вокруг меня холоде. Я не мог шевельнуться, посаженный на привязь ремнем и страхом оступиться вслепую. Я умолял Джима мысленно прекратить пытать меня томлением, как можно скорее прикоснуться ко мне. Да, мне это нужно. Да, я такой. Сколько бы я ни упирался, я тот, кто я есть. Мне… нравятся мужчины… Мне нравится Джим…       — А что, если ты сильно ошибся во мне? — прошептал Маккой в мою кожу. Его дыхание и голос разливались возбуждением во всем моем теле, начиная от порозовевшего уха и шеи. — Не думал, что я могу конкретно на тебе отыграться? Оставить тебя, беспомощного, здесь — и уйти…       — Ты не такой… — вымолвил я, блаженствуя от его ладони, мерно гладящей меня по спине.       — Ты очеловечиваешь зверя.       Тяжелая грубая тряпка заткнула мне рот. Я не видел, что это; на языке остался вкус пыли, так что, вероятно, рукав пиджака.       — Опасно жить в фантазиях, где все люди белые и пушистые. Ради твоего блага я разрушу иллюзию…       Его удаляющиеся шаги высекали панику, скрип двери вбил гвозди в крышку гроба. Я дернулся изо всех сил — ремень не поддался, в отместку сильнее врезался в кожу, и от боли я замычал. Было холодно от блуждающего по лестнице сквозняка и нечеловечески страшно от искусственной слепоты. Я не мог освободиться, не мог подвинуть повязку — попытался это сделать плечом. Все впустую! Я в ловушке, и воспользоваться мною может любой: в обе ночи на детской площадке подобная перспектива отчасти виделась мне сексуальной фантазией, но ныне от этого не осталось ни следа. Я не желаю, чтобы на меня даже смотрели другие люди, сколько бы обезличенными они ни были в моем воображении. Я хочу только Джима… Не потому, что он сделал со мной при первой нашей встрече — не с того момента. Я хочу только его с тех самых пор, как узнал другого Джима Маккоя… человека, работающего на износ ради достойных условий жизни для его стремительно увядающих родителей… мужчину, что делил со мной завтрак чисто из жалости, слушал, как я читаю вслух, несколько раз приготовил мне сносный обед, молчал вместе со мной… и уедет сегодня с концами… Слезы отчаяния впитывались в галстук-повязку, эхо разносило мои тихие всхлипы по угловатым каменным кольцам вниз!..       Становились громче шаги…       Я попытался замереть, но дрожь только усилилась. От стучащей в висках крови я слышал нарастающий гул. Кожа теплела, потому как сердце работало усерднее. Мне было жарко. От возвышающегося надо мной ужаса я не холодел, а пылал. Я мог сколько угодно умолять и надеяться, что это вернулся Маккой, но реальность — подлая сука, она не упустила бы ни малейшего шанса ткнуть меня носом в мои же ошибки, проучить распутника за былые фантазии. Я шумно втягивал носом: как упомянутый ранее пес, я силился выловить из воздуха знакомые запахи — аромат моющего средства, сладость мятных конфет. Пожалуйста!.. Ну хоть что-то!.. Некто дотронулся до моего бедра — я взбрыкнулся, как можно громче замычал в пропитанный слюной кляп! Маккой! Пожалуйста!.. Блять, ну Маккой!!!       — Спокойнее… — услышал я расслабленный голос Джима и в последний раз — облегченно — замычал. Он вытянул рукав пиджака из моего рта — я узнал его окончательно по стуку столкнувшихся пуговиц. — Вижу, ты испугался… — довольно просмаковал он, пальцами пробираясь по животу вниз, по коротким лобковым волосам — до члена. Еще б у меня не поник, когда я так испугался!.. Но почему тогда на детской площадке все было не так?..       — С… — «Сукин сын» хотел было ответить я — и тут же прикусил язык. Ужасный выбор, учитывая события недельной давности… — Скотина… Я думал, ты меня действительно бросил…       — Я и хотел, — кивнул Джим. Он отвязал ремень от перил, но не освободил мои руки. — И я брошу тебя еще раз, уже навсегда. Сегодня. Понимаешь? Ты ничего не изменишь. И ты цепляешься за неверного человека. Я попался тебе под руку, вот и все.       — Точно так же, как и я попался тебе?..       …не в этом ли провидение?..       — Да. Просто два случайных человека. И хватит придавать значение мелочам; на жалости друг к другу мы далеко не уедем. Сегодня я возвращаюсь домой. Больше я сюда не приеду: этот городишко осточертел мне давно, я опять появился в нем только из-за родителей. Жить здесь таким людям, как… — Он запнулся, отгоняя привязчивую мысль, и продолжил уже не так лично. — Жить здесь невозможно. Умным людям в погрязшем в заблуждениях захолустье невыносимо: ты цепляешься за меня, потому что я — частичка цивилизованного общества, малюсенький кусочек жизни в мегаполисе.       — Только ты меня понимаешь, — сорвалось с моих губ в темноту. — Ты же такой…       — Таких предостаточно и здесь, Хантер. Просто они разумно скрываются. Я — заменим…       В этом я не уверен…       — …так что не надо делать из моего отъезда трагедию. — Я почувствовал его руки у своей головы, мигом отшатнулся, не позволяя снять повязку с глаз. — Извини, у меня нет времени на подобные игры. Мы ничего не успеем: у меня в запасе пять-десять минут.       — Я не пытаюсь играть, — проговорил я, приникая губами к его одежде и не шибко сдержанно двигаясь вниз. — Я пытаюсь уложиться в выделенное время…       Губы достигли грубой джинсы, и связанными руками я нащупал ширинку. У начала правой штанины под мою ладонь нырнул набухший член. Маккой сперто выдохнул, взвизгнула молния — он сам высвободил член из-под одежды, что вслепую скоро и бережно вряд ли б сумел сделать я. От прикосновений к его нежной коже кругом шла голова. Я держал член Джима кончиками пальцев, чтобы не потерять его из-за повязки; сердце замирало от осознания «неправильности» творимого мной. Я наклонился вперед, не рассчитал расстояние и встретился губами с головкой чуть раньше — вздрогнул от удивления и нерешительности.       — Оближи, — произнес Джим, и я провел влажным языком снизу вверх, трижды обошел по кругу венчик. Справа шуршала моя сумка — Маккой что-то в ней искал и вскоре, судя по закрывшейся молнии, добился желаемого результата.       Позволяя его члену проникать по подрагивающему языку в мой рот, я слышал, как Джим плюнул на пальцы, и они горячо скользнули по сфинктеру, заставив меня застонать. Я ожидал, что почувствую их, растягивающих меня грубовато и властно, но вместо них нечто не менее скользкое, но прохладное и жесткое все глубже проникало в меня.       — Ч-что это?.. — выдохнул я, на секунду выпуская изо рта член Маккоя.       — Маркер. Не отвлекайся.       Мысленно я заливался темным восторгом, пока он проталкивал член к моему небу. Я ничего не видел, потому ярче чувствовал трахающий мою задницу маркер и член, что я с таким откровенным, непередаваемо пошлым удовольствием сосал, ласкал языком и губами, тер головкой о внутреннюю сторону щеки. Я не видел подобного в порно — гетеросексуальные откровенные видео редко привлекали меня, однако подслушанный в детстве рассказ Ланса о том, как неизвестная старшеклассница делала ему минет, упорной занозой застрял среди моих извилин. В те ранние годы меня шокировало само допущение того, что кто-то может хотеть брать гениталии в рот — и посмотрите на меня сейчас! Готов ежедневно отсасывать хуй, если б только Джим решил остаться…       Маркер с хлюпающим звуком выскользнул из меня, и я оглянулся, будто мог видеть хоть что-то.       — Еще, пожалуйста…       — Иди-ка сюда. — Щекочуще взяв под мышки, как ребенка, Джим усадил меня к себе на колени и обхватил оба наших члена. Он приятно царапал щетиной мою шею и грудь. Его губы были так горячи, что казалось, моя кожа может растаять и потечь, словно воск. Оргазм напирал, мои стоны обращались в эхо, гулко разлетались по безлюдной черной лестнице. Страстнее, чем когда и что бы то ни было, я желал вновь получить поцелуй Джима Маккоя: не пустой и яростный, как на детской площадке, а обогащенный душевным теплом и всем тем временем, которое мы провели вместе. Но, к сожалению, я знал… он больше не поцелует меня… потому что Джиму тоже было прекрасно известно, чего и по какой причине я хочу…       Я надрывно стонал, обхватывая его шею, до боли прижимаясь щекой к его короткой щетине. Мне было несказанно хорошо, ведь я только что кончил, но и боль приблизившегося расставания никуда не исчезла. Эти минуты физической близости — мой потолок, максимум, на который я мог рассчитывать…       — Продиктуй мне свой адрес, — кое-как выговорил я, облизнув высохшие губы. — Я хочу хотя бы изредка тебе писать…

***

      Я крикнул Маккою вслед оптимистическое «До встречи!», стоя голым на лестнице и провожая его мутным взглядом до ближайшей двери. (В очередной раз из жалости) он записал длинный адрес и номер в мой телефон, мне же оставалось надеяться на то, что он не пустышка. Я оделся, привел себя в порядок в туалете и отправился домой. На душе было легко и тягостно, солнечно и хмуро одновременно. Я окончательно примирился с собой, но потерял, возможно, единственного человека, который мог понять меня… Совсем скоро он покинет этот душный городок, вернется в яркий, пестрящий вывесками мегаполис, встретит кого-то в разы интереснее меня — одаренного умом, не только смазливым лицом… Как погано…       Я занес ногу над последней ступенькой родного крыльца — достал телефон и быстро набрал сообщение: «Удачи в пути!» Только после отправки меня посетила мысль о том, что в глазах Маккоя даже такое короткое СМС может выглядеть как крик о помощи, последняя попытка привлечь к себе внимание. Я настолько жалок?.. Но не успел я сунуть мобильный в карман, как он вздрогнул в ладони.

