Семейный ужин

Перед Чонгуком на столе целая гора одежды, на ее сбор из разных уголков квартиры он потратил около сорока минут, а потом еще двадцать, чтоб разложить в ряд катушки ниток, иголки и ножницы. Идеальное время, чтоб выглядеть очень занятым, но при этом не успеть поработать. Чимин должен вот-вот вернуться, что идеально вписывается в его план. Только вот сначала… Юнги первым заходит в гостиную, сбрасывая с руки рюкзак, и впивается колючим взглядом в Чонгука. - Опять здесь? У тебя вообще есть дом? Что ему дома-то делать? Диплом, что ли, писать? А в этой квартире живет Чимин, а еще… Где-то на этом моменте доказательные тезисы заканчиваются, но и без того получилось весьма весомо. Гук бы за такую научную работу поставил себе пятерку. - Меня больше беспокоит его диплом, - встревает следом вошедший Намджун, кладя брату руку на плечо, чтоб разрядить обстановку. – Ты мог бы работать над ним и здесь, если, конечно, не учишься на швею-мотористку. – Кивает он головой в сторону арсенала, разложенного на столе. Такой тупица! Это ведь всего лишь ловушка, но если купился Намджун, то Чимин и вовсе станет порхать от восторга. - Он почти закончен, - врет Чонгук. Хотя, если учесть, что все в этом мире относительно, и начало может быть концом, может, не так уж и врет. Он вообще сначала практику закрыть хотел, а то вполне вероятно, что ему и диплом-то не понадобится. - Это что наши вещи? – спрашивает Джин, и в его голосе явно улавливаются нотки, подсказывающие, что он не восторге от подобной идеи. – Порть свои! За секунду дети рушат всю гениальность плана, растаскивая свои футболки и штаны по комнатам. «Вот черти!» - думает Чонгук, как вдруг расплывается в улыбке, вспоминая, что уже успел отложить одни джинсы, над которыми действительно планировал поработать. Юнги следовало вести себя с ним вежливее! Он хватает Хосока за капюшон толстовки, когда тот попытался пройти мимо, и тащит его к дивану, вручая край черной штанины. Нужно торопиться, пока не отобрали последнюю отдушину, поэтому Чонгук в спешке берет ножницы и делает первый большой неровный надрез против шва в области колена. Кого волнует, что такие дыры пока еще не вошли в моду и, вряд ли, когда-то войдут. Вообще-то это именно то, на что давно напрашивался Юнги. Он смотрит на побледневшего Хосока с самодовольной улыбкой на губах, не в силах остановиться: в эти ножницы вселился дьявол! - Смотри, я и закрытыми глазами могу! Хочешь и ты попробовать? У нас еще есть вторая штанина, хотя, если мы оставим ее не тронутой, то это лишь подчеркнет индивидуальность твоего брата. Хосок в ужасе заторможено мотает головой, и только теперь Чонгук понимает, что выбрал неправильного союзника, вспоминая о закидонах парня. Ребенок выглядит таким несчастным и даже болезненным, словно его вот-вот вырвет, что ножницы выскальзывают из пальцев. - Иди сюда, - зовет Чонгук, присаживаясь на спинку дивана и хлопая на место рядом с собой, и продолжает, когда Хосок беспрекословно подчиняется: - Это не было плохим поступком! Считай, что мы просто проучили Юнги. Он наверняка часто бесил тебя, да? Извини, глупый вопрос, кого вообще может не бесить Юнги? - Но… - пытается возразить Хоби, как его тут же перебивают. - Послушай, я знаю, что ты веришь во все это дерьмо с ангелами и демонами на плечах людей, но это всего лишь выдумки! - Я знаю. - Просто сказки, чтоб вы слушались… постой, знаешь? – Чонгук с удивлением смотрит на Хосока, который из-за некомфортного внимания скукоживается почти вдвое. - Мне двенадцать, как я могу в такое верить? Даже Тэхен не поверил! - Это правда! – кричит Тэхен с кухни, но прибегает, чтоб показать всю значимость своих показаний. – Где у нас лежат банананасы, хен? Чонгук несколько мучительных секунд раздумывает, стоит ли расстраивать ребенка. - Не думаю, что они есть в вашем холодильнике, Тэ, или в природе вообще. Либо бананы, либо ананасы – гибрида пока не вывели. - Да, точно, я запомню! - Тэхен звонко смеется над своей оплошностью, почесывая голову. – Я видел в спирали по телевизору, как пузатая тетенька ела банананасы. Папа сказал мне, что я должен заботиться о Минотавре. Я быстренько сбегаю в магазин, а