Семейный ужин

Сегодня пошел первый дождь, и это не то, чему люди станут радоваться уже через пару недель, но после длительной и промозглой зимы кажется, что наступила долгожданная оттепель. По крайней мере, Чонгуку хочется так думать. Предвкушение заветного дня захватило и его сознание, но отнюдь не сопровождалось приятным ожиданием и непоколебимой верой в победу, которая бы объединила их всех, сделала почти неуязвимыми. На повестке их дня – много-много мандража и обманчивых маневров, когда все вокруг знают, что прячешь руки в карманы только затем, чтоб скрыть дрожащие пальцы, потому что так принято, потому что лицемерие вдруг стало эквивалентом смелости, почему-то должно утешать других, хотя их руки в карманах тоже. Если Чимин и Чонгук и были взрослыми людьми, которым положено знать ответы на жизненные вопросы, положено уметь справляться с сюрпризами, уготованными судьбой, то не в этот раз. С виду потерянные, они мало отличались от тех подростков, которых по идее должны были защищать. Все понимали, что подобный страх удастся стряхнуть только после того, как все надежды примут реальную огранку, а обещания прекратят свое существование в облике пустых слов и обретут силу. После того, как Чимину раз за разом отказывали, а он вновь и вновь подавал апелляцию, закрывая глаза на систему, которую не понимал, где его любимых детей рассматривают единицами государства, причем интересы последнего рассматриваются в первую очередь. Вряд ли кто-то там вообще был способен заметить присутствие самого Чимина, простого работяги и единицы общества, интересной лишь с точки зрения уплаты налогов. Система пугала Гука еще с тех пор, как он понял, что ему из нее не выбраться, что вся его жизнь пройдет по сценарию, написанному кем-то другим и даже не для него лично. Но то был Чимин, который продолжал подавать апелляции. И чем ближе подступал день, когда наступит конец пустой, по сути, борьбы, в которой слишком многое поставлено на карту, тем чаще замирало сердце. Чонгук и не подозревал, что то молчание, с которым семейство Пак ожидало вердикта, может быть таким оглушительным. Поэтому Тэхен, который весело шлепал по лужам на встречу к своим биологическим родителям, стал настоящим взрывом на их и без того неясном небе. Чонгук не решался даже поднять головы на Чимина, обернуться и посмотреть на него, чтоб увидеть лицемерную улыбку, которая накрепко прилипла к нему и уродует лицо с того дня, как позвонили из комиссии. Все внутри Чонгука бастовало против этой встречи, и он искренне не понимал, почему Чимин вообще согласился. Возможно, он проводит слишком много времени с подростками, но первой реакцией, когда его не спросили, стал именно протест. Гук решил, что никуда не поедет, но, в результате, как обычно передумал. Он буквально почувствовал, что должен быть здесь, хотя, может, просто приписал себе значимости. Тэхен резко останавливается прыжком в лужу, окатывая брызгами мутной воды своих сопровождающих, и уверенно отпускает чиминову ладонь. - Дальше я сам, хен! Чонгук чувствует, как его собственное сердце отказывает хозяину, словно если перестанет стучать, как следует или вообще остановится, то это решит проблему. Ему хотелось бы наблюдать со стороны, если бы они были всего лишь кадрами из фильма, например, обрывками печальной выдуманной истории, но когда Чимин садится на корточки перед ребенком и крепко обнимает его, то рушит все больные фантазии. Такие объятья прекрасны именно тем, что они настоящие, и ради них можно многое стерпеть. Тэхен скрывается под маленьким детским зонтиком и быстро улепетывает в сторону кафе-мороженого, где его уже ждут люди, которые были обязаны когда-то сделать его счастливым, но потерявшие на это право. «К собственному несчастью», - думает Гук. Когда Чимин поднимает голову, и появляется возможность разглядеть его лицо, то на щеках можно заметить дорожки слез, хотя с вероятностью в семьдесят восемь процентов он начнет убеждать, что это просто следы дождя. Чонгук даже сам удивляется, как быстро оказывается рядом и поднимает его на ноги, дергая за капюшон толстовки, которую недавно видел на ком-то из старших детей, торчащий из-под куртки. - Иди и останови его пока не поздно! - Я не могу! – Чимин