Семейный ужин

Чонгук с нежностью смотрит на маленький ключик в своей ладони, который Чимин накануне вручил ему со словами «на всякий случай», но в смысл он их не вдумывался абсолютно, потому что фейерверк восторга буквально оглушил его, что-то сродни того, когда мэру вручают драгоценный ключ от города. У Гука даже немного трясутся пальцы от значимости события, когда он несколько раз то открывает, то закрывает замок. Но счастье вдруг сменяется сомнением. У Чонгука и раньше случались замыкания мозга, но оказывается, если слышать голос Чимина в пустой прихожей, все только усугубляется. - Да здесь я! – шикает Чимин и кидает в испуганного и не очень сообразительного Гука пушистой тапочкой, показываясь из ванной, и тут же прижимает палец к губам, чтоб не создавать лишнего шума, когда утягивает его за собой и закрывает дверь на щеколду. Чонгук с подозрением косится на расстеленный на полу плед и большой термос с чаем и незаметно щипает себя: да, Чимин оказался не галлюцинацией, но перестраховаться никогда не помешает. - В следующий раз просто пригласи меня на свидание обычным способом, например, напиши смс. - Мне незачем писать тебе: ты практически живешь у меня, и это не свидание, а вынужденная мера! Считай, что ты попал под программу защиты свидетелей, - отвечает Чимин, усаживаясь по-турецки на полу, а когда замечает непонимающий взгляд, то поясняет: - Я сегодня получил зарплату! - И это плохо потому?.. - Потому, что если мы выйдем отсюда сейчас, то мои дети разорвут нас на куски, на маленькие «мне нужны новые кроссовки» и «мои наушники сломались неделю назад». - Плохо, что не свидание, - бормочет себе под нос Чонгук и усаживается рядом, укладывая ладони на коленки. Странно, что с тех пор, как они начали встречаться, неудовлетворение возросло раза в два. Если раньше Чонгук испытывал постоянную потребность в Чимине и вполне обоснованную досаду, когда не мог получить желаемого, то теперь, имея не только возможность, но и право, все равно не получалось насытиться этим чувством. Да, они теперь гораздо больше времени уделяли подтексту, взглядам и легким улыбкам, понятным только им двоим, порой от этих жестов летели искры, и даже воздух накалялся вокруг, заставляя гадать, насколько слепы могут быть окружающие. Без внимания не остались и долгие касания, заставляющие тело покрываться гусиной кожей. Чимин часто целовал его, притягивая за шею, а потом несколько секунд выжидал, прижимаясь всем телом, когда сердце вновь вернется к нормальному ритму. Им было настолько хорошо вдвоем, именно поэтому Чонгук ненавидел вдвойне то, как Чимин оглядывается по сторонам перед этими поцелуями, как прислушивается к голосам за дверью и скрипу пола на кухне, как просыпается на жалкие минуты раньше, чтоб отправить его из своей постели на диван в гостиной. Между ними было что-то прекрасное, слишком прекрасное, чтоб прятать его. Чтоб не понимать, что они достойны нормальных отношений. Чтоб не испытывать сожаления от постоянных поправок. - Тогда мы можем совместить приятное с полезным, - заговорщически шепчет Чимин и пододвигается ближе. - А что мы скажем им? Чонгук неопределенно машет головой куда-то в сторону стены и уже себя ненавидит, ведь Чимин вполне способен отстраниться и сказать что-то вроде «точно, об этом я не подумал», но, несмотря на все опасения, говорит он совершенно другое: - Не знаю, может, что ты помогал мне со стиркой? – Чимин придвигается вплотную и садится на него сверху. – По тебе же сразу видно, что ты очень талантлив в стирке, я просто не могу отказаться от мастер-класса. – Его губы пробегают по шее, а следом язык очерчивает линию челюсти. – Да и какая разница, если дверь все равно закрыта? - Уверен? – еще раз спрашивает Чонгук. - Заткнись