Враг

      Утро было немного прохладным и ясным. Наспех позавтракав, я свалил всё в рюкзак и помчал в конец улицы. Нёсся как на крыльях, как будто мне не на рыбалку предложили сходить, а пригласили на первое свидание.        Нетерпеливо потом топтался у Лекса во дворе, пока он собирался, и всё время поглядывал на часы. Хотелось побыстрее, чтобы побольше времени провести вместе.        Мы выбрали уютную полянку, заросшую травой и одуванчиками, у самой воды, расстелили старое покрывало, покидали сумки и уселись у самого края берега.       Наблюдаю незаметно за Лексом, разбирающим всякие крючки и наживки в своей коробке, и так тепло внутри, как будто солнце проникает сквозь кожу и греет где — то в районе сердца. Хочется, чтобы лето никогда не заканчивалось. Чтобы не нужно было уезжать и опять весь год ждать следующих каникул. — Не смотри так. — Говорит негромко, даже не поднимая головы от своего занятия. — Как? — смущаюсь и тоже начинаю вытаскивать свой спиннинг из чехла. — Просто не смотри, а то у меня из рук всё валится. — Ладно. — Улыбаюсь и достаю первого попавшегося червя из банки. — Лучше на кукурузу. — Лекс пододвигает ко мне маленькую жестяную баночку с консервированной кукурузой. — Угу, — тут же соглашаюсь. Это же Лекс сказал, а он всегда прав. — И кидай подальше. Отец недавно такого карпа поймал, еле вытащил из воды. — Вы с ним весь год рыбачите? — Бывает… — встаёт и, замахнувшись, закидывает леску в воду. — Зимой прикольно, только лунки долго долбить надо. — Я зимой никогда на речке не был. У нас в городе и речки — то нету. А тут я только летом. — А ты приезжай на зимние каникулы. — Правда? — Ага, — садится на примятую траву и смотрит вдаль. — Мы с тобой и речку посмотрим, и порыбачим. У меня коньки есть, может даже и покатаемся. — Я не умею, — смотрю на его загорелые плечи, выглядывающие из-под майки. Он так вырос за прошедший год, не то, что я. — Ты плавать тоже не умел. А сейчас даже Олега обгоняешь. — Точно. — Тоже встаю, чтобы закинуть. Далеко с первого раза не получается, и я перебрасываю несколько раз. — Ты только с бабушкой живёшь? Ну там, дома? — Лекс перекатывает сухую травинку между губами, и я замечаю, что они потрескались, обветрились. — Да, — ложусь на траву, опираясь на локти. — Мама умерла, когда мне часа два было отроду. — Извини. — Лекс хмурится, а я, напротив, улыбаюсь. — Ничего. Я не знал её никогда, только по бабушкиным рассказам. Когда теряешь, не успев узнать, это не слишком… больно, что ли. — А отец где? — Не знаю. Бабушка молчит, как рыба. Даже с Веры не смог ничего вытянуть. — Может потом сами расскажут. — Когда подрасту? — дразню его, вспоминая вчерашний разговор. — Ага, — смеётся, и я вижу, как пляшут солнечные зайчики в его глазах. — Ты завтракал? — Местами. — Как всегда, спешишь куда-то, летишь, — тянет за лямку свой рюкзак поближе. — Плохо, что твоя тётя Вера такая добрая, я бы на её месте тебя ремнём иногда… — Да брось. Это всего лишь завтрак. — У тебя всё так — «всего лишь»… «Не всё. Ты для меня очень важен. Тебя я бы не пропустил ни за что».       Конечно же, мои мысли остаются при мне, и я просто смотрю вдаль: на деревья на той стороне реки, на гладь воды, на стрекоз, прячущихся в камышах, которые двухметровой стеной возвышаются шагах в пяти от нас. Тут почти весь берег зарос камышами, и только несколько таких вот полянок, как эта, притулились у самого берега. Открытых, позволяющих видеть почти всю реку.       