Место под солнцем

Ночами в больнице тихо; в отдалении не скрипят чужие прогибающиеся койки, не слышны голоса суетливых медсестёр и вечно серьёзных врачей, даже слабый писк кардиомонитора, изредка доносящийся до Рыжего, будто бы становится тише; замолкает весь пропитанный запахом антисептика и стерильности мир. Мо не нравится больница по ночам. Не то чтобы она вызывает иные чувства днём — просто сейчас, наедине лишь с собственными ощущениями, в этом вязком безмолвии, он особенно остро чувствует, как ноет исколотое иглами тело, как на языке горчит от недавно выпитых капсул, а органы словно превращаются в одну сплошную квашню; кто знает, чем бы вся эта потасовка закончилась для него, не оторвись они тогда. Не появись там Хэ Тянь. Грудь ноет мерной тупой болью; из-за травм, думает Рыжий. И этот придурочный тут абсолютно ни при чём. Он почти готов в этом поклясться. А Хэ Тянь словно знает, когда о нём думают; телефон моргает отчаянно ярким экраном, услужливо звеня новым уведомлением; Гуань Шань жмурится, слепо моргая в рассеявшейся темноте. «Спишь, малыш Мо?» Совсем идиот, обречённо думает Рыжий. Мог ведь действительно уснуть. «Ты вообще в приличиях не сечёшь? Нормальные люди не пишут другим в середине ночи, идиотина (-_-)» Отчего-то мысль о том, что он не единственный, кто не может сомкнуть глаз, приносит облегчение. «Ты часто любишь повторять, что я точно не нормальный, помнишь?» Рыжий закатывает глаза; телефон издаёт ещё один звон. «Как ты себя чувствуешь?» На языке вязко — Мо ненавидит беспокойство, пропитавшее эти четыре слова; потому что оно настолько осязаемо, что, кажется, можно потрогать рукой. Боль за рёбрами усиливается, упирается в них тугим комом — и грызёт, вспарывает клыками надкостницу, рвёт волокна розовых мышц. Мо пишет: «Не твоего ума дело», но тело думает иначе, и прежде чем Рыжий успевает себя остановить, он печатает одно обрывистое «Спасибо». Но так и не жмёт «отправить».