яростно качает головой и даже отступает на пару шагов, словно Гук сделал ему очень больно. – Ты слышал? Он назвал меня хеном. Называет все время с тех пор, как узнал об этой встрече. У Чонгука к горлу поступает новая волна обиды, только вот не совсем понятно к кому она относится и на кого ее стоит выплюнуть: на Чимина, причиняющего боль своей слабостью, или на жестокого Тэхена, маленького мальчика, неспособного понять, что чувствуют взрослые, которых он оставил, или на самого себя, что позволяет всему этому случаться в данный момент. - Ты пока временный, но ведь официальный опекун, а те люди лишены родительских прав. Без твоего согласия встреча не состоится. - И я его дал, - перебивает Чимин. - Но зачем?! - Потому что он имеет право знать, потому что наш Тэхен заслуживает того, чтоб у него просили прощение. Чтоб, когда он вырос, у него не возникало вопросов: кто он и откуда, почему он со мной? - Но ему всего восемь, Чимин, разве может он сам принимать такие решения! Тэ - маленький славный мальчуган с огромным сердцем, а те люди не заслуживают его, да даже шанса на прощение не заслуживают просить! Почему ты позволяешь им? Чонгук берет Чимина за руку и непроизвольно тянет в сторону кафе, куда убежал Тэхен, но ничего не происходит. Чимин остается глух к его точке зрения. - Как ты не понимаешь? Дети, Чонгук, они же живые, в независимости, сколько им лет. Они тоже мыслят и чувствуют, как и все остальные люди на Земле, а ты говоришь так, словно дети неполноценные, пока не станут совершеннолетними, или еще старше? Когда у человека появляется право делать именно то, что он хочет в своей жизни? Ему сначала стоит закончить школу, университет, жениться и обзавестись своими детьми, чтоб решать уже за них? Нам всем было по восемь, и, может, прислушивайся к нам чаще взрослые, мы бы перестали чувствовать себя такими беспомощными. Тэхен сказал, что хочет пойти, разве я имею право ему мешать? Так странно слышать это от тебя, ведь именно ты напоминаешь мне, что я не вправе жить за них, и неважно, какие мотивы при этом мной двигают. В свои восемь Тэхен не знает многого о жизни, мне страшно отпускать его, но он знает многое, чего уже не знаем мы, и недооценить это – большая ошибка, так случилось с теми людьми. Я делаю это не ради них, а ради моего Тэхена, потому что хочу видеть в нем именно сегодняшнего Тэхена, которому пока только восемь, который путает слова и ненавидит уроки физкультуры, а еще не ест овощи, сколько с ним не бейся, а не того Тэхена, который из него вырастет, с ним я встречусь в свое время, или того Тэхена, который может из него вырасти, если стану все решать за них. Я взял детей, чтобы любить их, просто потому, что они у меня есть, не хочу ничего менять. И если Тэхену важна эта встреча, я буду верить в него, неважно будет ли мне больно, но я справлюсь. Я отец. Я должен. У Чонгука странное чувство, словно он разворошил осиное гнездо, и вместо того, чтоб оказать поддержку разбередил ранку, которая и без его вмешательства затягивалась с трудом. Тогда он рассуждал о свободе с точки зрения Чимина, чтоб он не вздумал ставить на себе крест, но тот, конечно, воспринял его слова совсем иначе – в этом был весь он. Чимина всегда будет душить любовь и ответственность за своих детей, довольно трудно, должно быть, скрывать это в той мере, какую он испытывает, но такие чувства заставляют восхититься и испугаться одновременно. Чонгук вспоминает свою первую цель: просто находиться рядом, иногда хватает даже этого, вот как ему сейчас. Он протягивает к Чимину руку, чтоб немного успокоить его и подбодрить, как отвлекается на что-то реактивное, проносящаяся со скоростью света мимо и чуть не сбившее Чонгука с ног, благо он успевает отскочить в сторону, потому что уже имел многострадальный опыт столкновения с этим гением скорости. Тэхен никогда не побрезгует пойти напролом, даже если следствием станут чьи-то отоптанные пальцы. Тэхен не успевает правильно припарковаться, когда врезается Чимину в живот, но это мягкая посадка. Он выжидает несколько секунд, чтоб привести дыхание в порядок, а, может, просто ищет повода обнять Чимина, побыть с ним нераздельным целым, а потом опускается к его ногам. Отец не понимает, для