Изнасилуй меня... Молю!

      Я ненавидел это привлекательное многими чертами лицо — уверял себя в присутствии ненависти. Пропитывался ядовитой желчью от одного только взгляда в яркие, но отчего-то омертвевшие глаза; на покрытые едва заметной щетиной сероватые щеки; на косой пробор, разделивший короткую кофейную шевелюру ровной опрятной линией; на волевые широкие плечи. Его шаги отдавались страхом в самом центре моего трусоватого сердца — потому что монстр, познакомивший меня со мной настоящим, удалялся, грозил вновь исчезнуть с горизонта — сделать то, чего я не сумел: повернуть время вспять…       Точно ягненок, идущий на бойню, я продирался сквозь толпу шумливых школьников, силился распихивать блеклые фигуры, но вместо этого сам ловил толчок за толчком, удар по плечам за ударом. Мой воплотившийся ночной кошмар отдалялся, паника лишь нарастала. Я успел заметить, как сверкнула стеклами двойная дверь, и, распахнув одну из створок, вырвался из гула десятков детских голосов на молчаливую «черную» лестницу. Узкие ступени украшал темный матовый кафель, разодетые в потрескавшуюся желтую краску стены были холодны, царапали пальцы при неосторожном прикосновении к ним. Эхо моих шагов катилось по ступенькам, разбавляемое громким сбивчивым дыханием. Последняя ступень осталась позади — в полутьме широкого служебного коридора с низковатым навесным потолком я видел уменьшающийся черный силуэт. Он знает, что я за ним иду — не мог не слышать мое преследование! Даже если это — расчетливое отступление, затягивающее меня в коварную ловушку, я не сдамся… Да только чего я от этого чудовища хочу?.. Задаваясь последним вопросом снова и снова, я не находил на него ответа, ведь игнорировал то, что было ясно как день. Ботинки все чаще стучали об пол — я ускорил шаг, почти побежал, как вдруг — с громким свистом подошвы по кафелю! — поскользнулся и обрушился боком на блестящие плиты. В считанных секундах от успешного побега уборщик остановился и нехотя посмотрел на меня через плечо.       — Ну замечательно, — зло выкрикнул я, и эхо заполнило пустынный коридор до краев. — Заманить меня сюда, чтобы отделаться и скрыться! Я же мог голову разбить!       — Ты что, читать не умеешь? — обернулся он, плавным мановением руки указывая на ярко-желтую табличку: «Осторожно! Мокрый пол!» Изображенный над надписью схематичный человечек идентично повторял мой финт в самой середине падения. Блять…       Я не знал, что сказать, чувствовал, что в любую секунду он может продолжить свой путь, а я так и останусь лежать на полу, сбитый с толку и заодно с ног… Ничего не говоря, я протянул ему руку. Прошу помощи у насильника — до чего же я жалок… Но именно в этот момент моя никчемность могла сослужить мне добрую службу. Настойчиво она внедрялась в чужую совесть (имеющуюся, к моему удивлению), захватывала контроль над грозной мужской фигурой. За минувшие доли секунды я успел зацепиться взглядом за потертую нашивку на кармане спецовки бетонного цвета. «Дж. Маккой». Что же значит это таинственное «Дж.»? «Джордж»? «Джек»? «Джон»?.. Цыкнув и театрально закатив глаза, уборщик таки подал мне руку: я ухватился за его ладонь, единственный источник тепла в насквозь ледяном коридоре, но не торопился вставать. Мои мысли были в полнейшем сумбуре, я потерял внутреннюю речь — мог рассчитывать только на то, что мистическим образом выйдет передать своеобразный эмоциональный парадокс через прикосновение кожи к коже.       — Что, теперь будем за ручки держаться? — раздраженно осведомился Маккой. Дернув меня за запястье, он нарочно разжал пальцы в самый неподходящий момент — и я приложился лопатками о кафель.       — Жестокий мудак! — выплюнул я, морщась от боли.       — А что, должен быть твоей мамочкой? Дуть на каждую ранку? Ты забыл, кто я есть?       Такое забудешь!.. Я вскочил как ужаленный, предпринял тщетную, но весьма яростную попытку отряхнуть потемневшие от воды брюки. За этими трепыханиями Маккой следил из-под нахмуренных бровей, однако ни в мимике, ни в глубине его глаз я не находил искренней злости.       — Чего тебе от меня надо? — устало спросил он. Я поперхнулся воздухом, не зная, что и ответить. — Разве тебе здесь нужно быть? Беги в полицейский участок — это куда полезнее, чем охота бессильного школьника на взрослого мужчину. Не будь идиотом.       Он повернулся ко мне спиной: не сбегал, а спокойно шел дальше. Я не имел ни малейшего понятия, как еще его задержать — почему я вообще хочу это сделать! Когда Маккой только-только пропал из вида, свернув налево, к еще одной лестнице, я выкрикнул в пустоту:       — Ты хочешь, чтобы я пошел в полицию?       — Именно! — раздался воодушевленный ответ. — Если сам хочешь — сходи. Останавливать не стану.       Наверху захлопнулась дверь. Я остался в коридоре один на один с не отстающей, въедливой мыслью: «Что?..»