«Спасибо.»

      Я долго безмолвно пялился на всего одно слово, присланное Джимом в ответ, и никак не мог разобраться, раздраженное это «Спасибо…» или «Спасибо!» иное, растягивающее губы в улыбке. Мне нравилось уже просто то, что он сподобился написать, не пожалел этих букв. Одним этим я был окрылен, я оставил свой мозг далеко-далеко, держался на плаву за счет воздушных эмоций. На кухне меня ждали родители, старшие братья. Над круглым столом, накрытым цветастой скатеркой, шумели бравые мужские голоса, на фоне которых и мамин голос, и мой несколько терялись. Я повесил сумку на вешалку, поспешил сесть за стол — между мамой и Арчером. Отец бросил на меня хмурый взгляд, наверное, потому, что я опять опоздал. Я выдавил двусмысленную ухмылку в попытке намекнуть ему на Кори — я, честно, не хотел опять врать, это вышло само собой, по привычке, возникшей в последние недели, и все бы ничего, да только в этот раз отец не повелся. Замолчав, он швырнул ложку в булькнувший луковый суп, все мои братья мигом притихли.       — Сегодня я встретил одного из твоих учителей в магазине, — едва сдерживая злость, начал отец. — И он мне рассказал, что прогулов у тебя в последнее время больше, чем посещений.       Вот, значит, как… Я на распутье: сказать правду (ну и какую?) или усугубить ложь, разбросав свежеприготовленную лапшу на уши маме и братьям… Я — трус: я выбрал второе.       — Мы… с Кори… — сверкнул я притворной смущенной улыбкой. Ей поверили Ланс, Мейс и мама, но почему-то не Арчер и не отец. Брат глядел на меня напряженно, с опаской в потемневших глазах, отец стискивал кулаки, лежащие поверх замявшейся скатерти.       — Я так и думал, — качнул головою отец, — и сказал это учителю, мол, Вы тоже были молоды, сами понимаете… А он мне ответил, что у Уолш не было ни одного прогула уже долгое время. Из всего класса так часто отсутствуешь один только ты. И что-то я сомневаюсь, что у него могли быть причины врать мне в глаза по такому ничтожному поводу.       — Хантер, что происходит? — мягко спросила мама, поглаживая меня по лопаткам. Снисходительность и обеспокоенность на ее лице, злость и оскорбленность в глазах и позе отца, удивленные взгляды двух старших братьев… Я загнан в угол… Я расстался с Кори, я глубоко обидел ее — она не станет лгать и меня выгораживать… Конец запутанной театральной постановки: актеры снимают маски и уходят домой…       Вытерев на нервной почве и без того чистые губы, я отложил ложку, отодвинул миску, стакан, будто они мне мешали, сбивали с мысли одним своим видом, бликами электрической лампы над нашими макушками.       — Я хочу кое-что рассказать… — Я кашлянул в ноющий словно после удара кулак. Под столом Арчер лягнул меня в ногу.       — Что ты делаешь? — заговорщицки спросил он под опешившими после речи отца взглядами семейства.       — Я же сказал: хочу признаться…       — Нет, не хочешь, — выпалил Арчер и одарил меня тумаком. — Хантер курит за школой, связался с настоящими отбросами, вот и начал прогуливать!..       — Это ложь!..       — …но я-то ему мозги вправлю, можете на меня рассчитывать!       — Ничего себе! — гоготнул Мейс, пихнув Ланса в плечо.       — Хантер, это правда?.. — Голос матери звенел, как если бы она была готова вот-вот разрыдаться.       — Я же только что сказал, что нет!       — …Хантер, это смертельно опасно! От курения — рак!..       — Мама, Арчер соврал!.. Ай! Хватит мне ноги оттаптывать! Ты понятия не имеешь, что я пытаюсь сказать!       — Имею! — прорычал сквозь сжатые челюсти Арчер, жутко пуча глаза. — Поэтому закрой свой рот сейчас же!..       — Нет, какого черта!..       — Хантер, не ругайся за столом! — охнула мама.       — …я все время молчу! Только и делаю, что плыву по течению! Я не могу, не хочу так продолжать! Мама, папа…       — Я — ГЕЙ! — выкрикнул Арчер, ударив ладонями по столу. Зазвенела посуда — и это был последний звук на долгие, практически бесконечные секунды. В этот момент мы больше всего походили на семью: наследственные вытаращенные глаза, напоминающие блюдца, бледные лица без единой кровинки.       Первым разбил толстую корку льда Мейс, вбросив в застольный разговор глубокомысленное: «Чего, бля?..» В любой другой день — черт, в любую другую минуту этого вечера! — мама бы обязательно его наругала, но сейчас она не могла говорить, как и Ланс.       — Повтори, — жестко молвил отец, и суставы его пальцев угрожающе хрустнули.       Сокрушенно поджав губы, Арчер посмотрел на меня как на своего отравителя.       — Я гей… — повторил он и зажевал свой язык.       — Нет, — твердо отрезал отец.       — Что значит «нет»?.. Я сказал, я — гей, значит, гей… Я люблю мужчин… что непонятного…       — Нет.       — Пап…       — Я сказал, нет. Ты высокий. Ты широкоплечий. Ты так же хорош в спорте, как Ланс, Мейс и я. Это наследственное. У нас такого никогда не было — ты нормальный. Я все сказал. И закончили: это не смешно, это неуместно, это омерзительно. В этом доме подобной грязи не будет, это даже не черный юмор, а еще ниже уровнем…       — Я не шутил. Я гей. Я все тот же человек: по-прежнему хорош в спорте, люблю смотреть с тобой матчи по ТВ, не веду себя изнеженно и не делаю никому комплименты в мужской душевой. Я — твой сын. Тот, кого ты знаешь как облупленного, с пеленок. Но я и гей тоже. Понимаешь? По факту, ничего не изменилось. Я, всего-то, не женюсь. Это ни на что не влияет…       Арчер не умолкал. С расчетливой осторожностью он продолжал раскладывать на столе вполне верные мысли, образовывающие греющий мое сердце посыл. Но лишь мое глупое сердце. Ланс и Мейс непрестанно переглядывались, они были сбиты с толку так же, как мать, плачущая где-то в своей голове, рыдающая на коленях, бросающая Богу упреки: «За что?!..» У отца на висках пульсировали жилки, лицо краснело, из ушей готовился пойти пар. Не оставь он ложку в миске, сейчас в его руке металл бы либо расплавился и стек на скатерть, либо согнулся пополам.       — Для тебя, — вкрадчиво изрек отец, избегая поднимать на третьего сына глаза, — этот прием пищи окончен. Иди в свою комнату…       — Пап…       — …и собирай вещи.       — Что?.. — единовременно поразились я, Арчер и пришедшая в чувства мать.       — Под этой крышей педиков не будет. Я не знаю, где ты этой мерзости нахватался, но пока ты ведешь себя так, ты мне не сын.       — Джон! — вскрикнула мама. — Не выгонять же ребенка из дома! Он запутался, только и всего! Есть множество церковный лагерей, где все это… выдворяют из человека!..       — Ха! — откинулся на спинку стула Арчер. — Нет! Лучше уж сразу пристрелите! Как можно верить во всю эту чушь?! Молитвы насморк не могут излечить, а ориентацию меняют влет? Любовь к пенисам от Лукавого?       — А что ты предлагаешь? — заплакала мама.       — А мне очень уж понравилась идея отца! — едко произнес Арчер и поднялся из-за стола. — Я уйду, не волнуйся, мне есть куда пойти. Но запомни: когда ты будешь стар и немощен, ты попытаешься наладить со мной отношения, будешь вымаливать прощение, потому что поймешь, какую ошибку ты совершил, — но я тебя ни за что не прощу. Так относиться к другим людям и взращивать такое же мнение в детях — самое настоящее варварство!..       