чего тот все задумал, и пытается поймать его, но лишь цепляет руками пустое место: Тэхен гораздо проворнее. На Чимине старые зимние ботинки, обрамленные искусственным, местами выдранным, мехом, с загипсованным пальцем он не может позволить себе другой обуви, но именно эта пара сейчас привлекает Тэхена. Вернее – один из ботинок. Шнурки, давно потерявшие свою эластичность, волочатся по грязному асфальту. Тэхен сосредоточенно, словно решает математическую задачу на выпускном экзамене, поднимает их за края и осторожно завязывает бантиком. Бантик неровный, с явным перекосом на левую сторону, и скорей всего уже через пару минут развалится снова. Но Тэхен выпрямляется с победным видом, несколько долгих секунд молча смотрит на Чимина, а потом так же неожиданно, как появился, вновь убегает, по пути давая пять Чонгуку в благодарность, ведь их тренировки не прошли даром. А в глазах Чимина плещется неподдельная гордость. - Давай уедем, - просит он тихо, - тогда скорей сможем вернуться. *** Чонгук никак не ожидал, что когда Чимину захочется куда-нибудь уехать, этим куда-нибудь станет его собственная комната в студенческом общежитии. Так странно и непривычно видеть его в маленькой комнатке, где неплохо было бы убраться. Хвастаться особо нечем, но ведь это даже не дом в общем понимании. Чимин останавливается между двумя одинаковыми кроватями и спрашивает: - Которая из них твоя? Чонгук кивает головой в правую сторону и машинально задвигает средний размером ком белья под днище ногой. Чимин тем временем плюхается на разобранную постель и с интересом рассматривает комнату. Чонгук бы обязательно подумал о превратностях судьбы, которая подстерегает тебя за каждым углом и то, что падать – это не всегда плохо, если падать в любовь: когда-то именно в этой кровати Гук закрывал глаза перед сном и думал, что мечты не сбываются, а теперь она сидит тут и болтает ножками. Сентиментальный Чонгук бы обязательно так подумал, если бы не был отягощен выбором, стоит ли рассказать мечте о том, что при парковке он шаркнул ее машину о бордюр. С одной стороны он делал Чимину одолжение, подрабатывая у него извозчиком на добровольных началах и прочая лабуда, где Гук старался и вообще не хотел, да и хендай чиминов, если честно, выглядит так, словно кучка каскадеров сняла на нем пятьдесят два дубля с перестрелками, а вот с другой – Чимин ведь и послать может мечтать, куда подальше. - Миленько у тебя тут, - врет Чимин. – Устроишь мне экскурсию? - Экскурсию? – переспрашивает растерянно Гук, окидывая комнатку, в которой еле-еле умещалось две кровати, шкаф в количестве одной штуки, письменный стол и минихолодильник в углу рядом с дверью в душевую, взглядом, но все равно продолжает, незаметно стараясь подтереть пол носком. – Здесь я сплю, а сейчас ты своей тушкой чуть не сломал мой ноутбук, который лежит под одеялом… - Валяется! – Чимин хихикает в сжатый кулак и опрокидывается головой на подушку, но от боли потирает висок, когда вытаскивает из-под нее толстый учебник. Хочется верить, что это добавит ему пару очков, все-таки учебник, а не фаллоимитатор какой. - О, так вот где он был! И не валяется, а аккуратно хранится, - поправляет обиженно Гук, в отличие от остального хаоса ноутбук, действительно, считается прибранным. – Так, дай подумать, во что еще тебя стоит интересное посвятить? У меня в комнате есть окно, довольно круто, да? А вот за той дверью длинный коридор, через который мы только что прошли, когда поднимались сюда. На этом, наверно, достопримечательности моей комнаты закончились, но в любом случае так лучше чем, если бы двери вообще не было. Чимин ложится на бок и легонько похлопывает по освободившемуся месту рядом с собой, приглашая Чонгука присоединиться к маленькому оазису посреди суеты их дней. То, что при этом он выглядит весьма умиротворенным, подозрительно, но Чонгук все равно выполняет просьбу, он ведь и сам не прочь. - Звучит так, словно ты стесняешься. - Стесняюсь? Нет! Я просто хотел свалить все на своего соседа, но он уже как три недели уехал из города. Теперь не получится, да? - Того соседа, который жутко храпит, того самого, из-за которого ты оставался у нас ночевать? Они смеются, отчего их головы соприкасаются