то вдруг она водит раньше, чем съест банананасы! Чонгук запутался еще где-то на первом предложении, поэтому просто кивает головой, предполагая, что бедную Минотавр впереди ждет интересная жизнь, и перехватывает Хосока, который потихонечку старается улизнуть. - А ты скакал Чимину… - Гук запинается: микробов, что ли, от Тэхена подцепил. – Ты сказал ему, что знаешь? Голова Хосока падает обреченно, и челка закрывает глаза, но он все же садится на прежнее место. Послушание для него, как вторая натура. Слова даются нелегко, словно Хоби наглотался транквилизаторов. - Обещаешь, что не расскажешь ему? Нас пятеро, а это много, поэтому Чимину приходится много работать и успевать, он, должно быть, сильно устает. Я хочу хоть как-то помочь ему. Если буду хорошо вести себя и не стану доставлять проблем, то, может, получится остаться с ним навсегда. Что если он передумает, хен? - Он любит вас. Чонгук уверен в своих словах, да он уверен в Чимине больше, чем в себе. Но, стараясь понять Хосока, чувствует потайное дно. Однажды их уже предала любовь, которая должна была быть необъятной и по определению, как теперь они могут довериться ей, полагаться на слова в подвешенном состоянии. Хоби ищет гарантий, не Чонгуку его за это осуждать, разве, что сочувствовать. Он неловко сгребает Хосока в объятия, когда валится с ним вместе со спинки на диван, и щекочет мальчика, чтоб хоть как-то растормошить его. Этот ребенок, как и все другие, заслуживает расти в комфорте и безопасности. Хоби скорее хнычет, чем смеется, поэтому Гук продолжает свою изощренную пытку, ему жизненно необходимо услышать его смех. - Чем вы занимаетесь? – спрашивает Чимин, облокачиваясь спиной об стену, с улыбкой наблюдающий за ними. Чонгук был так увлечен, что даже не заметил чужого присутствия, поэтому вмиг концентрируется на нем, оставляя Хосока, который с облегчением выдыхает, в покое. - Ты давно пришел? – Чонгук не чурается продемонстрировать свою физическую форму, когда вскакивает на ноги с помощью кувырка через голову, а потом подмигивает все еще притихшему Хоби, свисающему с дивана. – Мы тут разрабатывали новый дизайн для Юнги. – Он демонстрирует джинсы в неповторимом стиле. - Достаточно давно, чтоб успеть поймать Тэхена в подъезде, которому ты разрешил пойти за покупками. – Чимин буравит его взглядом, но скорее для проформы, чем если бы сердился по-настоящему, как вдруг настроение резко меняется, захватив в угол обзора штаны. – Но это были мои джинсы! – кричит он, выхватывая их из рук. А вот этого Чонгук никак не ожидал, поэтому зависает, уставившись на собственные ладони: - Они такие маленькие… – Гук, в общем-то, не крыса, но: - Это была идея Хоби! – Он склоняется над мальчиком и шипит ему на ухо: - Почему ты не предупредил меня? - Я пытался! - Тебе пора бы вырасти, хен! – советует Юнги, насмешливо акцентируя на обращении, как бы между делом, когда проходит мимо, уже успев переодеться в домашнюю одежду. Теперь хотя бы становится ясно, почему он оставался таким спокойным все это время. - А тебе… Мозговой корректор Чонгука яростно перерабатывает тонны ненормативной лексики, усвоенные за двадцать четыре года жизни, но так и не успевает выбрать подходящий, потому что Чимин привлекает к себе всеобщее внимание, и выглядит крайне подавленным, что все лишние мысли вмиг выветриваются. Неужели он так из-за штанов расстроился? - Хватит! Чонгук в тот же миг оказывается рядом, хватая крепко за запястье, тащит его к выходу, не смотря на все сопротивления. Сегодняшний план был крайне простым: сначала немного задобрить, чтоб позже остаться наедине. Но когда вообще гуковские планы работали, как следует? Сейчас ему хочется оградить Чимина от переживаний, позволить расслабиться, что почти невозможно, когда вокруг ехидные подростки и сам Чонгук. Но о последнем он благоразумно и весьма успешно не думает, запихивая силой Чимина в лифт и прижимая его всем телом к стене, чтоб не выскользнул в последний момент. - Что ты делаешь? Нам нужно домой, там ужин! Там дети! Там много дел! – тараторит Чимин, не переставая брыкаться, но когда дверцы лифта плавно закрываются, бессильно опускает руки. - С ними ничего не