За деревьями со стороны дороги послышался звук мотора, и Лекс замер с рукой в рюкзаке, откуда собирался достать мне еду. — Кого там несёт ещё? — всё же достаёт аккуратно упакованные бутерброды и банку с Пепси. — Может из наших кто, тоже на рыбалку? — У нас в посёлке такой машины нет. — Откуда знаешь? — вглядываюсь в заросли, но не вижу вообще ничего. — По звуку слышу. Зря что ли отцу помогаю в гараже. Всех наших знаю. — Может, городские… — скорее утверждаю, чем спрашиваю, и беру протянутый мне бутерброд. — Не люблю городских. — Лекс открывает банку с шипящей газировкой и тоже отдаёт мне. — А я? — Ты исключение. Ешь давай.       Звук приближающегося автомобиля становится громче, и вскоре прямо на нашу полянку вваливается здоровенный чёрный внедорожник, сминает колёсами сочную траву, ещё влажную от росы, и жёлтые сладко пахнущие одуванчики. Джип останавливается в полуметре от края, почти над водой, и мотор затихает.        Несколько минут стоит гнетущая тишина. Машина стоит, кажется, занимая всё пространство, но из неё никто не выходит, не слышно вообще никаких звуков.        Потом медленно отъезжает стекло с водительской стороны, выпуская в прозрачный утренний воздух клубы дыма. Лёгкий ветер сразу разносит странный сладковатый запах, и я удивлённо понимаю, что пахнет не табаком. — Это кто? — я почему-то шепчу, замирая с поднесённой ко рту водой. — Не знаю. Просто сиди и не обращай внимания. Сейчас уедут. — А если рыбаки, а мы на их месте? — Не рыбаки это. Жуй давай.        Лекс хмурится, а мне всё это не нравится, потому что даже в нехороших ситуациях он старается изобразить спокойствие и уверенность, чтобы другие не волновались. Украдкой рассматриваю машину, мне интересно кто там и зачем они тут. — Отвернись. — Лекс дёргает меня за рукав футболки. — Не смотри на них. — Почему? — я в замешательстве и не могу понять его тревоги. — Так надо, — одновременно с поднявшимся в машине шумом Лекс начинает сматывать свою удочку. — Собирайся. Найдём другое место.  — Да зач… — не успеваю договорить, как меня прерывают оглушительные звуки музыки из машины.       Почти одновременно открываются все двери, и оттуда вываливаются трое. Белокурый водитель в спортивном костюме, коротко стриженный черноволосый парень, почему-то в рубашке и брюках, и лысый, в самой обычной футболке и джинсах.       Водитель выглядит самым старшим из них, наверное как папа Лекса, остальные двое скорей всего студенты. У одного из них, у того, что в рубашке, я замечаю здоровенное кольцо на пальце с большим чёрным камнем и висящий на шлёвке пояса брелок — небольшой раскладной ножик. Я когда-то видел такой в магазине, но бабушка не разрешила мне купить. — О, рыбачки! — первым нас замечает именно парень с кольцом. — Рыбачок и рыбачка, — весело вторит ему водитель. — Как рыбалка, ребятки? — Нормально, — почти спокойным голосом отвечает Лекс, но я вижу как бледнеет его лицо. — А что же ты, парень, такую красавицу да к речке потащил, ты б её в парк какой - нибудь свозил мороженое поесть, на каруселях покататься, — гогочет окольцованный и направляется прямо к нам. Смотрю на Лекса и вижу только злость и испуг в его глазах. Чего он так боится? — Собирайся, — почти шепчет мне, заметив, что я замер с рюкзаком в руках. — А вы что, уже уходите? — водила закрывает дверь машины и тоже идёт прямиком к нам. — Нас дома уже ждут, — врёт Лекс, в спешке пихая в свою сумку покрывало. — Так ещё подождут, — водила останавливается рядом с нами и сверлит Лекса взглядом. — Ты вроде парень большой, а боишься, что мамка ругаться будет? — Мы пойдём, — подаю голос я, тоже начиная понимать, что что-то не так. — Кто сказал? — окольцованный в пару шагов оказывается за моей спиной и хватает меня за руку. — Тебе, милая, сколько