уже и поцелуй меня! Вот с этого и стоило начинать, Чонгук вообще любит, когда все четко, ясно и по делу, особенно, если «по делу» с Чимином. Он сжимает растянутый ворот домашней футболки и притягивает его еще ближе, чтоб их лица находились на одном уровне, хотя сам все еще колеблется. Он не знает, чего хочет больше: поцеловать или поговорить о том, что они вновь целуются, как преступники, за закрытой дверью, словно нарушают закон или вообще восстают против природы. Чимин облизывает губы, и Чонгук находит это весомым аргументом и даже решает запомнить на будущее, как аксиому: если Чимин хочет целоваться, то его нужно целовать. Что он и делает. Губы мягкие и податливые, и Чонгук позволяет себе тонуть в сладостном ощущении, пряча обиды в дальний ящик разума, собираясь закрыть его и забыть навсегда. Чимин обхватывает шею руками, обнимает так крепко, как будто хочет раствориться, проникнуть под кожу и остаться навечно вместе. Чонгук был бы не прочь осуществить желание, когда, сжимая упругие ягодицы, двигается навстречу. Уже невозможно быть ближе, они больно сталкиваются лбами и ребрами, но не прерывают поцелуя, пока Чимин неосторожно не прикусывает нижнюю губу. Крови нет, но оба ощущают металлический привкус. - Ты какой-то отстраненный, - шепчет Чонгук, пробегая пальцами по позвоночнику. – Все хорошо? - Да, - Чимин несколько секунд молчит, прижимаясь к его лбу щекой, а потом добавляет: - наверно. Назначили дату слушанья, я немного нервничаю, сейчас все висит буквально на волоске, но давай не будем об этом: сегодня я хочу побыть с тобой! Из горла Чонгука вырывается хриплый стон, но он маскирует его под сухой кашель. Вот причина тягучего сожаления: Чимин никогда не сможет принадлежать ему без остатка. Всегда будет кто-то или что-то, предшествующее ему, когда сам Чонгук сосредоточен в первую очередь на Чимине. - Получается, что ты меня используешь? Чимин отстраняется и оценивающе смотрит ему в глаза нечитаемым взглядом, а потом вовсе поднимается на ноги, отходя к стиральной машине, и поворачивается спиной. Его лица не видно, но когда он вновь начинает говорить, голос звучит глухо и томно. - А ты против? Без Чимина на коленях, без него в руках, без его прикосновений и близости совсем пусто, и Чонгуку даже мерещится, что он начинает замерзать. Или превращаться в прежнего себя. До встречи с ним? - Действительно, глупо получилось. Чонгук мгновенно оказывается рядом и прикусывает мочку уха, когда Чимин запрокидывает голову ему на грудь, предоставляя лицо и шею для поцелуев, и было бы глупо этим не воспользоваться. Каждым касанием губ и движением пальцев под футболкой Чонгук пытается донести то, что никак не может сказать вслух: на него можно положиться. Он сможет стать тем человеком, который прикроет спиной, а при необходимости защитит тыл. Который поддержит и утешит. Который полюбит. Если только Чимин это заметит, то, возможно, для Чонгука в его жизни появится больше времени. Законного времени, а не выделенного украдкой. Рука скользит по торсу и останавливается в районе паха, под ее тяжестью член начинает твердеть. Чонгук проникает пальцами под резинку боксеров, впервые прикасаясь к плоти без лишних преград, уделяя особое внимание чувствительной головке, и чувствует, как Чимин прижимается к нему лопатками, выпуская тяжелый вздох. Кажется, они оба давно нуждались в разрядке, и это именно те обстоятельства, которые позволяют забыться и сосредоточиться на моменте. Чонгук концентрируется на красивых чиминовых губах, на том, как кровь начинает приливать к щекам, ускоряя движение рукой по члену. Он практически не замечает собственного возбуждения, слишком поглощен идеей доставить удовольствие партнеру, лишь инстинктивно трется пахом