лбами. Для Гука чиминов взгляд всегда был особенным, чем-то таким личным, что заставило задержать на нем собственный и уже бояться отвести его в сторону. Чимин идет в комплекте с некой печатью знака качества, на таких людей всегда можно положиться, им доверяют самое сокровенное, но с подобными регалиями не рождаются, как если честь необходимо заслужить в бою. Но сейчас в глазах Чимина плещутся озорство и игривость. Он даже не похож на себя типичного, словно студенческое общежитие подменило его. Их обоих, если быть честными. Будто сейчас они разделяют общую тайну на двоих, и ничто другое в мире не может иметь такого же значения. Та тайна, конечно, о любви. - Ты раскусил меня, - шепчет Чонгук ему в губы. Их дыхание перемешивается, сплетается воедино, и сложно не заметить, как учащаются сердечные ритмы, а они совсем неплохо звучат в дуэте. Чимин проводит языком по гуковской губе, едва задевает на самом деле, дразнясь, но этого достаточно, чтоб ощутить прилив необходимого возбуждения. - Мне нравится здесь, будто я снова молодой! Чонгук запускает пальцы в темные волосы, властно сжимая их, чтоб придать больше веса собственным словам, которыми собирается поделиться, когда притягивает его к губам ушной раковиной. Он больше никогда не позволит недооценивать или обижать Чимина, даже если обижать Чимина будет сам Чимин. - Ты молод, Чимин, даже не думай закрываться, у тебя впереди целая жизнь… Так странно, как легко даются ему эти слова. Может, потому, что он искренне верит в них? Чимин заслуживает целого мира. Он подарил Гуку невероятное чувство, согревающее изнутри, словно тебя зажгли факелом, а ты по цепной реакции отправляешь свет дальше, и если такая электросхема где-нибудь и замыкается, то только на Чимине. Но почему тогда так сложно было сказать их себе когда-то? Ответ где-то рядом, ему не хватает всего чуть-чуть, чтоб сформировать его полностью. Чимин выкручивается, надавливая собственным весом, чтоб Чонгук оказался под ним, и ложится сверху. - Я хочу тебя. Звучит тихо, но уверенно, как и все, к чему теперь прикасается Чимин. Чонгук громко сглатывает, ожидая подвоха: он где-то здесь, среди броских слов и ярких чувств, среди моря, в котором они захлебываются, словно им опять по пятнадцать. Он еле сдерживается, чтоб не ударить себя ладонью по лбу – нашел! В утверждении слишком много просьбы. Даже мольбы. - Я поцарапал твою машину. - Тогда отплати мне за нее. Чимин целует умело, выталкивает языком посторонние мысли кроме, разве что тех невеселых, где он этому научился. Чонгук всегда был немного ревнив, и если в детстве запросто мог треснуть кому-нибудь по лбу ногой от сломанного робота, доказывая и показывая наглядно, что все мое – это мое, то с возрастом «мое» трансформировалось в «хочу, чтоб навсегда». Чимина он открыл, как Христофор Америку. Скитался так же, не зная, что искать, пока ноги не коснулись твердой почвы, и вот ты уже отец Нового света, известный на весь мир. Чонгук себя с Колумбом сравнивал, но не ровнял, конечно, хотя лишь потому, что значимость Чимина еще не воспета мировыми достижениями, но и это к лучшему на самом деле. Чимин опускается дорожкой поцелуев к шее, суетится и даже немного теряется, когда стягивает с Гука футболку, и ему приходится помогать. Но когда его губы достигают соска, затвердевшего под горячим дыханием, в виски бьет собственное волнение. Раньше ему как-то не приходило в голову, что заниматься сексом можно не только ради удовольствия, но и облегчения, утоления, словно жажды, в потребности другого человека. Миг, когда едины тела и души. Чимин с восторгом оглаживает подтянутую грудь, проводит пальцами по крепким мышцам и даже не пытается скрыть восхищения, повторяя тот же путь языком, ему и самому должно быть дико приятно, ведь он наверняка слышит, как откликается на его прикосновения сердце по ребрам. Но настоящая гонка начинается, когда он прикусывает поочередно тазобедренные косточки, а рукой дотрагивается до паха. И если раньше у Чонгука в мыслях было много-много Чимина, любви, романтики, о которой чирикают диснеевские птички, не в плане нарисованной, а чистой и большой, то теперь - желание. Всепоглощающее желание и много-много Чимина, естественно. Ему везет, и