Финики

Сакура ненавидела долгие смены. И любила. Любила их днём, в обед, когда большая часть персонала больницы скапливалась в столовой, и поднимался дружный шум. Все общались, шутили, стучали тарелками и приборами. И ненавидела вечерами, когда большинство коллег уходило домой, и она сидела в пугающей тишине своего кабинета, упорно поскрипывая ручкой. Медицинские карточки полнились её аккуратным почерком, каблуки туфель тихо постукивали, когда она начинала нервно стучать ногой. Но больше всего она не любила, когда вся работа была выполнена, и заняться было абсолютно нечем. Тут-то и начинался ад. Она и по десятому кругу начинала наводить порядок на рабочем столе, перечитывала карты, проверяла анализы. В общем, всячески старалась не умереть от безделья. Зато было и нечто прекрасное в этих сменах. Звёздное небо, которым она любовалась, когда шла домой, вечерняя прохлада, относительная пустота улиц. Да, всё же она любила и ненавидела долгие смены. — До свидания, Сакура-сан! — Мацури, милая блондиночка, работавшая у них чуть больше месяца, низко поклонилась, улыбаясь до ямочек на щеках. Харуно, как медик, как очень заработавшийся медик, невольно подумала: «Какой милый генетический дефект!», и широко улыбнулась в ответ. — До завтра, Мацури-тян, — махнув рукой на прощание, Сакура с лёгкостью толкнула двери госпиталя и глубоко вдохнула прохладный вечерний воздух. Что приятнее, всюду распространялся аромат скорого дождя, а воздух был наполнен влажностью. Девушка так бы и осталась у дверей, сладко вдыхая кислород, если бы не тёмный силуэт в тени деревьев. Саске стоял возле раскидистого тополя, скрестив руки на груди. И хотя уличные фонари уже горели, он удачно прятался в тени, создавая впечатление, что тенью являлся он сам. Сакуре отчего-то сразу не понравилось такое сравнение. Слегка скривившись, она неуверенно замерла на месте. — Саске…? — привычная приставка к имени уже почти сорвалось с её губ, но она решительно её отставила. В конце концов, им не по 12 лет, чтобы использовать приставки. Хотя она и употребила её чуть ранее, в больнице, но речь сейчас шла о совсем другом! — Привет, — небрежно поздоровался Учиха, делая шаг навстречу. — Привет, — подняв брови, поздоровалась она в ответ, не зная, как лучше спросить, зачем он тут стоял и что ему здесь нужно, — Зачем… Зачем пришёл? — За тобой, — прямолинейность Учихи добивала, а уж его спокойное лицо, шедшее с ним в наборе, и вовсе сбивало с толку. За ней? А что она такого сделала, что он пришёл за ней? Приходят за теми, кто провинился, но она ни в чём не была виновата. Хотя кто знает, у бывшего нукенина всегда были какие-то свои личные мотивы, которые никто другой не понимал. Решив не строить из себя дуру и не задавать очевидных вопросов, она мудро промолчала, одним лишь взглядом выдавая своё непонимание. — Сакура, я пришёл, потому что ты мне нравишься, — наконец, для тупых и плохо соображающих, пояснил Учиха, беря её за руку так, словно они сорок лет вместе и им пора домой, смотреть любимый сериал. "Я… Э… Польщена"? "Мне всё равно"? Что же ему сказать, и что из этого будет правдой? Харуно растерянно огляделась, словно ища подсказки или поддержки вокруг, но окружали их только уличные фонари и разного вида деревья. Вряд ли она сможет прикинуться столбом достаточно хорошо, чтобы он в это поверил. Зато легко могла притворяться доской или бревном, но это не о том… — Послушай, я знаю, для тебя всё это может быть дико, но я уверен в своих чувствах и… - наверное, скоро начнётся новая война. Или чего хуже, Армагеддон. Точно пойдёт снег, прямо сейчас, в июле. Ну, потому что просто не может быть иначе. Учиха Саске смутился до алых щёк и неуверенно заткнулся. Такое точно не может пройти для мира незаметно. — В тот вечер, — сильнее сжав её ладони, — Мы ведь с тобой, — и отчего-то голос у него был пропитан такой