об поясницу. Под рукой нет смазки, и Чонгук хватает гель для душа с полки, быстро выдавливая его себе на руку, чтоб снизить риск болевого ощущения, и возвращается к Чимину, стягивая с него штаны с нижним бельем до колен. Он нависает над ним, с удовольствием наблюдая, как аккуратная розовая головка то прячется, то вновь показывается в его в руке, и Чимин с благодарностью слизывает капельку пота, скатывающуюся по виску. Чимин довольно быстро расслабляется и кладет руку поверх гуковской, задавая собственный темп и двигаясь тазом навстречу. Чонгуку хочется оставить как можно больше своей принадлежности на нем, он целует повсюду, куда только успевает дотянуться, и надеется, что это тоже возымеет свой эффект на Чимина, который прикрывает глаза и расставляет ноги шире, опираясь на стиральную машину вытянутыми руками, чтоб иметь возможность не терять земли под ногами. Дыхание между ними становится все плотнее и громче, и оба прикусывают губы, чтоб не привлечь ненужного внимания, концентрируясь только на подступающем оргазме, о котором предупреждают напрягшиеся чиминовы ягодицы. Чонгук ждет его не меньше, двигая рукой все активнее, пока Чимин на выдохе не издает высокий, но короткий стон, а после кончает ему в ладонь. Подобных звуков должна быть целая череда, а еще имя – гуковское имя на этих красивых губах, но он лишь целует почти согнувшегося вдвое Чимина в макушку, давая ему несколько секунд, чтоб прийти в себя. - Чонгук, - зовет он тихо, - было здорово, но почему мой член похож на неоновую клубную палочку? - О! Так вот, чем они тогда занимались, - отвечает Гук, оценивающе рассматривая плод стараний, по всему видимому, любителей Аватара. *** - И долго он собирается там сидеть? – спрашивает Джин, закатывая глаза к потолку. – Я хотел сегодня сходить в кино. Он тянется к вазочке с конфетами, но все никак не может дотянуться, потому что ее медленно, но верно отодвигает Тэхен, сидящий рядом за столом на кухне. Как раз в этот момент Намджун отрывается от изучения недр полупустого холодильника и улыбается, чем чуть не подставляет младшего брата. - Теперь, когда у него появился сообщник, можем не увидеть и до следующего утра, если вы понимаете, о чем я, - говорит он, поигрывая бровями, как вдруг кривится, словно проглотил целый лимон. – Я всегда думал, что в возрасте нашего Чимина уже рукой подать до импотенции. Джин качает головой, как фигурка собаки на приборной панели автомобиля, в такт его словам. - Больше всего бесит, что они пытаются сделать из нас идиотов, типа мы слишком маленькие, чтоб заметить. Да нужно быть слепыми, глухими и тупыми, чтоб не заметить Чонгука, который здесь прописался! Тэхен тем временем отодвинул блюдце к себе в карман, а его карманы славились тем, что в них, как в черных дырах, были конфеты, а после – какие конфеты? Хосок безуспешно пытался спасти хотя бы одну жертву младшего брата, но сидел через человека от него, поэтому постарался разобраться хотя бы в теме разговора, придвигаясь ближе к Юнги. - Я не понял: что должен заметить? Но Юнги остается непроницаемым, будто вмиг окоченел, уставившись в одну точку. С таким же успехом можно ждать ответа от статуи, вид у них одинаковый. - Кем нам станет Чонгук? – спрашивает Намджун и тут же сам начинает прикидывать варианты. – Все-таки: мама или папа? Как там у них вообще бывает? Или же мачеха? - Злая, как в Золушке? – вклинивается Тэ, который выглядит полностью удовлетворенным от чистоты проделанной работы. - Он уж скорее Фея-крестная, бесполезный, по сути, персонаж. Даже тыкву в карету не смогла превратить по-человечески, а кому в наше время вообще кареты сдались? Нам с вами разве что старенький чиминов хендай в наследство светит, а Чонгук явно ситуацию улучшить не