ширинка расстегивается гораздо раньше, чем он успевает возбудиться полностью, но хватает совсем ненадолго, потому что Чимин не намерен церемониться и, оценив ситуацию, принимается дразниться, целуя член через ткань боксеров, нетерпеливо стягивая руками узкие джинсы. Пусть Гука поразит молния, раздавит на месте, или случится какая-нибудь другая херня, в которую слабо верится, если он видел картину прекраснее, чем Чимин между его ног. Кровь поступает не только к лицу, и головка эрегированного члена выскальзывает из-под резинки боксеров, тут же встречаясь с пухлыми чиминовыми губами. Чонгук тяжело дышит, запрокидывает голову, но вновь возвращается в исходное положение, ведь юркий язычок уже скользит по отверстию пениса. Он непроизвольно поднимает руки и сжимает чиминовы волосы, наверняка, сильнее, чем того требовалось, но остановиться уже не в силах. Зато Чимин правильно распознает сигнал и резким движением стягивает трусы, оставляя их где-то в районе колен. Он почти садистки сжимает мошонку, а потом проводит языком от основания, по каждой набухшей веночке, до чувствительной головки, обводя вокруг уздечки, пока не берет член в рот полностью под чонгуково протяжное мычание, что получается не с первой попытки и даже не со второй. Чимин давится, издает гортанные звуки, но не сдается и продолжает туго обхватывать губами плоть. Возможно, Чонгук слепнет. Скорей всего, так оно и происходит: слепнет от возбуждения, от того, как сносит крышу при горячем, но влажном трении об язык. Сложно думать о чем-то еще, когда все естество рычит о продолжении, о яростных движениях все глубже и сильнее, пока не начнет трясти, и звезды станут взрываться перед глазами. Чимин способен подарить ему незабываемый минет, но Чонгук грезил не об этом. Он оттягивает голову за волосы и резким рывком дергает на себя, чтоб впиться в губы, пока стирает шершавыми подушечками больших пальцев слезы из уголков глаз. - Я тоже хочу тебя. Чимин в ответ кивает, соглашаясь со всем, что влекут за собой эти слова, и пытается перевернуть Гука на живот. - Постой, ты хочешь быть сверху? Сложно было бы представить момент глупее, чем тот, в котором они оказались сейчас. От простого, но искреннего осознания «хочу еще ближе» до захлестнувшей страсти, где-то именно в этом отрезке они забыли обсудить важные формальности. Не то чтоб позиция в сексе играла решающую роль в отношениях, впереди у них будет много времени, чтоб опробовать друг друга и найти слабые места, которые пробегают дрожью и истомой до самых кончиков пальцев на ногах, но сегодня для Чонгука важно, чтоб его услышали, иначе все теряет смысл. - Позволь мне любить тебя, доверься мне! Чимин пару секунд сомневается, вслушивается в просьбу и как всегда взвешивает варианты, как вдруг коротко кивает вновь, поддается и идет навстречу. Чонгук ждал этого момента слишком долго, чтоб сдерживаться, ему необходимо оправдать тот трастовый фонд, свалившийся на голову. Только вот на Чимине слишком много одежды, что он старается исправить в первую очередь. Серая толстовка, которая при ближнем рассмотрении оказывается намджуновой, быстро снимается через голову, взъерошивая и без того лохматые волосы. Чонгук на всякий случай откидывает ее на противоположную кровать. Следом летит и футболка, и брякает пряжка ремня, чтоб чиминовы джинсы спутались с теми, что уже были сняты ранее. Чонгук, затаив дыхание, рассматривает Чимина, теперь, когда они оба обнажены, все чувствуется совсем по-другому, словно голым становишься искренней и с одеждой снимаешь маски. Вот он – я, люби меня, пожалуйста! Чимин красивый. Красивый настолько, что к нему не терпится прикоснуться, но даже немного страшно от охватывающего трепета. Но это совсем не та красота, как если бы для конкурсов, для всеобщего признания. Просто он будто для Чонгука. Подходит, как заточенная деталь конструктора. А раз для Чонгука, то и переживания того не стоят. Он подтягивает Чимина, устраивая его между своих раздвинутых бедер, прижимаясь грудью к спине, и целует влажно в плечо, когда гладит по бокам в попытке расслабить. А дальше и по груди, зажимая соски между пальцами, кажется, впервые натыкаясь на эрогенную зону, потому что Чимин сладко стонет. Боже, этот