Быстрее, чем кто бы то ни было успел среагировать, посуда полетела со стола, а Арчер упал навзничь, держась за лицо.       — Джон!!! — кричала мама, обливаясь слезами. Мейс и Ланс загородили отца, будто защищали его, а не пострадавшего брата. Я опустился перед Арчером на колени: из его носа лилась яркая кровь, она залила ему подбородок и правую щеку, капала на грудь, пропитывая футболку, замарала ладони. Оперевшись на мое плечо и оставив на пиджаке кровавый отпечаток, Арчер поднялся и пулей покинул наш дом. Только я помчался за ним, матерящимся в лодочку из кровавых ладоней у гаража.       — Арчер, ты как?..       — Он мне нос разбил — блять, Хант, как ты думаешь, как я?!.. Пиздец, она не останавливается…       — Подними голову.       Я усадил брата на ящик с инструментами, иначе бы не смог дотянуться до его лица, и с силой пережал ему нос. Он морщился от боли, пыхтел, дыша ртом. Постепенно кровотечение прекращалось. После я тайком забрал с вешалки сумку, достал из нее упаковку салфеток и помог Арчеру стереть кровь с лица. Удалить все следы произошедшего не удалось — да и вообще никогда не удастся…       — Зачем ты ему рассказал?..       — Потому что ты, идиотина, хотел всем признаться. Я же говорил тебе этого не делать и, блять, молчать!..       — Прости… прости меня, пожалуйста!.. — Слезы брызнули из глаз, но зажмурившийся Арчер их не заметил.       — Да прекрати ты, я виноват: это было мое решение, никто меня за язык не тянул…       — Я и не знал, что ты…       Арчер ухмыльнулся в темное небо и опустил добрые глаза на меня.       — Я натурал, Хант. После тренировок я видел огромное количество хуев в душевой и раздевалке, но ни один меня не заинтересовал, уверяю! Ха, неужто я так убедителен, что и ты в эту глупость поверил?..       — Тогда нахуя ты вообще сделал фальшивый каминг-аут?!       — Потому что ты его по-настоящему хотел сделать, дубина! Если бы тебя отец выгнал взашей, куда бы ты пошел? У тебя и друзей-то нет. А я перекантуюсь хоть у друганов, хоть у девушки… Ебаться будем, блять, все дни напролет… — пробормотал Арчер, медленно качая головой — откровенно не веря в то, что произошло на знакомой ему с детства кухни.       — Ебаться с девушкой, надеюсь?.. — кисло улыбнулся я.       — Тц, Хант, вот сейчас самое время для таких шуток: с друзьями буду ебаться — «А че бы и нет!», во все тяжкие! — разразился сарказмом он, все же отсвечивая широкой ухмылкой. Время продолжало свой ход, ребяческая радость развеивалась по ветру. — Соберешь мои вещи?.. Не хочу возвращаться домой…       — Разумеется. Я сейчас…       Я сделал шаг по направлению к дому, как вдруг Арчер ухватил меня за руку.       — Ни в коем случае не признавайся ему, Хант… Мне учиться всего ничего. Я уеду отсюда. Тебе надо без каких-либо проблем закончить этот класс и следующий — и ты будешь свободен! Я за год отлично устроюсь, ты сможешь переехать ко мне в большой город, будем жить вместе, пока ты не встанешь на свои надежные рельсы!.. Он никогда не поймет, он — твердолобый. От таких людей нужно осторожно отходить и подальше, чтобы не пострадать. Жизнь сама их проучит. Либо убьет. Их не переубедить; людям с широкими взглядами остается заботиться о будущих поколениях — тогда нетерпимые старики умрут естественной смертью и заберут предрассудки с собой. Будущее за нами… оно уже началось. С каждым днем этот мир становится лучше, всем в нем найдется местечко… Пообещай, что не признаешься, Хант.       Он сжал мою руку, как в детстве: Арчер, глядящий на меня снизу вверх, с разбитым носом и остатками крови на щеке, губах и ладонях…       — Я обещаю… я ему не скажу…