способен, вряд ли, что-то изменится теперь. И вообще, вы задаете слишком сложные вопросы, я до сих пор не понял, кем он нам приходится сейчас. - Ты так циничен, - протестует Намджун, - а как же радость за ближнего? – Он в предвкушении потирает руки. – Теперь, когда к чиминовому расписанию добавится Чонгук, на нас у него останется гораздо меньше времени. - Иногда ты пугаешь меня: кто из нас еще циник? Хосок всегда отличался упорством и не привык сдаваться, даже если что-то не получается с первого раза, поэтому он чуть ли не виснет у Юнги на шее и шепчет прям в ушную раковину, чтоб если и не лишить возможности притвориться глухим, то хотя бы усложнить ему эту задачу. - Почему Чонгук должен становиться нашей злой крестной? Юнги по-прежнему соревнуется в выдержке с каменными истуканами, но на выручку приходит Джин, уставший игнорировать жужжащий вопрос и, может, чуть-чуть разозленный, потому что наконец осознал, почему шарит рукой по пустому столу, но что-то менять было слишком поздно. - Да пидорасятся они там! Юнги морщится, когда Хосок шумно выдыхает ему прямо в ухо. - Пи – до – ра – сят – ся, - задумчиво произносит по слогам Тэхен, а потом резко вскакивает и убегает, наполненный счастьем и новым словом, которым готов поделиться со всем миром. - И вот что-то мне подсказывает, что его он ни с чем не спутает, - мрачно подытоживает Намджун. *** Юнги смотрит вниз, к горлу непроизвольно подступает тошнота, но он мужественно сглатывает. На высоте девятиэтажного дома даже в глазах двоится, может, именно поэтому здесь все кажется таким незначительным. Не концентрируясь на чем-то, не замечая, мы свободны от мирских проблем. К сожалению, даже так выкинуть Чимина из головы не получается. Не следует ли тогда выкинуть голову? Юнги расправляет руки на ширине плеч и делает широкий шаг по невысокому бордюру. Его немного пошатывает из стороны в сторону, но ему совсем не страшно. В отличие от того раза, когда он стоял на крыше похожего дома и смотрел в окна своей некогда комнаты, от которой теперь остался лишь обугленный каркас. Он вспоминал тот день, жар на лице и дорожки слез, которые некому было вытереть со щек, запачканных копотью. Может, тогда и следовало все закончить. Юнги всегда знал, что ему не следовало спасаться из пожара, иначе он никогда бы не оказался на той крыше. - Трус, - обращается в темноту вечернего неба Юнги и делает еще один широкий шаг. Ему было так страшно, что тогда он готов был поверить во что угодно, даже в надежду на лучшее будущее. Странно, что в результате оно почти очутилось в его руках. Начали забываться бессонные ночи, полные криков родителей и разбитых детских мечтаний, именно тогда Юнги понял, что повзрослел бесповоротно, зажили синяки, и срослась ключица, которую ему сломали, пока он скитался на улице. Чимин и его дом, словно опьянили опиумом, заставили поверить, что для такого, как Мин Юнги, тоже есть место, где его будут любить и хотеть видеть. Но верить в это было большой ошибкой. Нет ничего больнее, чем разбитая надежда, а Юнги такой идиот, что позволяет этому чувству прожигать себя раз за разом. Юнги делает еще один широкий шаг и на секунду теряет равновесие, но быстро восстанавливает его. На самом деле, теперь он четко видит, что все изначально было запрограммировано на неудачу. Ну вот как он себе это представлял? Утешал себя длинными ночами, ворочаясь в теплой постели, что дни не стоят на месте, он скоро вырастет в гражданском понимании, и тогда ничто не остановит его, чтоб перевернуть этот чертов мир, уложив на лопатки перед одними, самыми важными, ногами. Но теперь Юнги видит, насколько он жалок, запертый в теле тощего подростка, спасающийся от проблем в одиночестве на крыше, лишь бы не разреветься