выцветшие палитры

Октябрь.       Я стою в ванной комнате, прислонившись к стене, и стараюсь досчитать до ста. Сбиваюсь на двадцати восьми и захожусь в беззвучном плаче. Уже в третий раз. Вентиль вывернут на максимум, и шум воды, впустую текущей к сливу, отдается в голове тысячью одновременных пулеметных очередей. Если бы ситуация не была такой привычной, повседневной, наверное, я бы уже сошел с ума. Хотелось покурить, а еще потерять сознание и проломить череп в результате падения и удара, например, о ванну.       Я часто думаю о смерти, представляю себя стоящим на крыше девятиэтажки. Внизу собралась небольшая толпа, в основном это испуганные пенсионерки, вспорхнувшие с лавочек и заходящиеся в приступе паники. До меня доносятся крики и, может, чей-то плач, изредка долетают обрывки фраз и просьбы не прыгать, адресованные мне. Я представляю, как какая-то женщина выходит на балкон девятого этажа и умоляет спуститься. Использовать лестницу.       Внезапно все ссоры и обиды забываются. К сожалению, не мной. Я думаю о своей матери, обо всем, что она когда-либо говорила, кричала, задыхаясь от гнева, и в который раз остаюсь уверенным, что плакать по мне она не будет. Сказанное имеет большую силу, а проглоченные слова всегда самые верные.       Я поднимаю руки вверх и смыкаю ладони, представляю, что я - готовящийся к прыжку с непривычно высокого трамплина пловец. Подъезжают пожарные или какие-то спасатели, я не смотрю вниз. Мои глаза закрыты, выбившийся из челки локон щекочет нос, развеваясь на ветру. Я прыгаю под оглушительные крики трибун.       Я представляю, как на следующий день в класс входит директриса в траурно-черном юбочном костюме и многозначительно смотрит на учительницу, встающую из-за своего стола. Ее лицо тут же принимает скорбное выражение. Она уже в курсе. — Ребята, - директриса обводит класс немигающим взглядом, - одного из ваших одноклассников вчера не стало.       Кто-то с последнего ряда выкрикивает "Шастуна?" и все заходятся смехом. Смеются долго, пока не сталкиваются с недоумением старших в классе и не осознают абсурдность ситуации. А потом понимают. Ирочка Кузнецова прикрывает рот обеими ладонями, а глаза подергиваются пленкой. Она не знает куда деть себя и, может, выбегает из класса. Я бы порадовался такой реакции.       Я стою в ванной комнате, прислонившись к стене, и считаю до пятидесяти. Дохожу до сорока девяти и медленно выдыхаю. В окно над раковиной заглядывает избитый жизнью незнакомец. Он еле раскрывает красные глаза, чтобы посмотреть на меня. Я не хочу смотреть на него.