любовью, волнением и истомой, что у Сакуры глаза заволокло от этого. Или же она была неисправимой шалавой, которая готова была поверить в любой бред? — Идём, Сакура, — Саске уверенно дёрнул её на себя и поволок к себе домой. Героиня войны, непревзойдённый медик, сильная куноичи и просто наивная дурочка, чей цвет волос частично отражал её взгляд на мир, покорно шла у него за спиной, а в очаровательной голове набатом билось имя брата и его лицо. Шинджи ей улыбался, слабо, почти наигранно. В уголках прищуренных глаз отчётливо виднелась обида и вопрос, который даже не был задан с упрёком, скорее из спортивного интереса. «Ну и зачем?». Да незачем… — Хочешь чаю? — Дома у Саске было неуютно. Горел холодный, яркий белый свет. На стенах не было ни фоторамок, ни каких-нибудь украшений или оружия. Стерильная чистота, вещи, лежащие под точным углом, отсутствие запахов. Не хватало только отвёрнутого уголка пледа на кровати и пары мятных конфеток, чтобы появилось точное ощущение, что ты в гостинице. Саске жил, как в зале ожидания - ни цветов, ни животных*. Ничего, за что можно было бы зацепиться. Может, так оно и было лучше. Для него, того, кто в любую секунду мог сорваться и вновь уйти, было хорошо, что ничего не обременяло его. Может, он из-за этого никого и ничего не заводил? Чтобы ничего его не сдерживало, не могло удержать. Но как же тогда она? Бросит и уйдёт? А может… Позовёт с собой? А она… Она пойдёт? — Я бы поела, — честно ответила она, прерывая поток собственных мыслей, слабо улыбаясь, — На работе не поешь нормально, сам понимаешь… — О! — ничего он не понимал. Это было написано у него на лице. Ничего он не знал об её работе, об её днях и предпочтениях в еде. Не знал и знать не хотел, — Я готовить не умею, так как ем обычно где-то, потому в холодильнике пусто… — Саске растерянно огляделся, а ей почему-то стало противно. Стараясь скрыть неожиданный порыв эмоций, она низко опустила голову и натянуто улыбнулась, до боли стискивая зубы. — Тогда забудь, чая будет достаточно, — она присела на диван, не желая идти ему помогать. Учиха непонимающе на неё взглянул, очевидно, по-другому всё себе представляя. Но играть по его правилам ей не хотелось. Подчиняться Шинджи, молча выполнять его требования и приказы, ей нравилось. Потому что всё, что он приказывал, ей нравилось, и никогда его приказы не противоречили её мнению. А ещё брат был заботлив и прежде всего заботился об её состоянии. Кормил с рук, насильно укладывал спать, поддерживал и заставлял смеяться, когда хотелось рыдать. Саске всё это было чуждо. Она его в этом не винила. На кухне загремели чашки, щёлкнула плита. Сакура прикрыла глаза, откинула голову на спинку дивана и постаралась расслабиться. Ничего не вышло. Назойливый образ брата никак не шёл из головы, совесть грызла, внутренняя Харуно бранно обзывалась. Всё в ней было против неё самой, прямо сейчас, прямо здесь. — Чай, — объявил Саске, входя в комнату с подносом. На ней сиротливо стояли две чашки чая и маленькая вазочка с печеньем. Одного взгляда на него хватило, чтобы понять, что несчастная сладость находилась у Учихи давно, и срок годности её истек ещё в том году. Нет, плесени, конечно, не было. Но масло, когда-то входившее в состав, состарилось, пропитало печенье и неприятной плёнкой осело на нём. — Спасибо, — кивнула девушка, принимая чашку из чужих рук. Тишина давила на неё. Выжидающий взгляд брюнета давил на неё. Даже воздух давил на неё. Внутренняя Харуно, давно не подававшая признаков жизни, вдруг воочию оказалась за плечом Учиха и, хмыкнув, надменно усмехнулась: «Мог бы не разводить концерты! Пришёл бы и сказал прямо - хочу присунуть, да некому! А может, и есть кому, но я брезгливый, а ты вроде как медичка, а значит, без венерички!». Сакура едва прогнала свою астральную копию, послав её нахуй. Так и не выпив чай, Сакура встала