на глазах у всех. Ничего не изменилось! Словно Юнги было мало родиться в семье, которой он не нужен. Словно ему было мало выжить в страшном пожаре. Словно всей той унизительной и несправедливой жизни было, черт возьми, недостаточно, чтоб еще и любить своего опекуна! Он бы упал на колени, ополз да хоть весь город, читая молитвы, лишь бы не чувствовать того, что он чувствует. Лишь бы перестать гнать сон по ночам, потому что лицо Чимина преследует его, стоит лишь закрыть глаза. Ему так страшно и так унизительно смотреть братьям в глаза, даже заикнуться об этом вслух кажется грязным и неправильным, почти таким же уродливо-поломанным, как сам Юнги. Но он продолжал на что-то надеяться, верить, когда Чимин заверял, что все будет хорошо, и они, непременно, навсегда останутся вместе. Верил и надеялся, пока не появился Чонгук. Чонгук, которому не нужно кому-то что-то доказывать. Чонгук, которому не нужно выжидать пары, а то и десяток лет. Чонгук, который отнял у него Чимина. Чонгук, который отнял у него мечту. Опять. И это больно. Юнги делает шаг и слегка оступается на покрытой изморозью поверхности. Внутри все леденеет, и даже дыхание сбивается, словно чья-то сильная рука со всей дури ударила его под ребра, но он быстро приходит в себя, выждав несколько секунд. Ветер треплет покрашенные, а местами и сожженные прядки его волос в жесте поддержки, и Юнги широко улыбается, оголяя десну. Сегодня он честен, а, значит, свободен. Юнги так благодарен за дни, когда он мог забыться и притвориться кем-то, кем не является. Например, простым мальчишкой, которого волнует очередной побег с занятий или счет на баскетбольной площадке. Он будет так скучать по проведенному вместе времени в их нелепой, но очень дружной семье. Юнги уже сравнивал однажды их с лоскутным одеялом, для пошива которого слишком сэкономили на материале. Лоскуты неровные, а местами и дырявые, но если ты берешься за работу, когда задача видится почти невыполнимой, и никто не верит в твой успех, есть небольшой шанс, что все ожидания окупятся с лихвой, потому что и усилий будет затрачено больше. Их одеяло не самое красивое, его вряд ли расстелют в ухоженном доме с подстриженным газоном и кудрявой породистой собачкой, но этого и не требуется: оно принадлежит только им, которым тепло под ним укрываться – а разве не для этого нужны одеяла? Юнги думает о болтливом Джине и занудном порой Намджуне, надоедливом Тэхене и Хосоке с его осуждающей позицией. Ему всегда хотелось верить, что его место среди них. Он будет скучать. И в этом так много чувства. Даже больше, чем в той песне, которую Юнги оставил недописанной. Видимо, не всему на свете суждено встречать счастливые концы – это нормально. Песню он посвящал Чимину, поэтому, наверно, так и должно было случиться. Пусть те первые ноты, оставленные на стареньком синтезаторе, и простые слова, как «спасибо» останутся памятью о нем в родных глазах. Юнги большего не надо. Он еще раз улыбается и делает шаг, как его отбрасывает в противоположную сторону, и он больно ударяется о металлический поручень. Перед ним стоит Чонгук, его грудь тяжело вздымается, видимо, бежал по ступенькам, а в больших глазах плещется страх. Вот уж точно последний человек, которого хотелось бы видеть. - Ты совсем сдурел? Побеги там, шалости ваши – все ерунда! Перерастете, дури в голове поубавится, но это слишком, Юнги! Ты чем вообще думал? И если сначала Чонгук выглядит напуганным и взволнованным ребенком, то вскоре от него ничего не остается. На смену приходит злость. Пару секунд он пытается глушить ее, но эмоции сильнее. - Черт, придурок! Гук размахивается и отвешивает Юнги звонкую пощечину. Он не чувствует боли, кожа почти онемела, как и все внутри, но подсознание