звук обязан отпечататься в коре головного мозга! Гук опускает руку на возбужденный член, который уже обильно покрыт густой смазкой, чтоб растереть ее по всей длине, а собственное возбуждение при этом с силой новой волны упирается в чиминову поясницу. Он как-то жалобно поскуливает, когда ерзает по простыне и старается двигаться в одном темпе с рукой, запрокидывая голову на крепкое плечо. В этот раз без надобности регулировать громкость, чем оба спешат воспользоваться. Гук и сам, чтоб не застонать от удовольствия, и, может, чуть-чуть придать собственнической принадлежности, пытается укусить его за бронзовую ключицу, но не дотягивается, поэтому целует в приоткрытые губы, переплетая языки. Сначала Чимин с готовностью отвечает, но чем быстрее и легче скользит гуковская рука по члену, тем сильнее отстраняется, зажмуриваясь и радуя сладкими вздохами. Такими темпами они долго не продержатся, и как бы ни хотелось, а момент не может длиться вечно, точнее, они не могут себе этого позволить. Чонгук опускается вместе с Чимином на постель из сидячего положения, теперь оба лежат на боку, повторяя контур друг друга. Даже здесь идеальное совпадение. Чимин тянется к собственным ягодицам, и Чонгуку приходится перехватить его запястье. - Ты опять за старое! Лучше дотянись до тумбочки, там на верхней полке смазка. Пока Чимин выполняет поставленную задачу, Гук без зазрения совести разглядывает округлую задницу, чем вновь пробуждает в себе животные инстинкты, и спешит к ней прикоснуться. Одни лишь пальцы на ровной коже способны довести до оргазма. Он раздвигает идеально-ровные половинки, нежно прикасаясь к плоти и анальному отверстию, Чимин тут же откликается на ласку, поднимая ягодицы. Будь его воля, Чонгук бы сорвался, резко вошел по самые яйца, а потом долго бы вбивал в него все, что чувствует. Но даже единственного прикосновения достаточно, чтоб понять, насколько Чимин не готов. Поэтому он набирается терпения, обильно покрывая пальцы смазкой, чтоб растянуть его достаточно. Чонгук хоть и хочет, да не торопится, но даже так доставляет Чимину массу неприятных ощущений, пусть тот стоически и терпит: чего еще стоило от него ожидать? Когда Чонгук старается пригубить болевой порог, целуя в плечо, шею, а потом и висок - повсюду, что подвластно в его радиусе досягаемости, Чимин геройствует и перехватывает поцелуи. Скорей всего, пытается отвлечься сам, чтоб не пустить предательски слезу. Это срабатывает, вскоре тугое отверстие поддается старательным и ласковым пальцам, и хлюпающие звуки, что вызывают горячие волны возбуждения в теле, перестают быть причиной коротких, но мучительных вздохов, теперь они вызывают будоражащие стоны. Чонгук натягивает презерватив и аккуратно входит, он не спешит двигаться, чтоб Чимин имел возможность привыкнуть к новым ощущениям, хотя ему не помешало бы и самому. Чимин запредельно узкий, да еще и непроизвольно сжимает его внутри, выбивая весь воздух из легких. Черт, он еще даже не начал двигаться! И если с физической точки зрения внутреннее животное царапает где-то под ребрами, ожидая настоящей развязки, то оно там не одно, потому что соседствует с тоннами нежности, враз активизированными оттого, что две половинки соединились. Чонгук, наконец, толкается в Чимина, облизывая его мочку, но этого недостаточно, поэтому он совершает все больше движений где-то на периферии сознания, шепча на ушко тысячу слов, которых через секунду уже не помнит и сам, но точно уверен, что говорит чистую правду. Обычно во время секса диалоги получаются пустыми и глупыми, но слышать родной голос – это еще один повод позволить своему телу покрыться мурашками. Должно быть, Чонгук шепчет о любви. Движения рваные, ритм сбивается, как и дыхание. Они, как закон всемирного тяготения. Как чертов третий закон Ньютона! Между ними не остается даже воздуха, только жар и упоение друг другом, когда влажные волосы начинают прилипать к коже. И каждый толчок откликается ярким импульсом «будь со мной», ведь ему в ответ движется «обязательно». Но по-настоящему невыносимо, когда бы стонать, сжимая чужую плоть и забываться в удовольствии, становится после того, как Чимин седлает его. Неистовый рывок. Еще и еще один, пока комнату не оглушает