***

      Гудящая металлическая коробка увозила меня вместе с группой незнакомцев в неведомые края, все дальше от родного района. За мутными окнами уже была тьма, изредка рассеивающаяся потугами слабых уличных фонарей. Жилые дома, все до одного, пробуждали тревогу, ведь были мне чужды; да, наш городок не так уж и велик, напоминает глухомань, однако никогда прежде я не посещал другую его половину: мои будни не выходили за пределы дороги от дома до школы и обратно, а в выходные мы выбирались к соседям или по главной улице выезжали за пределы города — на природу. Чаще мне совершенно не свойственно любопытство, так что сам я не совал нос дальше окрестностей семейного гнезда. А теперь — только посмотрите на меня — лягушка-путешественница!       Вопреки сильному мандражу, мне были интересны однообразные виды за окном, пересуды сидящих рядом людей, и я бы с удовольствием впитывал необъятную новизну, если бы не он… Какого черта меня вообще занесло в этот автобус?..       Под нескончаемый механический шум я перебрался на освободившееся впереди место — прямо за то ли спящим, то ли просто задумчивым Маккоем: за прошедшие десять минут он ни разу не пошевелился, так и сидел, обхватив свои локти. Слева от меня мужчина средних лет сладко спал, привалившись к стеклу, старик через толстые линзы очков изучал газету; никто не смотрел в мою сторону. Набравшись смелости, я чуть подался вперед, ближе к затылку Маккоя, и втянул носом воздух. Запах лимонного моющего средства, толика мяты от леденцов… Эти живые ароматы вспыхнули в моей памяти мимолетную историю трех кошмарных ночей: первая встреча, моя попытка убить негодяя и коридор между спальнями на втором этаже моего дома… Спешно я откинулся на спинку; совершенное мной преступление осталось никем незамеченным.       Автобус свернул — пассажиры качнулись. Охотник, ставший выслеживаемой мною добычей, резко поднялся и прошел в нос салона, к счастью, не обернувшись (страх уверял меня: стоит Маккою окинуть взглядом толпу — и он в тот же миг приметит меня). Металл захрипел и остановился. Скрипучие двери открылись, с вечерней прохладой сиденья окутал мерзкий удушливый выхлоп. Маккой покинул салон — я понесся к ближайшим дверям, пока они не закрылись, и выскользнул на безлюдную улочку, где спрятаться можно было за всего одной спиной — спиной самого Маккоя. Недолго думая, всецело отдавшись панике, ласточкой я скакнул в густую живую изгородь; ветки зааплодировали хрустом. Маккой мгновенно оглянулся, сощурился, не опознав источник шума, и настороженно пошел дальше. Кое-как я выбрался из озлобившихся кустов и по частным лужайкам продолжил сталкинг. Я не видел, как впереди живая изгородь прервалась: внезапно Маккой свернул направо и возник в считанных футах от меня. Я замер, в отличие от собственной сердечной мышцы, словно очнувшейся ото сна: болезненно стиснутый страхом, я не мог ни вздохнуть, ни моргнуть… Благо вечерние сумерки были на моей стороне. По потресканной дорожке из простых серых плит Маккой добрался до крыльца и отпер входную дверь.       Его поглотил дешевый одноэтажный бледно-оранжевый дом. В водостоках невооруженным взглядом можно было заметить гниющие листья; у неухоженных кустов притаились облезлые гномы с частично стертыми лицами; перила малюсенькой веранды давно покосились и держались больше за счет ствола цветущей желтой акации, чем своими силами.       