***

— Ты выглядишь таким, - Оксана делает паузу, подбирая кажущееся ей правильным слово, - уставшим. Все в порядке?       Сегодня понедельник, и я привычно нахожусь в классе рисования и раскладываю фрукты на небольшом квадратном столике, покрытом белой скатертью с кружевной каймой. Оксана, наша преподавательница, миловидная девушка лет двадцати пяти с густыми русыми волосами, сегодня собранными в хвост, и огромными стеклянными голубыми глазами, достает из шкафа кисти и коробки с тюбиками красок. До начала занятия не больше семи минут, но кроме меня пока никого нет, так что я вызываюсь помочь. Как обычно. Люблю чувствовать себя полезным. — Да, я просто, - я делаю паузу, подбирая кажущееся мне правильным слово, - устал.       Девушка оборачивается, чтобы посмотреть на меня, и улыбается, я улыбаюсь в ответ. Она возвращается к своей работе, и я мысленно благодарю всех несуществующих богов за то, что она не замечает или делает вид? жуткий тремор моих рук, из-за которого яблоко никак не хочет приземлиться по соседству с огромной огненной тыквой.       Спустя пару минут то, что в будущем станет натюрмортом готово, а класс начинает заполняться учениками. Я занимаюсь здесь уже больше года и знаю почти каждого. Двадцатилетняя девушка, студентка медуниверситета, в свободное время - смех в зале - посещающая Дом творчества, обожает рисовать гипсовые головы; мужчина лет сорока пяти приходит только по пятницам отдохнуть после трудовой недели, он, кажется, слесарь и ненавидит свою работу; девушка моего возраста, занимающаяся здесь из-за настойчивости своего отца-архитектора, который хочет, чтобы дочь шла по его стопам; пенсионерка, еще пара студентов, безработный парень, в остальное время портящий стены баллончиком с краской, взрослый мужчина в строгом костюме, который рисует подсолнухи на каждой своей картине, парень в инвалидной коляске с огромным желанием научиться рисовать портреты, мать троих детей. Недавно к нам пришел новенький парень, про него я совсем ничего не знаю. Февраль.       "Любовь - это..." - гласит большой плакат, растянутый над входом в актовый зал. Двери гостеприимно распахнуты, музыка слышна даже с лестничных пролетов. По собственному желанию я бы ни за что сюда не пришел. — На утреннем собрании было предложено устроить дискотеку в честь Дня всех влюбленных, - докладывает Кристина, капитан нашего класса, - также будет почта для анонимных признаний.       По классу проходятся две волны: одна недовольно-стонущая-и-закатывающая-глаза и другая воодушевленно-заинтересованная. — Поэтому, - голосом, не терпящим возражения, она зачитывает из небольшого блокнота, - мне требуются трое ребят для доставки почты, трое для украшения актового зала и один ответственный за музыку. Поднимайте руки, я буду записывать.       Кристина поднимает глаза от собственных записей и не встречает желающих. Все внезапно заинтересовались видом из окна и даже домашней работой. — Понятно, - вздыхает девушка, - назначу сама. Аня, Юля и Рома будут доставлять почту, Дима, Настя и другая Аня, - она кивает в сторону блондинки за первой партой, - повесят шарики и все такое, а диджеем будет... — Пусть Шастун, он в этом разбирается больше всех, - кричит ебаный Олег, и Кристина соглашается.       Поэтому сегодня, четырнадцатого февраля, я со своим самым недовольным лицом пересекаю пока что пустующий актовый зал и с самым недовольным видом падаю на стул перед монитором. В папке "дискач", где вся скинутая желающими музыка, я нахожу треки Элджея, группы Серебро, неожиданно Лободу и много прочего мусора и понимаю, что вечерок удастся на славу.       Спустя полчаса актовый зал буквально забит танцующими школьниками. Здесь темно, душно и тесно. Кто-то приоткрыл окно, дай Чарльз Дарвин ему здоровья, и приклеенные скотчем к стенам шарики зашлись в своем танце. Нам даже разрешили включить большой блестящий шар, так что атмосфера очень располагает.       Ко мне все чаще и чаще стали подходить семиклассники с просьбой поставить "медляк какой-нибудь", и в итоге весь зал радостно разделился на парочки под завывания Серебра. Мне наскучило примерно через минуту, так что от нечего делать я начал разглядывать присутствующих. Девушки реально заморочились: накрутили волосы, надели красивые платья; парни пришли в джинсах.       У стен в ряд были выставлены стулья, которые в обычное время занимали весь зал, и невольно мой взгляд упал на самый дальний ряд. Свет небольших лампочек у сцены туда не доходил, а потому я не сразу заметил сидящую там девушку. Немного приглядевшись, я понял, что это Нина из одиннадцатого "а" или "в". Она сидела, опустив голову на ладони; длинные темные волосы плавно спускались по обе стороны. Она выглядела расстроенной, и мое настроение упало еще ниже.       Звучавшая песня подходила к концу. Следующей я поставил тоже что-то медленное и спустился со сцены. Поначалу, прорываясь сквозь толпу, я извинялся, но спустя пару "извините-простите" мне надоело.       Нина почувствовала движение рядом с собой - я сел на соседний стул - и подняла голову. Я был прав: она плакала. Мокрые ресницы соединялись в черные треугольники вокруг ее глаз. Как можно ласковее я спросил, что случилось. Она улыбнулась, втянула носом воздух, вытерла рукавом мокрые лужицы на щеках и помотала головой. Ничего. — Не хочешь потанцевать? - неожиданно для себя предложил я.       Сначала Нина удивленно посмотрела на меня. На мгновение. Потом ее взгляд потеплел и она, улыбаясь, кивнула. Я улыбнулся тоже, встал, протянул руку, в которую девушка вложила свою худенькую ладонь. Мы вышли к остальным парам. Я обнял ее, как ребенка, и почувствовал теплые руки вокруг своей шеи.       Танцевать с Ниной мне понравилось очень.       Тем же вечером меня избили.

***

      Высокий, мускулистый - он, кажется, спортсмен -, в два раза шире меня парень с горящими глазами наклоняется к самой земле, к моему лицу, и говорит что-то, выплевывая каждое слово. Если бы не гул в ушах, я, может, услышал бы, что к Нине мне подходить больше не стоит. Тем не менее, я и сам догадался. Сразу подумал об этом, когда трое парней окликнули меня, стоило выйти за школьный забор.       Я пролежал в темноте очень долго. Я думал, что ослеп, пока небо не украсили мигающие огоньки. Если бы какой-нибудь звезде вздумалось упасть прямо сейчас, я бы загадал смерть от болевого шока. Не то чтобы мне было настолько больно, просто не хотел бы упускать возможность.       Спустя пару дней Егор Морозов появился в школе с большим фингалом под правым глазом. Как выяснилось, старший брат какими-то своими методами объяснял, что бить тех, кто слабее, нельзя. Помню, сначала я обрадовался, а потом началась вербальная атака, оказавшаяся куда больнее удара в челюсть.       С Ниной я больше не виделся. Ноябрь.       Внезапное осознание собственной никчемности, ненужности и беспомощности ядерной бомбой взрывается в голове. Так неожиданно, что лицо из плачущего становится просветленным, словно я познал нечто гораздо большее и значимое, чем какой-нибудь дзен.       Я Здесь Лежу На Своей Кровати И Смотрю В Потолок И Ничто Не Вечно Мы Все Умрем       Секунду я размышлял над тем, что отдал бы все за возможность узнать, как люди отреагируют на мою смерть, это единственное, что меня останавливало; а потом понял: я не узнаю никак и никогда.       Следующие полчаса я помню как в тумане или не помню вовсе. В состоянии просветления аффекта я выхожу из комнаты и приоткрываю дверь в кладовую. Мой отец всё хотел изменений в жизни, новых ярких красок и в один день заинтересовался парусным спортом. Я постоянно думал, что это последнее, на что можно обратить внимание, а тут вот как совпало. Джутовых веревок у нас было хоть отбавляй.       Когда деревянная табуреточка вылетела из-под моих босых ножек, я вспомнил, что забыл очистить историю браузера. Как жаль, что теперь было поздно.