случится, если нас не будет двадцать минут. Они уже взрослые, просто позволь им дышать. – Чонгук нажимает на кнопку девятого этажа. – И фактически мы не покинем пределы дома. Он отстраняется и протягивает Паку куртку, которую предусмотрительно успел захватить. Чимин все еще не выглядит слишком счастливым, но надевает ее без пререканий, а значит, Чонгук одержал хоть и маленькую, но победу. Они едут молча под размеренный гул лифта, почему-то кажется неправильным начать разговор здесь, и Гук от неловкости опускает взгляд под ноги и только теперь понимает, что они оба в пушистых домашних тапочках – а вот это досадное упущение, но поворачивать назад слишком поздно. Лифт останавливается, и двери медленно открываются, Чонгук помогает им ступней. Ему уже не терпится оказаться снаружи, он первым подбегает к лестнице, ведущей наверх, быстро взбирается по металлическим ступеням и, нажимая с силой плечом на люк, выскакивает на свежий воздух. Именно то, чего он хотел – упоительное чувство свободы. Еще мальчишкой Гук облазил все крыши своего района, в попытках найти пристанище от спертого воздуха и под стать ему людей. В темноте кажется, что у крыши не существует края и прямо за ней расстилается ночное небо, продолжая, а не обрывая поверхность. Словно он стоит в центре Вселенной. Словно он властитель над ней и над собственной жизнью. И морозный воздух пробегает мурашками по коже в приливе ностальгии. Снизу доносится шум города и отблески света сотен фонарей и неоновых вывесок, но все это кажется таким далеким и незначительным здесь, лишь маленькой миниатюрой, которую легко спрятать в ладони с ее проблемами и сложностями. Здесь им места нет. Только Чонгук и Чимин. Вдвоем. - Ты, правда, считаешь, что я слишком сильно их опекаю? – Чимин тоже поднялся и теперь неуверенно топчется позади, выпуская изо рта облачко пара. Немного обидно, что он не разделяет всю значимость данного события, как будто пришел сюда, но помыслами остался там, далеко внизу, отчего Чонгук его так старательно пытается уберечь. - Ты не сможешь оградить их от всего, не сможешь прожить за них жизнь. Где в этом во всем ты, Чимин? Сегодня ты выглядел таким расстроенным. - Поэтому мы здесь? Чонгук поворачивается к нему с застенчивой улыбкой на лице и протягивает ладонь. Чимин делает нерешительный шаг навстречу, как поскальзывается на резиновой подошве, но его тут же ловят и заключают в крепкое кольцо рук. Чонгук выше, поэтому может любоваться красивым лицом, прижимая Чимина ближе, без риска быть застуканным. Они так близко, почти едины, что хочется остаться в этом мгновенье навсегда, хотя бы пока он не пересчитает каждую ресничку. Приятно осознавать, что совсем рядом бьется горячее сердце, и, наверняка, если бы не толстые куртки, Чонгук мог бы почувствовать, от этого согревается собственное. - Ты прав, в последнее время мне кажется, что все выходит из-под контроля. Я прогулял работу, когда мы ездили на поминальную службу с Джином, и теперь вишу там на ниточке. Это вообще не то, чем я хотел бы заниматься, но должность в муниципальном учреждении добавляет мне несколько очков перед комиссией по усыновлению. А у парочки толстосумов, которым я ставил свадебный танец, вчера прошло последнее занятие. На самом деле чувствую себя отвратительным человеком, я мурыжил их три недели, хотя того же результата мы добились всего через одну. Просто мне нужны были деньги! Теперь у меня вновь только вечерняя группа в школе танцев и, боюсь, что этого не хватит. Еще и уведомление сегодня пришло, что слушанье опять переносят. Не представляю, как мне сказать детям, стыдно даже смотреть им в глаза, постоянно кормлю их пустыми обещаниями. - Но это ведь не зависит от тебя! – Чонгук смотрит на Чимина и понимает, что это его мало утешает. Они впервые с того разговора на кухне имеют возможность нормально поговорить наедине, поэтому нужно срочно что-то придумать. В конце концов, не зря последние три недели он только и делает, что разрабатывает планы. – Ладно, я знаю, что делать. Слушай сюда: тебе нужно покричать. - Покричать? – Чимин поднимает на него взгляд, скепсис почти выплескивается за края. Чонгук разворачивает его за плечи