Снаружи вовсю холодало. Школьная форма не была способна согреть меня — нужно было прямо сейчас выдвигаться домой, чтобы не простудиться и не вызвать лишних расспросов своим поздним возвращением. Отец будет рад… решит, что я задержался у Кори… Но маме объяснить опоздание на несколько часов я никак не смогу… Мой разум давал верный совет, однако эмоции его потеснили. Сунув замерзшие руки под мышки, под полы пиджака, я гуськом приблизился к окну, лишенному штор. На тесной кухне горел свет: он подогревал старую кухонную мебель, наверное, лет двадцать-тридцать назад выкрашенную в потухший зеленый. Нигде не было ни соринки, но все же помещение выглядело заброшенным, словно никто за этим столом не сидел уже годы. Я прокрался левее, обогнул угол дома и затих под очередным окном. Через него я увидел тускло освещенный коридор, посреди которого молодая улыбчивая чернокожая женщина в нежно-голубой просторной одежде трепетно обнимала Маккоя. Его руки как-то неловко сомкнулись за ее спиной, лицо было скрыто ее курчавыми, собранными в хвост волосами. Она отстранилась, непрестанно улыбалась, шевелила губами. Из-за толстого стекла я не мог расслышать ни слова, но сумел прочитать по губам пару фраз: «Держись…» и «Все будет в порядке…»       С заметно понуренными плечами Маккой проводил знакомую до двери и неторопливо прошаркал назад, в коридор. Его пальцы невесомо опустились на потертую ручку; я сдвинулся влево опять — безмолвно охнув, мигом присел, чтобы электрический свет выпустил из мягких лучей мои щеки; притаился под подоконником, у приоткрытого окна комнаты, в которую вошел Маккой. Мне не хватило времени рассмотреть, что же было внутри: глаза обожгли настенные светильники, увитые металлическими лозами дикого винограда. Любопытство, разыгравшееся ни на шутку, тянуло меня снова глянуть в окно, но рисковать было страшно, ведь прямо в этот момент Маккой мог подойти к стеклу…       — Не спишь?.. — прозвучал его тихий голос. Моя осторожность потонула в низком бархатном звучании, и я коснулся подоконника носом — точь-в-точь лягушка, показавшаяся из воды.       У дальней стены расположились две узкие больничные кровати, разделенные небольшой тумбой. Маккой аккуратно опустился на край правой койки, заключил хрупкие, иссушенные старостью и болезнью руки в свои. Пожилая женщина с уже знакомой мне усталостью во взгляде одарила Маккоя улыбкой, чем только больше опечалила его: за фальшивой радостью не сумела спрятаться боль… От другой ее кисти тянулась трубка капельницы, как от руки мужчины, тревожно спящего на соседней кровати. Его волосы тоже были седы, кожа — истончена и бледна, кости через нее выступали так, будто норовили прорвать при любом неосторожном движении. С усилием вжимаясь правым виском в подушку, мужчина хрипло дышал, постанывал сквозь ветхий, изорванный в лоскуты сон. Маккой посмотрел на него, поджав губы, и женская рука ободряюще похлопала его по тыльной стороне ладони.       — Дай да Бог, уже немного осталось… — с долей надежды на грядущее облегчение сказала пожилая леди.       — Не говори так… — попытался одернуть ее Маккой, на что та ответила новой вымученной улыбкой. Она смотрела на него как на неразумное дитя, любовно и снисходительно.       — Мы обременяем тебя…       — Нет…       — …сами прекрасно видим это…       — Мам…       — Помолчи, — нежно усмехнулась женщина, и длинные прямые серебряные пряди плавно качнулись. — Научись уже не перебивать старших, — без искреннего порицания произнесла она. — Не будь в каждой бочке затычкой, обходи то, что тебе неприятно, стороной, Джим, не находи себе проблем. Сколько бы ты усилий ни прикладывал, ты не сумеешь объяснить другим людям, в чем они неправы: они никогда не слушают… Ты лишь усложняешь себе жизнь… — Она договорила через силу, громко покашляла в кулак. Маккой взял с тумбочки салфетку, протянул ее задыхающейся от влажных хрипов матери: та вытерла ладонь, и поалевший ком упал в небольшую корзину, наполовину заполненную медицинским мусором.       — Ивет хорошо заботится о вас? — спросил Маккой, явно стараясь сменить тему.       — Да… Да, она хорошая девушка. Добрая, сострадательная. Связать бы тебе жизнь с такой, чтобы ни я, ни отец не волновались за твое будущее… Ты вернулся бы домой, подальше от этого гиблого захолустья… вместе с ней…       — Я не поеду без вас.       — Джим, Боже, какой ты упрямый… Мы уже сотню раз обсуждали это: мы с твоим отцом хотим умереть здесь. Мы тут родились, тут жили и умерли наши родители. А тебе в этом городе не место. Для тебя здесь нет достойной работы! У тебя же хорошее образование, специальность, а ты бросил работу, квартиру — так люди не делают…       — Не помогают семье? — всплеснул руками Маккой.       — Не ставят крест на собственной жизни ради нескольких месяцев больных стариков.       — Я не жалею… — Губы Маккоя дернулись от груза печальной полуулыбки — максимума, что он способен был выдать. — Потому что вы — мои старики…       — Джимми… Как же карьера?.. Ты так долго усердно работал…       — Это неважно. Да и… мне же удалось найти какую-никакую, но все же работу… Не туалеты же я убираю, — фальшиво рассмеялся он в потолок. — Заместитель директора — достойное дело. И денег хватает… — Судя по интонации, Маккой хотел закончить предложение, но дрогнувший голос вынудил его ограничиться кивком в сторону стола, почти полностью скрытого упаковками со шприцами и медицинскими препаратами. — Давай… Давай оставим этот разговор: он все равно ни к чему не приведет. А вот это… — прокряхтел Маккой, дотягиваясь до лежащей на тумбочке книги, — вот это уже куда полезнее. Смотрю, вы с Ивет неплохо продвинулись.       — Джим, иди поешь. После почитаешь мне.       — Я уже поел: заскочил по пути в забегаловку, — без малейшего промедления солгал Маккой. — К сожалению, там в меню не было ничего, что могло бы прийтись тебе по вкусу… «Сплошная химия и никакой пользы»…       — Питайся лучше, Джимми… Ты похудел с тех пор, как вернулся. Вон как щеки осунулись…       — «Глава семнадцатая: Дом на краю утеса», — громко продекламировал Маккой, ставя жирную точку в затронутой теме.       Он читал матери долго, с выражением, я бы даже сказал, по ролям. Его свободная от книги рука тесно обхватывала живот, наверняка, болящий от голода. Я поднял воротник пиджака, сильнее укутался, дышал под одежду, чтобы как можно дольше суметь просидеть под этим окном. Читаемая Маккоем история была длинна и печальна: она описывала нелегкую жизнь человека, не решившегося бросить фамильный дом, постепенно съезжающий в морскую пучину. Я впервые столкнулся с этим произведением, но по течению сюжета уже догадался, что конец у сей повести будет трагичный…       Я окончательно озяб через четыре главы. На онемевших негнущихся ногах дошел до автобусной остановки и принялся ждать, авансом радуясь возможности отогреться в салоне.