лет? — Двенадцать, — отвечаю почти правду, так как день рождения только в августе будет. — Большая малышка уже, — криво выдавливает из себя подобие улыбки. — А скажи-ка мне, солнышко, парень твой тебя не обижает? — Нет, — пытаюсь выдернуть руку и замечаю, что водила держит Лекса за плечо, не давая ринуться мне на помощь. — А целуется он хорошо? — к нам подходит третий, бритый наголо и с сигаретой в руке. — Не знаю… — тяну и уже почти что плачу. — Что же ты, пацанёнок, девочку свою премудростям не учишь? Вырастет неумёхой, — ехидно скалится лысый, выпуская дым прямо в лицо Лексу. — Я не девочка! — выкрикиваю почти в истерике и, вырвавшись, кидаюсь к Лексу.       От неожиданности моего заявления водила просто выпускает Лекса из рук, и я, как ребёнок, зависаю на его груди, обхватив за плечи и уткнув голову ему в шею. Мне страшно. Я хочу домой. — Мужики, да это в натуре пацан! — окольцованный хватает меня за шкирку и, оторвав от Лекса, резко стягивает шорты до колен, оставляя меня только в трусах. — Не трогайте его! — Лекс рвётся вперёд, но его тут же опрокидывают на траву. — Жалко что ли? — водила наступает ему ногой между лопаток и прижимает к траве. — Мужики, вы когда-нибудь пацана в жопу ебали? — Мы чё, педики? — возмущается лысый, но в глазах уже животный азарт. — Да ты глянь на эту мордаху, даже разницы не заметишь. Дырка, она и в Африке дырка, — водила кивает в мою сторону.       Стою, даже пошевелиться не могу от страха. Смотрю на распластанного и брыкающегося Лекса, а кровь так сильно стучит в висках, что кажется, ещё секунда, и я просто потеряю сознание. — Чё, пацанёнок, поделишься с нами своим дружком? Сам, небось, уже попробовал, — лысый масляно смотрит на меня. — Так что, умеешь уже что-нибудь, или учить будем? — Что?.. — мой голос шелестит не громче ветра в траве. — Да хоть отсосать? Моргаю, чувствуя, как начинают мутнеть глаза от подступающих слёз. — Беги! — слышу хриплое сквозь пьяный гогот и понимаю, что кричит Лекс. Мне кричит.       Смотрю на него распахнутыми глазами и ноги как будто в землю вросли. Лекс начинает вырываться с удвоенными усилиями, заставляя всех троих отвлечься от меня и удерживать его. — Дима, беги! Позови кого-нибудь… — Лекса дёргают за волосы, и последние слова теряются в рывке.       Плюю на рюкзак и на все брошенные вещи и, сам не понимая как, проскальзываю между расставленными руками лысого.       Кеды скользят в траве, но я не позволяю себе упасть, с небывалой для меня скоростью выскакиваю на пригорок и лечу в сторону посёлка. Тут же сваливаюсь в небольшой овраг и больно ударяюсь ногой. Голоса за спиной звучат как лязг металла. — А у этого тоже жопа ничего так, аппетитная. Как думаешь, троих выдержит? — Ещё и добавки попросит. — Держи его… Зажимаю уши руками, но даже так слышу крик кого-то из них мне вслед. — Малышка, если хоть слово тявкнешь кому-то, то найдём и убьём!       Поднимаюсь на ноги и бегу не разбирая дороги. Ещё несколько раз падаю, разбивая коленку в кровь и раздирая ладонь. Несусь сквозь деревья, даже не уворачиваясь от веток. Хлещут по лицу жёсткими листьями, но мне совсем не больно. Единственное, что я сейчас чувствую — это страх. Холодный ужас от того, что я понял, о чём они говорили и что они хотели сделать со мной. И что, наверное, сделают с…       Перед глазами встало бледное лицо Лекса, а в ушах шумело последнее выкрикнутое мне вдогонку: «Найдём и убьём!»       В рекордные сроки я добежал до своего двора и на дрожащих ногах залетел в сарай. Втиснулся между кроличьими клетками и тюками с сеном и замер как мышь. Посильнее зажал уши ладонями и до ломоты зажмурил глаза. Меня трясло. Было страшно за Лекса, но ещё больше за себя. Хотелось одновременно орать и звать на помощь и стать немым навсегда, чтобы и слова вытянуть не смогли. Никогда и никто.       