и цепляет за запястья, как марионетку, а потом разводит руки в стороны. - Давай, тебе станет легче. - Если Чонгук от меня не отстанет, я пну его по коленной чашечке! – на полтона выше заявляет Чимин, глядя в небо, и смеется. Странно, что его забавляют такие вещи, но это лучше, чем когда он задыхался под грузом ответственности. - Прогресс на лицо, но все еще есть, к чему стремиться. Я думал о чем-то вроде: я Чимин, сучки, у меня все получится! - Да, а потом получится у моих соседей дать мне пиздюлей или, что еще хуже, написать жалобу, и прощай репутация, это занесут в мое дело опекуна и тогда… - Ты слишком много думаешь, - перебивает его Чонгук, давая легкую пощечину чиминовой же рукой, которую все еще сжимает, - остановись! Забудь о том, что внизу. Кричи, и Вселенная услышит тебя! Чимин поворачивает на него голову, растягивает губы в легкой улыбке, и Чонгук еле сдерживается, чтоб не наклониться и поцеловать их. Но это неподходящий момент. - А можно без сучек? - А после запрокидывает затылок, щекоча подбородок Гука волосами, и кричит во все горло: - Вселенная, ты слышишь меня? Я Пак Чимин, и у меня все получится, лучше бы тебе со мной не связываться! Чонгук обнимает его со спины и тихонько смеется над самым ухом. - Полегчало? - Не совсем, зато теперь чувствую себя городским сумасшедшим. - Потому что без сучек работает не на полную эффективность. Чимин мягко высвобождается и делает пару шагов в сторону, доставая пачку сигарет из кармана. - Не знал, что ты куришь. - Я и не курю, - отвечает Чимин, выпуская струю едкого дыма. Чонгук с детства ненавидел курящих, еще с тех пор, как от отца вечно несло табаком, а просыпались они под приступы затяжного кашля. Было настоящим облегчением, когда он бросил. Но на Чимина, к удивлению, неприязнь не распространяется. Хочется выбить сигарету из пальцев, но не презирать его за это. - О чем ты мечтаешь? Он курит, делая затяжку за затяжкой и, кажется, вовсе не обращает внимания на Чонгука, просто не замечает его, как уже бывало ранее, а то и совсем игнорирует присутствие. Точка кипения почти достигнута, когда обида закипает внутри. Гуку именно здесь, на этой крыше, перед всеми свидетелями мироздания хочется самому кричать: я здесь, рядом с тобой, почему ты не позволяешь любить себя? Но Чимин начинает говорить, и он проглатывает горький ком. - Мечтаю добиться официального усыновления, чтоб не бояться каждый день, что нас смогут разлучить. Мечтаю, что со временем научусь справляться с проблемами и стану по-настоящему надежным другом и отцом. И, не знаю, когда это произойдет, от бабушки в наследство мне достался участок, он не очень большой и довольно далеко от центра, но я мечтаю однажды построить дом для нас всех: где у каждого будет своя комната и обязательно две ванны, а, может, даже три, где все будут чувствовать себя в безопасности, понимая, что каждый кирпичик обозначает там именно их место, куда они всегда захотят вернуться. - Нет, Чимин, ты опять не понял: я спрашивал о ТЕБЕ, хотел узнать о ТЕБЕ! Чонгук быстро подходит к нему, вновь притягивая за куртку, и окурок выскальзывает из пальцев, он без раздумий тушит его подошвой. Немой вопрос все еще висит между ними, поэтому последние крупицы самообладания рушатся. - Чонгук, пожалуйста… - Ты нравишься мне! Ты так чертовски мне нравишься! Но я так устал думать о тебе. Думать о том, что ты не думаешь обо мне. Что не подумаешь обо мне. Тебя беспокоят даже соседи, эти дурацкие, ненужные соседи, которые шепчутся за вашими спинами. Но вот он – я – стою перед тобой. И ничего! Все это время ты говорил, что старания должны вознаграждаться, ты говоришь своим детям каждый чертов день, что усилия не пропадают зря, но ты просто лжец, Чимин, потому что я прямое тому доказательство. Ты вообще когда-нибудь расслабляешься? Или только, когда напьешься? О, даже не представляешь, как я был счастлив после нашего пьяного поцелуя, но ты даже его у меня отнял! - Я помню тот поцелуй, Чонгук, и никогда не забывал о нем, возможно, что никогда и не забуду, - говорит Чимин тихо, ища глазами чужие. – Прости меня, но я не могу дать тебе того, чего ты хочешь. Не думаю, что я подходящий