***

      Думается мне, я серьезно болен… Неразумно называть здоровым человека, творящего абсурд, откровенный беспредел… Я думал о собственной глупости и рискованности всякий раз, как садился в автобус. Зная, где живет Маккой, я мог больше его не преследовать, а добираться до умирающего оранжевого дома в одиночку.       За последнюю неделю я узнал также, что он работает не только в школе. В какие-то дни Маккой трудился на стройке в нескольких кварталах от своего дома, в другие — помогал дезинсектору: опрыскивал ядом временно нежилые дома; после окончания этой малоприятной работы Маккой выходил на крыльцо, снимал респиратор, усаживался на ступенях и на несколько секунд оборачивался к приоткрытой двери. Долгие ночи я ломал голову над тем, зачем же он намеренно вдыхает яд, запах которого был, мягко сказать, далеко не из приятных; ворочаясь на подушке, я мучился от незнания причины, по которой Маккой посылал меня в полицейский участок, куда обратиться я, разумеется, не мог (город у нас небольшой, и если полицейские узнают, что меня изнасиловал мужчина, об этом через несколько дней будет известно всем). Продолжая следить за внутренней жизнью дома Маккоя по вечерам, я видел заполненный едой холодильник, но ее Джим касался только тогда, когда его родители просили поесть. Сам же он редко ел что-то, мог лишь после многочасового чтения, отражающегося на его голосе хрипотой, опустошить коробку сока. Частенько он замирал в свете открытого холодильника, сверлил усталыми глазами покоящийся на дверце алкоголь, но даже не дотрагивался до бутылок — ответственно подходил к заботе об увядающих с каждым днем родителях.       К слову, отец его был… совсем плох… Его сил едва хватало на то, чтобы двигать пальцами, открывать глаза, делать глубокие, пусть и прерывистые вдохи. Ивет, чернокожая сиделка, всегда приходящая в дом Маккоя в голубой форме медсестры, чаще, чем матери, впрыскивала в капельницу старика препарат — надо полагать, обезболивающее, ведь существуй на свете лекарство, способное поставить эту пожилую пару на ноги, Маккой обязательно бы его раздобыл.       Укладывая своих родителей, точно маленьких детей, спать, Маккой выходил на крыльцо, бесшумно притворял за собой дверь и опускался на верхнюю ступень. Виском он обязательно припадал к грубым покосившимся перильцам, заполнял легкие холодным ночным воздухом, напряженно смыкал веки. Однажды он заснул на крыльце… быть может, отключился от нервного истощения — я не знаю, мне не хватило смелости подкрасться и посмотреть поближе. Умри он на ступенях своего дома, я был бы все так же зашуган и не сообщил бы никуда… Какой жалкий трус… Трус, бесповоротно заблудившийся в чужой жизни…

***

Это был последний день моего сталкинга за домом Маккоя…

      Я занял свое место под полюбившимся окном, докуда уже вытоптал по газону тропу, и принялся ждать. Миссис Маккой притворилась, что спит, и Ивет, закрыв книгу, покинула подобие больничной палаты. Джим вернулся домой через двадцать минут — все это время его мать, разрывая мне сердце стонами и сдержанным плачем, силилась подняться с кровати, однако так и не смогла преодолеть боль. Ее муж что-то безустанно шептал, и слыша его тихий, будто звучащий уже с того света голос, она кивала и заливалась слезами. Все перед моими глазами размылось, защипало в носу… Я был готов рассекретить себя, вскочить через окно в спальню, лишь бы подать немощной пожилой женщине то, что заставляло ее опять и опять пытаться оставить постель! — когда вошел Джим. Значит, Ивет уже отправилась к автобусной остановке, без особой веры пожелав Маккою всех благ.       Джим замер у порога с приоткрытым ртом. Слезы матери, которые та никак не могла остановить, его шокировали, ранили до глубины души. По выражению его лица становилось понятно, что избитое невзгодами сердце в этой широкой груди раскололось чуть ли не надвое.       — Что ты пыталась только что сделать?.. — настороженно спросил он, подходя к койке матери ближе.       — Хотела попробовать немного пройтись, размять ноги…       — Не ври мне, прошу… — сокрушенно взмолился Маккой. Его тень тяжко обрушилась на мать и выдавила из ее уст преддверие правды:       — Я хотела выполнить просьбу отца… Но я не способна… — добавила она, и слезы скатились по тонкой морщинистой коже. — Джим, он страдает… Ему очень-очень больно…       — Ивет сказала, что увеличивать дозировку морфина нельзя…       — Да что она понимает! Ему же…       — Мама, Ивет — без пяти минут врач, ей лучше известно! Ты что, хочешь, чтобы он умер от передозировки?!.. Ведь нет?.. — мелькнул страх в его расширенных глазах.       — Джим… Брак — это… обязательство… вечное обещание заботиться друг о друге… помогать всеми силами, облегчать моральную и телесную боль…       — Господи, мама! — Вцепившись обеими руками в поблекшие волосы, бледный Маккой сделал круг по родительской спальне. — Да как ты…       — Джимми, послушай…       — Я не желаю ничего слушать!.. Как ты жить собираешься с этим?! А если завтра изобретут лекарство от рака?! Наука движется вперед, медицина…       — Джим, я не планирую с этим жить! Ни для кого в этой комнате не секрет: меня не ждет иной конец — все завершится точно так же! В этой постели! В этой комнате! С болью, которую не может более терпеть твой отец!.. Я свою еле-еле могу выносить… — рыдала она, глядя ошарашенному Маккою в глаза. — А со временем она только усилится…       — Мы подберем более действенные обезболивающие! Я сейчас же…       — Сейчас же — что, Джимми?! Сейчас же излечишь мой рак?! — выкрикнула она ужасные слова в лицо застывшего сына. — Если бы я могла, я бы умоляла тебя на коленях… Меня не ждет ничего, кроме боли и слез, по твоему отцу в том числе. Пока ты не приехал, мы планировали жить до предела: не до предела наших тел, а до предела терпения… Мы пересекли эту границу давным-давно, Джимми… сил больше нет…       — Я… Я знаю, что это… — быстро, словно во всплеске сумасшествия, пробормотал Маккой, ткнув пальцем в сторону матери. — Ты поступаешь в точности так же, как когда вы узнали диагноз! Если бы не Ивет, я бы вообще не ведал, что единственные члены моей семьи серьезно больны! Самопожертвование — глупость, — вкрадчиво произнес Джим. Упав на колени перед материной койкой, он целовал сухие холодные руки, припадал к ним щеками и лбом. — Я не нуждаюсь более в твоей защите! Я способен самостоятельно решать, чем заниматься, на что тратить свою жизнь! Плевать я хотел на работу, плевать я хотел на карьерную лестницу, финансовый рост, социальный статус и прочее! Не надо спасать ценой своей жизни то, что для меня — сущий мусор! Нет ничего важнее семьи — только вы с отцом имеете для меня ценность!..       — Если ты на самом деле нас любишь, ты отпустишь нас, позволишь нам самим выбирать…       — Да нет же!.. — выкрикнул Джим, сотрясая и мое кровоточащее сердце. — Я же нашел аргументы, я же тебе только что все объяснил! Ты не права! Прислушайся!..       — Джимми… — сквозь боль улыбнулась миссис Маккой. — Помнишь, когда ты был маленьким, ты всегда устраивал драки — бил грубых мальчишек?       — Да, но это-то тут при чем?!..       — Они все равно оставались грубы, — покачала она головой. — Люди не желают исправляться, им удобнее быть такими, какие они есть. Поэтому они — мы никогда и никого не слушаем… Не трать силы, сын, не пытайся перевоспитывать грубых и глупых людей — держись за тех, кого менять не хочется… Держись за Ивет…       Я приглушенно шмыгнул носом в руках, чтобы ткань пиджака поглотила способные привлечь ко мне внимание звуки.       Маккой встал, выпрямил одеревеневшую спину.       — Я ведь могу просто ничего не делать… Как ты и сказала, ты не встанешь с кровати сама, не доберешься до столика… А лучше вообще вынести из комнаты все препараты, запереть…       — Оставишь родителей страдать от мучительной боли?.. Ты не такой, Джим… Ты добрый… такой, каким мы тебя и воспитывали… Пожалуйста… помоги сначала отцу…       Беззвучно я глотал слезы, спрятавшись под подоконником, потому как упомянутый ранее стол находился между этим окном и вторым. Мне было страшно, все мое тело колотило от ужаса. Будет правильно сбежать — как можно дальше, как можно скорее!.. Не становиться свидетелем преступления, плевать, что совершаемого из милосердия…       Тяжелая поступь Маккоя приблизилась к окну, через пару секунд все звуки умолкли… зашелестела упаковка шприца… звякнуло стекло, в котором булькнул раствор для инъекций…       Нет… Н-нет, ты не сделаешь этого, ведь так?.. Это… Это неправильно!.. Это противозаконно… Это бесчеловечно… А заставлять их страдать?..       