подсказывает, что это должно быть обидно, более того – унизительно. Юнги и не замечает, как по лицу начинают катиться злые слезы разочарования и досады, он даже не помнит, когда плакал последний раз, но теперь никак не может остановиться. Чонгук принимает все на свой счет и даже цепенеет, судорожно соображая, что натворил. Ему неловко, но он все равно подскакивает к Юнги и загребает его в охапку, в кольцо сильных рук. Какое-то дебильное стечение обстоятельств, где в неуклюжих объятиях Чонгука Юнги доламывает последние кусочки самообладания и не может перестать представлять, как эти самые руки пару часов назад ложились Чимину на талию. Чонгук круглый идиот, поэтому, когда Юнги прячет лицо в его дутой куртке, чтоб не закричать, обнимает его крепче, надеясь, что все делает правильно. - Прости, прости меня! Тебе сильно больно? – спрашивает Чонгук, перебирая спутанные ветром прядки светлых волос все еще рыдающего Юнги. Ему скорее хотелось бы встряхнуть его, добиться ответа, но теперь он чересчур осторожен и принимает все, как данность. – Просто ты так напугал меня! У тебя какие-то проблемы? Тебя кто-то обижает? Юнги, все хорошо, мы со всем разберемся, ты только не принимай все так близко к сердцу! Несложно представить, как все выглядело со стороны: несчастный подросток на краю крыши – романтическая картина, когда тебе пятнадцать, но Юнги ненавидел быть слабым снаружи, в нутро-то никто не залезет, поэтому он никогда не собирался прыгать и сдаваться. Ему всего лишь требовалось небольшое окошечко в реальности, где он убеждал себя, что если все же не выдержит, то выход все равно есть, пусть даже – с крыши. Но не объяснять же это все Чонгуку. Чонгуку! Юнги собирает все оставшиеся силы, которые не успели извергнуться из глаз, вот кто бы мог подумать, что в нем вообще столько жидкости, и отпихивает Чонгука от себя. - Ты – моя проблема. Они смотрят друг другу в глаза, ища там ответы на свои вопросы, но, естественно, не находят их. Гук выглядит растерянным, почти подавленным, но вновь начинает распыляться, думая, что Юнги вновь играется с ним, как вдруг на лице отражается сомнение, а после поражает догадка. Чимин заскакивает на крышу, громко хлопая люком, и замирает на месте, словно прирос ногами к поверхности. Перед ним, очевидно, предстает непростая задача, видя скрюченного и зареванного Юнги напротив собственного бойфренда, который яростно сжимает кулаки. Но стоит отдать ему должное, когда он начинает говорить, то ни одна нотка в голосе не дрогнула. - Что здесь происходит? Вот теперь у Юнги отмирают последние жизненные силы. Все, что он слышит – это дикий стук собственного сердца в ушах, кажется, еще чуть-чуть до того, как барабанные перепонки взорвутся, и из них хлынет кровь. Он медленно начинает опускаться на колени. Только не Чимин! Теперь эта точка станет невозвратом, не подлежащим исправлению. - Чимин, уйди, пожалуйста, мы скоро спустимся. - Но это мой сын!.. – начинает Чимин, теперь становится заметным, что на самом деле за маской самообладания бушует паника. - Чимин, прошу, - говорит Чонгук, но стальные нотки в голосе совсем не похожи на просьбу. Чонгук впервые идет наперекор Чимину, берет майку с первым номером и становится ведущим игроком, но более странно то, что Чимин, словно как-то сдувается, нерешительно пятится назад и подчиняется, еще раз бросая взгляд на Юнги, чтоб окончательно убедиться в правильности своего поступка. Его молчание громче слов, Чимин уходит, оставляя их наедине. Юнги представляет, как жалко он, должно быть, выглядит, маленький и скрюченный, сидящий на коленях и рассматривающий собственные тонкие пальцы. Он видит мягко ступающие ноги Чонгука, который в очередной раз старается сократить дистанцию между