короткий вскрик. Чонгук чувствует, как по животу растекается теплая сперма, но все еще не может вернуться в себя, потому что Чимин продолжает двигаться на природном упрямстве. Он помогает ему бедрами, пока тело не покрывает мелкая дрожь, заставляя Гука утонуть в экстазе оргазма следом. Чимин и Чонгук достигли наивысшей точки вместе, как если бы их разделили, а потом вновь позволили быть вместе. Между ними момент истины, без масок и страха, когда открылся телом и душой, когда теряют вектора и прошлое, и будущее, когда мгновение застывает в бесконечной петле времени – они и сами тогда немного вечные. И все становится на свои места, потому что: Я твой, а ты мой – иначе быть не может. Они лежат в объятиях друг друга, все еще приходя в себя после ярких оргазмов, как будто скинули старую кожу и переродились вновь, начали жить с чистого листа и залили мир новыми красками. После хорошего секса люди всегда чувствуют себя счастливее, но Гуку кажется, что дело даже не в этом, словно все задумывалось ради сиюминутного мгновения, когда его грудь будет подниматься под тяжестью чиминовой головы, а на двоих они поделят тишину спокойствия и удовлетворения. Чимин начинает вошкаться и выуживает с пола свои джинсы, чтоб закурить, достав из кармана пачку сигарет. А потом ложится обратно на спину, широко раскидывая ноги, и выпускает едкую струю дыма в потолок. Чонгук непроизвольно морщится, когда смог оседает, но все равно продолжает улыбаться, наблюдая за ним. Он может позволить Чимину слабость, ведь свою собственную прямо сейчас крепко обнимает. - Ты хочешь, чтоб меня выгнали из общаги? - Все равно ты почти живешь у нас, - отмахивается Чимин, делая очередную глубокую затяжку, после чего выбрасывает тлеющую сигарету в стоящий на тумбочке стаканчик с кофе. – Сейчас быстренько сходим в душ и… - Нет-нет-нет! – Чонгук хватает его за плечо и вновь прижимает к себе, целуя в висок. – Давай побудем здесь еще немного! Чимин изворачивается и чмокает в ответ в губы, но все равно стоит на своем. - Нам необходимо, наконец, забрать моего сына, черт возьми! Может, у него сигареты с анашой или еще какой травой, но выглядит он взволнованным и способным перевернуть мир на лопатки. Такой энтузиазм почти обжигает, пока Чимин не вскакивает на ноги и не хватается с тихим стоном за поясницу, а до Чонгука доходит, что обжигает его вовсе не энтузиазм, а искорка, что упала с окурка ему на руку. – С «быстро» я погорячился, остановимся на просто пойдем? Чувство вины начинает подавать голос, когда он наблюдает, как Чимин тащит свою тушку до душа, но быстро затыкается после того, как в него прилетает чем-то, что, определенно, было каким-то предметом в промежутке от «не мешало бы прибраться» до «если не прибраться сейчас, то лучше перебраться жить в конюшню». - За что? Тебе не понравилось? – спрашивает Чонгук, не упуская возможности позаигрывать. - Ты поцарапал мою машину! Фу, злопамятный какой! *** Уже через двадцать минут интенсивных сборов они готовы отправиться, чтоб отвоевать Тэхена обратно. Изначально, конечно, формулировка звучала, как забрать, но чем дольше Чимин думал о том, что не внес залог на страховку машины, тем воинственней становился. Он распахивает дверь, хотя, возможно, не ной у него так поясница, открыл бы с ноги, и сгибается пополам, хватаясь за нос. Вот черт! Напротив стоит Намджун с занесенной в воздух рукой. Им пора перестать так сталкиваться, иначе Гук останется в девках. - Я в порядке, - хрипит Чимин, еле как возвращая себя в вертикальное положение. – Как вы тут очутились? Банда в полном сборе заходит в комнату без приглашения и осматривается вокруг. - Может, нам стало немного скучно? Совсем чуть-чуть, - отстраненно отвечает Джин, будто говорит о ком-то другом, когда достает из-под куртки одного из щенков и опускает его на пол, а сам принимается рассматривать внутренности холодильника. – Может, предложишь нам выпить? - Вы и собак притащили! – возмущается Гук, наблюдая, как братья следуют примеру старшего хена, нарушая те правила общежития, которые еще не успел нарушить их отец. - Не переживай, твоей комнате все равно нечего терять, - утешает его добрый Хосок, беря за руку. – Теперь понятно, почему ты живешь у нас! - Как