выцветшие палитры

Октябрь. — Как бы ты нарисовал смерть?       Как длинного парня в черной толстовке с пустыми зелеными глазами. — Очевидно, как жнеца с косой? — А как бы ты нарисовал любовь?       Я заметил, что все внимание в классе приковано к нам двоим. Мне очень захотелось произвести впечатление, обнажить для нее кусочек своей тонкой души. — Думаю... думаю, это были бы два лебедя... - я выдержал художественную паузу, - два лебедя со связанными в узел шеями....       Все зашептались, а девушка одобрительно закивала головой. Я обвел класс взглядом, не забыв на мгновение остановиться на Антоне. Он смотрел на меня из-под опущенных ресниц, склонив голову. Я остался доволен собой. Ноябрь.       Антон уже был здесь. Сидел перед пустым мольбертом, откинувшись на спинку стула и сложив руки на груди, и сверлил взглядом одну точку в стене напротив. Я взял стул и занял соседний мольберт. — Надеюсь, тут не занято? - я сам не понял, это было утвердительно или вопросительно, но понадеялся, что за своеобразное приветствие сойдет. — Привет, - сказал Антон.       Ни один мускул на его лице не дрогнул. Наверное, сейчас механизм в его голове создавал что-то особенное или был занят решением какой-то проблемы. Не хотелось отвлекать его от столь важного занятия, но а) мы были одни впервые за то время, что я сюда хожу, а такого я упускать точно не собираюсь и б) он казался расстроенным. Я чувствовал себя несколько неловко, а уткнуться в телефон, сделав вид, что кто-то написал срочное сообщение, не мог: телефон остался в куртке в раздевалке. — Привет, - спустя пару минут неожиданно для себя ответил ему я и, я уверен, тут же покраснел.       Антон не придал этому никакого значения, ни удивился, ни посмотрел на меня как на кретина, он лишь ухмыльнулся, и я заметил по потеплевшему взгляду, что он расслабился. Не знаю, можно ли сказать, что я "расположил его к себе", наверное, нет, но отступать теперь было нельзя. — Какой твой любимый художник? - спросил я и мысленно попросил себя заткнуться.       Ничего более интересного моя креативная голова придумать не смогла. Было похоже, будто пятилетние я и Антон ждем у забора предков, когда остальные детсадовцы разошлись по домам, потому что их мамы приезжают с работы раньше наших, и задаем друг другу вопросы от нечего делать. Какое твое любимое число? Ты любишь динозавров? — Любовь Попова, - бесцветно ответил Антон. — Извини, что? — Любовь Сергеевна Попова, советская художница и дизайнер, - Шастун перевел на меня незаинтересованный взгляд и снова уставился в стену.       Я во второй раз пожалел, что забыл в куртке телефон.       Пару недель назад Оксана - я только недавно посчитал нужным узнать ее имя - проводила что-то вроде опроса, стараясь заставить нас думать, вывернуться наизнанку, быть креативными как в последний раз. Вдохновиться. Антона ее вопросы тогда обошли стороной, видимо, она посчитала, что ему своих мыслей достаточно. Тогда я очень расстроился: хотелось узнать, что у него в голове, но не вышло. — Как бы ты нарисовал смерть?       Я заметил, как он изменился в лице. Уголки губ совсем опустились, взгляд стал еще стекляннее. — Черное на черном или белое на белом. Бесконечное полотно, которое я бы никогда не закончил, - тихо ответил он. — Как бы ты нарисовал любовь? — Я бы не стал рисовать любовь.