с места, сама подошла к парню и присела перед ним на колени. Пара оказалась сидящей лицом к лицу. Саске, сидящий на дзабутоне*, повернулся к ней лицом и погладил по щеке. Сакура прикрыла глаза, выдавливая нервную улыбку, и мысленно воззвала к богам, моля, чтобы всё прошло как надо, и ей не пришлось посещать психиатра после этой ночи. Саске вовсю её целует, всё так же неумело, скользко, а мысли её уносят далеко-далеко, в то время, когда она в первый раз узнала, что такое глубокий поцелуй. Им с Шинджи было по четырнадцать, и, как порядочные подростки, они желали всего запрещённого, грязного и волнующего. Кажется, это было идеей Ино. Стащить у родителей сакэ, собраться толпой и весело провести вечер. Каждый принёс, что смог, кто-то - заветный сакэ, кто-то - сладкий сок, которым сакэ и было разбавлено. Как итог- пьяны они были ещё до конца второго стакана. Яманака, заливаясь смехом, предложила сыграть в какую-то глупую игру. Горлышко бутылки указало на Сакуру, и, под смешки друзей, брат с сестрой закрылись в чулане, который был «Комнатой мечты» по словам Ино. Они должны были провести там целую минуту в темноте. И, судя по красным губам Ино и Шикамару, стоять без действия там никак нельзя было. — Глупо как, — цыкнул Шинджи, разглядывая чулан. Сакура кивнула, чувствуя, как в тесной комнатушке ей в спину вжимается швабра. Пришлось подойти к брату вплотную. — Знаешь… Я вообще-то… Ну… — Харуно-младшая вдруг раскраснелась, не зная, как сказать брату, что никогда не целовалась. — Не целовалась, что ли? — догадался он, с усмешкой взглянув на неё. Сакура вспыхнула сильнее прежнего и слабо стукнула его в плечо, мол, не издевайся. — Научить? — вытянув губы трубочкой, спросил он. Девушка закатила глаза и обиженно надула щёки, пытаясь отвернуться, — Ладно тебе, не дуйся, — добродушно улыбнулся Шинджи и, сжав в ладонях её плечи, неожиданно приблизился, аккуратно целуя в губы. Сакура замерла в оцепенении, и стояла так какое-то время. — Ты должна отвечать, а то чувство, будто целуюсь со стеной, — подсказал брат. Харуно немедля дёрнулась, кивнула и попыталась повторить движение губ брата, получая взаимную ласку. Была ли тому виной темнота, духота, или же одеколон брата, но отчего-то она впервые почувствовала волнующее чувство внизу живота, а когда он вдруг углубил поцелуй, и она языком ощутила его язык, то и вовсе забыла, как дышать. Она бы сейчас всё отдала, чтобы вернуться в то мгновение, когда только теснота каморки сдерживала их зарождающееся порочное чувство страсти. Видит Бог, если бы не Ино, постучавшая в дверь, они бы могли простоять там вечность, на двоих деля рваное дыхание и жадность собственных тел. Вырываясь из пелены воспоминаний, она взглянула на Учиху, который пытался найти застежку на её лифчике. Он водил руками по спине, будто лаская, но его разгневанный взгляд выдавал его. Сакура улыбнулась, аккуратно коснувшись его рук, и сама расстегнула лифчик, снимая его. Наверное, он ожидал, что она смутится, прикроет грудь руками и зальётся такой краской, что станет ярче помидора, но Сакура не смутилась. Отвела руки в стороны, стараясь удобнее устроиться на кровати. — Ты красивая, — сказал Саске, а она услышала голос брата. — Ты красивая, — Шинджи устало посмотрел на неё. Сакура разгневанно завертела головой, отрицая его слова. Что она, слепая, по его мнению? Бельё, которое она купила, сидело на ней совершенно отвратительно. Лифчик не придавал размера груди, а ведь она специально для этого его купила. И бёдра у нее были всё такими же мальчишескими, а потому она сама себе казалась бревном в нелепом белье. -У Хинаты! — завела старую песню Сакура, желая довести себе и всему миру, что она какой-то монстр, и если бы не розовый цвет волос, легко сошла за мальчика. Отец, чей цвет волос она унаследовала, отчего-то всякий раз на это заявление обижался и