человек для нормальных отношений, но благодаря тебе я вспомнил об этом, и, может, недолго, но мне было приятно просто помечтать. Они смотрят друг на друга с абсолютно разными чувствами, и две реальности врезаются, разбиваясь на искры и осколки. Чонгуку – больно, а Чимин сожалеет, но оба чувствуют, что понимают: если подходящий момент не наступит теперь, то этого не случится уже никогда. Чонгук и сам не знает, что он собирается делать: просить, умолять или брать силой, но он точно не готов сдаться. Не после того, как вновь увидел настоящего Чимина, уязвленного и напуганного, и это не укладывается в рамки логического мышления, но сердце стучит быстрее. Да, он больше не идол для Чонгука, свергнут с незапятнанного пьедестала, но живым и настоящим нужен ему еще больше. Ему в стократ сильнее хочется помочь, подарить всю любовь, на которую только способен, потому что, черт возьми, как же Чимин ее заслуживает, пусть и не умеет принимать. И уж точно не после того, как услышал, что у них мог быть шанс. В голове слишком много путаных мыслей, они противоречат друг другу и вступают в конфликт, поэтому Чонгук просто отключается, делает шаг навстречу, обхватывая ладонями ставшее родным лицо. - Ты подходящий человек для меня! Он целует Чимина. Сначала осторожно, не совсем так дерзко и уверенно, как говорил. Но губы напротив такие горячие на холодном воздухе, их общее дыхание обжигает, и теперь совершенно неясно: правда ли, это его спасение или все же погибель – потому что Чимин отвечает на поцелуй. В этот раз все по-другому. По-прежнему с горьким привкусом табачного дыма, но без горечи несбыточного, желанного, но не осуществимого. Чонгуку доверяют. В чонгукову Вселенную, где вместе и где нет рамок, верят. Может, несмело. Может, с опаской. Но верят. И тысячи звезд должны взрываться где-то в галактике, потому что был всего один шанс на миллион, которым они воспользовались. Когда Чонгук чувствует, что совершил что-то вроде марафона до Марса и теперь, наконец, почти утолил жажду в пересохшем горле, Чимин мягко отстраняется, прячет лицо в его дутом пуховике и улыбается от смущения. Он выглядит счастливым. Совсем не так, как при их первой встрече, окруженный детьми за проведением семейной традиции, что отпечаталась в коре головного мозга. Но это счастье, тихое и безмолвное, только для Чонгука, и он будет ценить. - Если мы продолжим, то твои губы обветрятся. - Меня волнуют только твои, глупый. – Гук тихонько посмеивается, а потом кричит во все горло, запрокидывая голову: - Я поцеловал Пак Чимина, сучки! Вот как это нужно делать, запомнил? Вообще-то, если быть честным, то в новый план Чонгука входит целоваться, пока их губы не отвалятся, и он уже склоняется, чтоб привести его в исполнение, как Чимин резко настораживается, прислушиваясь к звукам, доносящимся с улицы. В этот момент около их подъезда глохнет сирена. Этот звук может сопровождать, что угодно: может, у какой-нибудь бабушки подскочило давление или где-то произошла пьяная драка, но Чонгук знает, чем все закончится в итоге, поэтому тяжело вздыхает и бежит вслед за перепуганным Чимином. Лифт долго не приезжает, и они несутся по лестнице, чуть ли не перепрыгивая через целые пролеты, как паркурщики. Остается только надеяться, что тапочек не соскользнет в ненужный момент, и их шеи останутся в вертикальном положении. На третьем этаже Чонгук все-таки догоняет Чимина и переплетает их пальцы в движении. У него почти не осталось сил на бег, кажется, что сердце стучит уже где-то в висках, но они все равно равняются плечом, потому что он не собирается отпускать чужую руку. Чонгук слышит шум с их этажа и до последнего надеется, что это всего лишь тупое совпадение, но когда они оказываются у распахнутых дверей, с порога на Чимина налетает перепуганный до смерти Юнги. - Где ты был? Мы искали тебя! Не знали, что делать! Хосок потерял сознание, а ты даже не удосужился взять с собой телефон! Юнги так громко кричит, но Чонгуку кажется, что он все равно не слышит и не понимает половины сказанных слов. Вселенная что-то напутала, потому что он больше не чувствует рядом тепла и сжимает собственные пальцы в кулак. Его ладонь пуста.