Трясясь, как осиновый лист, я прождал тяжелейшие две минуты в своей жизни. Этого времени Джиму вполне хватило на то, чтобы провести манипуляции с капельницей отца и набрать новый шприц…       — Посмотри на него, — облегченно всплакнула миссис Маккой. — Ему уже не больно… Его лицо — все умиротвореннее и умиротвореннее… Поторопись — не хочу заставлять его там ждать: твой отец в молодости был нарасхват, — в одиночестве слабо посмеялась она.       Поборов окаменение, я приподнялся на корточках и заглянул в комнату; на носу осталась черная полоса от грязного наружного подоконника.       Маккой медлил. Грудь его отца уже не поднималась — и это было, пожалуй, единственным внешним отличием… Всем было ясно: этот пожилой мужчина только в случае редчайшего чуда сумел бы жить долго, чего нельзя было сказать о его жене, чувствующей себя заметно лучше супруга, столько времени простоявшего у порога Смерти…       — Я уже очень сильно опаздываю, Джимми, — улыбнулась женщина и погладила сына по белесой щеке.       — Все еще может наладиться для тебя… — затухающим голосом вымолвил он.       — Его нет с нами, Джим, — уже не наладится. Я не хотела терпеть боль рядом с ним — тем более не захочу без него…       — А как же я?.. — обронил Маккой, до боли сжав левый кулак.       — О тебе позаботится Ивет…       — Прошу, хватит про Ивет: мы дружим с раннего детства, я ее не люблю…       — Но она — твоя семья. Иначе и не может быть с такой долгой дружбой… Он ждет…       Мое сердце пропустило удар, подушечки пальцев заныли — с таким излишним усердием я впился ими в металл.       Уничтоженный ближайшим будущим Маккой медленно влил в капельницу содержимое шприца, бросил его в корзину и ломанно сел на край материнской кровати.       — Спасибо… — прошептала миссис Маккой, с улыбкой прикрывая глаза.       — Мам… — позвал Джим и поднес к губам ее ватную руку. — Расскажи немного про мое детство…       Она разлепила губы все с той же медовой улыбкой, легонько сжала чужие похолодевшие пальцы.       — Когда ты родился… я смотрела на тебя целые сутки… самый красивый… ребенок из всех… — Ее дыхание больше не было глубоким, легкие заполнялись на малую часть, голос отдалялся… — Мой… Джимми…       Маккой прижимал ее руки к лицу, пока замедленное морфином сердце не остановило свой ход… Моя грудная клетка болела, ныли натянутые в конечностях нервы, слезы шока капали на подоконник и смешивались с тонким слоем серого песка. Не подчиняющиеся более пальцы съехали с грязного металла — край подоконника отпружинил вверх с громким вибрирующим звуком. Со скоростью хищного зверя Маккой подскочил, устремил яростный взгляд на меня! Внемую шевеля губами, я пятился спиной, мял штанами траву; окно оглушительно распахнулось, зазвенели стекла — створки рамы треснулись о стены! Маккой спрыгнул на траву, его ледяные руки сдавили мою тонкую шею. Лопатками и затылком я до боли врезался в каменистую землю, хрипел, задыхался, и не думая бороться за выживание.       Я понял… Это же было на поверхности, как раньше мог не понять?!.. Маккою не за что на меня злиться, не за что хотеть проучить меня или убить. Я не сделал ничего плохого, в отличие от него самого. Пусть от этого мне и не легче, но в тот момент он душил не меня, а убийцу собственных родителей…       Я хотел дотянуться до его лица, но его руки были куда длиннее моих, так что, впитывая кровью последние крохи кислорода, я накрыл его ладони своими. К моему огромному счастью, хватка Маккоя слабела, разум проглядывал в темных безумных глазах. Ранее опрятно причесанные волосы потяжелевшими патлами упали на его лицо. Голова медленно склонялась вперед — лоб уперся в мою неспокойную грудь. Все никак мне не удавалось восстановить хоть сколько-нибудь нормальное дыхание, я был ослеплен, дезориентирован внезапной вспышкой инсайта! Он не мог по собственной воле бросить дорогих людей. Не мог самолично от них отказаться, но, как и любой измученный испытаниями человек, искренне желал освободиться от тяжкого бремени… Сесть в тюрьму, задохнуться инсектицидом — как угодно!..       …но не такой чудовищной ценой…