ними. Гордость заставляет вскинуть голову, словно способ защититься, и закричать прямо в лицо: - Я люблю его! Тебе понятно? Чонгук не выглядит потрясенным, когда садится напротив него на корточки, видимо, о чем-то он уже догадывался. - Ничего удивительного, он твой отец. - Чимин не мой отец! У меня уже есть один, если хочешь знать! Сидит в тюрьме за поджог собственной квартиры, в которой погибла моя мать и еще трое соседей. Вот чей я сын! В этот раз Юнги решает, что больше не позволит себе слабости, постыдных слез. Эту часть своей души он не сможет замазать или вычеркнуть, и чем раньше научиться поднимать ее тяжесть, тем лучше для него. Он смотрит на Чонгука с вызовом, но тот почти не реагирует на сказанное, словно Юнги для него ни капельки не изменился за прошедшую минуту. - Давно у тебя к Чимину? Юнги ждал совсем других слов и не сразу понимает смысла вопроса, поэтому как-то отрешенно даже для самого себя отвечает: - Всегда. - Вечная память Северусу, каждый раз на этом моменте мурашки! Вот не зря вчера пересматривали, да? Жаль только, что сколько не смотри, он всегда умирает. - Ты умудрился перевести тему на кино, когда я рассказываю о ненависти к тебе? Юнги сам не может в это поверить и непроизвольно ухмыляется. Гук как будто практикует на нем какую-то шоковую терапию, и каким-то чудом она работает. Боль внутри не утихает, но исчезает привкус желчи во рту, отчего даже дышать становиться немного легче. - Нет, ты рассказывал мне о любви к Чимину – это разные вещи. Я понимаю тебя, его сложно не любить. Если хочешь, то можешь не верить, но я так завидую тебе. Вы нашли друг друга раньше и как будто – не знаю – принадлежите друг другу? Как будто это все значит больше, чем кровное родство или просто любовь. Ваш осознанный выбор, который связал вас не ниточкой, а цепью, и с каждым днем ее звенья становятся только крепче. Как бы и мне хотелось иметь такую связь хоть с кем-нибудь! Ты можешь думать, что угодно, но Чимин – твой отец. Главное тут то, что он отец, который хочет быть твоим отцом. Теперь твоя очередь позволить себе быть его сыном. - Тебе не идет, - ворчит Юнги, - прикидываться умным. - А тебе реветь и закатывать истерики, как королевы драмы, - парирует Гук и протягивает ему ладонь. – Поднимай свой тощий зад, пока не простудился. Ты же помнишь, что я твоя нянька? Угадай, кто будет присматривать за тобой, если заболеешь. Будет здорово, пересмотрим еще раз Гарри Поттера! Юнги несколько долгих секунд разглядывает лицо напротив и протянутую ему руку, а потом тихо, но на полном серьезе заявляет: - Если обидишь его… Предложение повисает в воздухе, так и не получив своего логического завершения. Так досадно, что оно звучит, как пустая угроза, потому что на самом деле в нем таится сам Мин Юнги. Но Чонгук не отшучивается и не смеется, он как-то понимающе кивает головой, потому что на самом деле они хотят одного и того же – счастья их семье. Может, Чонгук не такой уж и идиот. Юнги поднимается на ноги с помощью протянутой ему руки. *** Перед тем, как приступить к ужину, Чимин просит у детей минутку внимания. Минувший день выбил Чонгука из колеи, вытряс до последней эмоциональной крупицы, но каким-то образом внешне ему удается выглядеть, как прежде. Но с гораздо большим удовольствием он бы приступил к горячей лапше: драмы драмами, а обед по расписанию. Гук впервые готов променять Чимина на еду и уже заносит палочки над тарелкой, источающей дивный аромат (тем более, что в большой паковской семье клювом обычно не щелкают, всегда нужно быть наготове: кто успел, тот и съел), как чувствует теплую ладонь у себя на плече и непроизвольно вдумывается в речь. А когда смысл доходит до него полностью, палочки падают в тарелку, разбрызгивая вокруг