Не знаю, сколько я там сидел так, но через какое-то время просто отрубился, то ли от усталости, то ли от пережитого.       Очнулся, когда услышал как надрывно лают собаки у соседей. С опаской выполз из своего укрытия, вслушиваясь в шум на улице. Кажется, плакала женщина, но по голосу я не смог определить кто. Были ещё голоса, женские и мужские, где-то плакал ребёнок. Эти все звуки прошли вдоль нашей улицы и стихли, оставив после себя почти звенящую тишину.       Выйти я побоялся. Так и просидел почти до темноты. Плакал, периодически вырубаясь на поверхностный сон, подолгу сидел и вслушивался в звуки за стенами сарая.       Криков и плача я больше не слышал, единственным звуком был вой сирены скорой помощи, пронёсшийся в конец улицы, а потом ещё раз, когда она уезжала от дома Волковых… Вера нашла меня в сарае вечером, когда забежала покормить кроликов. — Ты что тут? — вытащила меня на свет тусклой лампы и всплеснула руками. — Да где же ты так? Побитый весь, грязный, лицо исцарапано. Дима? — Упал… — хриплю и боюсь поднять глаза. — Упал он, — Вера обнимает меня и начинает плакать. — Горе ты моё. Я уже полпосёлка оббегала, обыскалась. Думала в полицию идти. Боялась, чтобы и с тобой, как с Лёшкой, не… — и заплакала ещё сильнее. — Что с Лёшкой? — голос предательски дрожит. — Ох, не нужно тебе знать. Не нужно. Не для твоих это ушей, — обнимает меня за плечи. — Пошли в дом, Димочка. Отмоем тебя, накормим. — С Лёшей что? — упираюсь и впервые за всё время повышаю на Веру голос. — Он жив? — Жив он… Скорая увезла ещё днём в область. — Жив… — как эхо повторяю за тёткой. — Только вот не известно, что лучше: жить после такого, или… — замолкает, понимая, что я вслушиваюсь в её слова. — Дим… — Замолчи! — вырываюсь из тёплых рук и бегу в дом.       Там, даже не раздеваясь, в грязной футболке и вывалянных шортах зарываюсь с головой под одеяло.       Размазываю по щекам слёзы, и где только берутся. Содрогаясь в немых рыданиях, мысленно ругаю Веру. Зачем она так сказала?! Разве умереть может быть лучше, чем жить? Зачем она так о моём Лексе?..       Распахиваю глаза под одеялом и перестаю дышать на какое-то время от осознания случившегося.       Он просил меня позвать на помощь. Он надеялся, что я приведу кого-то из взрослых… А я предал его, испугался за свою шкуру. Сидел, как крыса в сарае, пока он там… А ведь он меня спасал… Такой ценой.       На мой вой в комнату влетела тётка и тут же стала вызывать скорую по телефону. Я не помню, как меня забирали, помню только как Вера держала мою голову у себя на коленях и что — то всё время мне говорила и гладила по волосам.       Смутно помню как потом в больничную палату приходил полицейский. Что-то спрашивал, а я даже слов не разбирал и на всё отвечал: «Я не знаю…»       Меня выписали через четыре дня. Дали тётке рецепт на какие-то успокоительные таблетки и отправили домой.       В посёлок я больше не заезжал, прямо из больницы меня забрала бабушка. Всю дорогу мы с ней молчали, дома она тоже меня ни о чём не спрашивала, и я был безмерно ей за это благодарен.       Тётка Вера первое время приезжала к нам в гости каждый месяц, привозила всякие баночки с вареньем и солёными огурцами, подолгу сидела с бабушкой на кухне.       О чём они говорили, я никогда не спрашивал. О Лексе тоже. Я и так всё знал: мы больше не друзья. Я — предатель и трус. С того солнечного дня Лекс больше никогда не будет моим.