вы вообще узнали, где я живу? - Сложно было бы найти другого такого иди… - Юнги отрывается от исследования ноутбука и смотрит Чонгуку в глаза. - … идинственного и неповторимого! - О! – заявляет громогласно Намджун, заглядывая в монитор через плечо брата. – А у Чонгука порно прямо на рабочем столе. – Он пару раз щелкает по сенсору. – Зато в дипломной работе только заголовок. Чонгук не знает, куда ему стоит бежать в первую очередь: к Сокджину, нашедшему в холодильнике бутылку соджу, или к любителям электротехники, или к Хосоку, который скачет на кровати, и остается совсем чуть-чуть, как он провалится вместе с ней на нижний этаж. Хотя единственное, чего ему хочется по-настоящему – встать посреди комнаты, закричать и начать выдергивать собственные волосы, теперь он знает, какое отчаянье испытывает посев перед набегом саранчи. Вот Чимин мог бы и не стоять столбом, в конце концов, его дети… Чонгук, как раз разворачивается, чтоб высказаться, но замирает на месте и забывает обо всем на свете, потому что Чимин с Тэхеном на руках – самая красивая картина, которую ему довелось видеть. - Но как тебя отпустили одного без моего разрешения? - Мне стало скучно, и я позвонил хенам! - Посмотрел бы я на них, попробуй не отпустить они нашего брата с нами же! – вклинивается Джин, который уже ищет по тумбочкам открывашку. - А почему не позвонил мне? Даже на расстоянии нескольких шагов Чонгук чувствует, с каким напряжением Чимин ожидает ответа, его он интересует тоже, поэтому он садится между Джуном и Юнги, попутно отбирая у них ноутбук (жаль только, что уже после того, как они нашли папку с его селфи, которые он делал в попытках растопить сердце Чимина, но так их и не отправил. Растопить, может, и не получилось, а вот рассмешить чиминовых детей – вполне), чтоб спросить шепотом: - Какие они? Что вообще стало известно? Там же были сотрудники, детский психолог и… Вы вообще разговаривали, хоть с кем-нибудь? - Все в порядке, - так же шепотом успокаивает его Намджун. – Эти люди прошли реабилитацию и теперь хотят начать жизнь сначала, переехав в другой город. Никто так просто не вернул бы им права на ребенка, они хотели попросить прощения и узнать, как и с кем он живет. А сам Тэхен плохо их помнит, для него они – не Чимин. - Я съел фисташковое мороженое, - виновато поясняет Тэхен, - а потом клубничное и ванильное, бананового я не хотел, но они спросили, невежливо было отказываться. И от шоколадного тоже. Прости, папочка, я не хотел, чтоб ты расстраивался! Чимин слышит заветное обращение и прижимает сына к груди крепче. У Чонгука и самого отлегло от сердца, и он даже хочет отпраздновать это каким-нибудь особенным ужином, к которому Чимин, естественно, не приложит даже мизинчика. - Пахнет дымом, - выносит вердикт Хосок и морщится, когда несчастная кровать издает под ним скрип за упокой. - Чонгук курит, - выпаливает Чимин. Разоблаченный курильщик роняет бутылку, которую только что забрал у Сокджина. - Да? – Он смотрит в умоляющие глаза Чимина. – Да, я такой, плохой парень. - Это может убить тебя, - предупреждает Намджун. - Вот именно, - подхватывает Чимин. – Чон Чонгук, учти, если ты умрешь, то мне придется снова брать на работе отгулы, поэтому, скорей всего, меня уволят, и я не смогу заработать достаточно денег, чтоб кормить свою семью. К тому же Хосок вырос из своего костюма, придется покупать новый, а ты видел, сколько они сейчас стоят?! Чонгуку даже похлопать хочется, по Чимину где-то явно страдает одинокий оскар, пока до него не доходит, что тот вовсе не прикидывается, а в самом деле вдруг озаботился тратами, которые внезапно могут свалиться на его голову. - Успокойся, я не собираюсь умирать! - А вот я умру, - вторит ему Юнги. – От голода! Сегодняшний ужин откладывается? - Только ничего алкогольного, - просит Чимин, смотря на разбитую бутылку, - они все несовершеннолетние. Хватит и того, что ты отравил их табачным дымом. Чонгук громко захлопывает дверцу холодильника. - Тогда придется сходить в магазин! Даже в смехе и шуме ощущается назойливая мысль о том, что им еще только предстоит сделать последний рывок, но это ведь совсем не значит, что сегодня они должны отказать себе в удовольствии быть рядом. Быть счастливыми.