бульон. - Как вы отнесетесь к тому, если я скажу, что мне нравится Чонгук? Ну… в плане совместного существования. В плане: люди встречают друг друга, и между ними возникает особое чувство… Его перебивает кружка, разбившаяся вдребезги не без помощи локтя Намджуна, но на это по привычке никто не обращает внимания. - На счастье. Хен, пожалуйста, пусть это будет не такой показательный рассказ, как когда ты объяснил Тэ, откуда берутся дети! Чонгук и Чимин застывают в напряжении, ожидая реакций, протеста или даже сопротивления, но ничего подобного не происходит, и волна облегчения прокатывается от макушки до пят, что мгновенно заставляет кое-кого опериться. Чимин никогда не знает, когда нужно остановиться вовремя. - И раз уж у нас вечер откровений: еще раз кто-нибудь посмеет сбежать из дома, то испробует мой метод педагогического удара. Всем ясно? Чимин не обращается к кому-то конкретному, но буравит глазами крайнего нарушителя спокойствия. Правильно, ему же так никто и не рассказал, что случилось на крыше. И никогда не расскажет: это только между Гуком и Юнги. Им обоим претит, когда на их территорию претендуют. - Если помните, то я почти дипломированный специалист, - говорит Чонгук с важным видом, предварительно прочистив горло. - Хорошо бы ты сам об этом помнил, - вклинивается Намджун. Гуку приходится напомнить себе, что он взрослый самостоятельный человек, и будет совсем некруто ввязаться сейчас в перепалку с малолеткой, но ключевое слово здесь – сейчас, что утешает и помогает выпад проигнорировать. - Так вот: у нас была педагогика. Скука смертная! Но не существует никаких методов педагогического удара, а жаль, может, было бы не так тоскливо. Чонгук тоже не знает, когда следует остановиться. - Ты на чьей стороне вообще, Иуда? Все, амигос, расходимся, я снова одинок! Но никто не обращает на его угрозы внимания, кроме Чонгука, который чуть не зарабатывает инфаркт, а потом еще и получает болезненный удар в плечо от Джина. Знаки поддержки всегда были такими неприятными? - Добро пожаловать в семью! Обещаю, что с нами тебе никогда не будет скучно. – А после того, как Чимин подозрительно смотрит на него, добавляет: - Что? Я в хорошем смысле, мы же приятная компания! Тэхен тем временем запрыгивает на колени и обнимает Гука за шею. - Наша злая мачеха! У Чимина звонит телефон, и он выходит в гостиную, чтоб ответить без лишнего шума. Чонгук провожает его влюбленным взглядом: с ним не соскучишься тоже. Еще с утра его так беспокоило, что Чимин стыдится их отношений, пытается скрыть, а, может, и вовсе задушить, но теперь больше не о чем переживать. Ему так приятно, что дети восприняли все благосклонно, когда обнимает Тэхена в ответ. Теперь Гук точно знает, что на своем месте, и ничто на свете не заставит его от него отказаться. - Стой! Почему злая? И почему мачеха? - Фея-крестная? – предлагает Хосок, разглядывающий Чонгука, словно видит впервые, с хитрой улыбочкой на лице. Уже лучше, но это все равно не объясняет, почему все варианты феминизированные. Но Чонгук давно уяснил прописную истину, что если начать разбираться в этих чудесных головках, то можно и здоровье подкосить, поэтому просто идет по инерции на путь наименьшего сопротивления, хватая в руки палочки, благо те, которые для еды, а не волшебные. Только вот палочки есть, а тарелки с лапшой и след простыл, черт! - А что папа хотел сказать после того, как люди встречаются? – спрашивает Тэхен, когда скармливает гуковский рамен Минотавр. – Они пидорасятся? Палочки Чонгука выпадают из рук во второй раз за вечер. В этот момент Чимин возвращается на кухню буквально без лица, будто растворитель вмиг вывел все краски. - Звонили из комиссии. Объявились родители Тэхена, хотят с ним встретиться.