отказывался с дочерью говорить. — Хината - монстр-переросток, хватит на ее сиськи пялиться! — взбесился он и схватил сестру за грудь, сжимая округлое полушарие, сминая его пальцами, — Нормальная, мягкая грудь! Сакура тут же зарядила ему пощечину, потом покраснела и прикрылась руками. Шинджи приложил ладонь к горящей щеке и сел на кровать. — А откуда это ты знаешь, какая грудь должна быть? — с подозрением спросила она спустя несколько минут. Брат хмыкнул и театрально отвернулся. Сакуре пришлось четыре раза ткнуть его в бок, чтобы он наконец ответил. — Тен-Тен? — в шоке переспросила девушка, краснея. Шинджи самодовольно кивнул. Она была отзывчивой. Точнее будет сказать, её тело было отзывчивым, даже незначительная ласка разжигала в ней огонь, но не сейчас. Пусть она и стонала, изгибалась, призывно прижимала его к себе, ей всё это не нравилось. Не было ни удовольствия, ни страсти, ни желания. Хотя он делал всё верно, потому что ошибиться здесь было практически невозможно, он всё же не мог разжечь в ней огонь. Даже небольшой. Сакура старалась не зацикливаться, думала о своём, но всегда возвращалась к одной мысли: «Господи, быстрее!». И, очевидно, Саске и правда было плевать, с кем и как. Потому что он так высокопарно болтал о любви, но даже не удивился, когда вошёл в неё и не почувствовал преграды. Хотя, по идее, она должна была ждать его одного. Только его одного. А она не раздумывая раздвинула ноги перед братом в семнадцать, когда они слишком заигрались. Годами они ходили по тонкому льду, изучали тела друг друга, практиковались, и вдруг одновременно ушли с головой под лёд. Шинджи просто не захотел останавливаться, Сакура решила не тормозить. Все начиналось как обычно. Уверенные поцелуи, ласки и тихие вздохи в общей спальне, а потом вдруг всё стало закручиваться. Его голова, покоившаяся у неё между ног, вдруг прекратила ласку. В бедро упёрся член, и вскоре скользнул к влагалищу. Шинджи остановился, прикусил губу и взглянул ей в глаза. Наверное, надеялся, что в его взгляде она прочитает немой вопрос. Она увидела мольбу. Отчаянную мольбу быть первым. Он вопрошал не «Можно я войду», а скорее «Можно, то что есть между нами, будет длиться вечно». И в её собственных глазах отразилась его мольба. Они взывали друг к другу с детства, ещё тогда, когда защищали друг дружку от хулиганов. Сакура взывала к брату сердцем, телом и душой, и он отвечал ей ответной мольбой. Несмотря на слёзы и боль, она была счастлива. Потому что та стена, что не давала им полностью отдаться друг другу, пала. Больше между ними не стояло ничего. — Мне лучше пойти в душ, — Сакура с отвращением взглянула на собственный живот, где подсыхало его семя. — Светлая дверь, — подсказал Саске, устраиваясь на подушках. Харуно моментально встала и поспешила в ванную. Ей хотелось смыть собственный позор. Кого же она предала? Саске? Шинджи? Себя? Горячая вода не помогла решить вопрос, зато стало легче дышать. Полотенце, висящее на вешалке, не прикрывало бедер. Впрочем, она не сильно и стеснялась. Он успел разглядеть её всю, со всех сторон и поз. — Ты… — Учиха уже стоял у окна в домашних штанах. Сакура бегло оглядела его с ног до головы и едва сдержала желание засмеяться. Не такой должна быть реакция на полуголого мужчину. — Мне нужно домой, — перебила его Сакура, поспешно надевая бельё. Смятое платье нашлось в углу комнаты, — Помоги, — практически приказала она. Саске послушно застегнул молнию, и хотел было положить руки ей на плечи, но Харуно сделала шаг вперед и выскользнула из комнаты. Не сбавляя шага прошла до прихожей, где обула туфли, «дежурно» чмокнула в щёку и вышла за дверь, не дав даже попрощаться. Он остался стоять столбом у двери. Сакура ушла и с собой забрала тот странный запах. Так, наверное, пахла надежда на нормальную жизнь. Как жаль, что Сакура забрала эту надежду вместе с собой.