Дела семейные

Полночи Коля сидит вместе с Яковом в библиотеке, пока тот дотошно, чуть ли не по перышку изучает злополучный веер, мрачнея с каждым часом. Венька, набесившийся и наигравшийся, засыпает у Коли в ногах, завернувшись калачиком вокруг ступней, словно тяжелый меховой плед. Коля и сам уже засыпает, но не хочет ни щенка тревожить, ни Якова от дела отвлекать, да и интересно, какой вердикт бес вынесет, хотя уже понятно, что ничего дельного тому узнать не удастся. Просыпается Гоголь наутро в постели, переодетый и укрытый тонким одеялом. Яшина половина кровати выглядит нетронутой, словно бес опять не ложился. Хоть сон и не нужен ему, Коля все равно такого поведения эгоистично не одобрял - больно любил просыпаться не один. Даже не удивительно, что Гуро обнаруживается в гостиной. Веера перед ним уже нет, только стопка бумаг да бокал с портвейном, словно не семь утра на часах. - Совсем ты времени счет потерял, - укоряет Коля, подойдя ближе, обняв беса за плечи и щекой к виску прижавшись. Строки отчетов, лежащих перед Яковом со сна расплываются в глазах, но Коля ухватывает что-то про Москву и Новгород, не вдаваясь в подробности. За окном хмурятся тучи и действительно холодает, как Яков и обещал, от того и мысли в голове ворочаются тяжело и сонно. Отчаянно хочется кофе, да и позавтракать бы не помешало - от ужина Коля вчера отказался, обойдясь россыпью фруктов и несладким чаем. - Утро уже? - кивает бес, мельком глянув в сторону окон, пропускающих в библиотеку болезненно-серый свет. - Пойдем завтракать, душа моя, и никаких отговорок. - И не собирался спорить. Я же знаю, Яков Петрович, завтрак - основной прием пищи за день, - дразнится Коля, потеревшись носом о щеку и прикрыв глаза. Так и уснул бы, наверное, если б Гуро, чудом каким-то извернувшись, не затащил его себе на колени, скользнув вдоль голени хвостом, придерживая. - Спрашивай, - разрешает бес, глянув на Колю внимательно, полюбовавшись светлыми, чистыми глазами и мягкой улыбкой. - Да не о чем, - заверяет Коля, устроившись в кольце рук поудобнее и прислонив голову к плечу. - Что ж я, ребенок что ли, Яков Петрович. Я всё понимаю. - Ишь ты, понятливый, - усмехается Яков, но нетрудно угадать, что Колиным спокойствием он изрядно доволен. - А с веером что? - Коля находит взглядом дорогую безделушку, прикрытую уже прочитанными бесом бумагами. - Да ничего интересного, душа моя. Суккубы они скорее нам, бесам, родня, только с колдовством хуже управляются. След бы должен остаться, если эта павлинья игрушка так недавно в руках суккуба побывала, но нет, ни единого признака. Я-то почти надеялся, что это кто-то из Марисиных подопечных шалит, с неё сталось бы суккуба нанять, но, кажется, так просто это дело не обернется. - В Канцелярию поедем? И про что бумаги? - Отчеты первые подоспели - побывала злосчастная эта ярмарка в Москве и в Новгороде, а теперь кружным путем в Киев подалась. Оформлено все должным образом, никаких претензий у городских властей не имеется. Да только нам до городских властей, яхонтовый, дела нет. Так что на службу пока не поедем, есть еще один человек, с которым переговорить нужно. - Опять что ли в бордель? - не выдержав кривится Коля. - Ну яхонтовый, ну кто в твоем-то возрасте с такой неприязнью о борделях говорит? - смеется Яков. - Неужто совсем ничего интересного там не углядел? - Интересного-то много, - неохотно признает Коля. - Но, честное слово, Яков Петрович, ни в одной из этих картин мне очутиться не хотелось бы. - Вот прям-таки и ни в одной? - притворно изумляется Яков, лукаво заулыбавшись. - Ой, ну вас, Яков Петрович, - возмущается Николай, покраснев и попытавшись выскользнуть из крепкой хватки. - Стыдоба такая, не могу я так. - Ладно-ладно, - со смешком соглашается Гуро, отпуская Колю. - Не переживай так, душа моя, не думаешь же, что я тебя неволить стану? - Не станешь, - соглашается Коля, почти застенчиво протягивая бесу руку. Яков с удовольствием переплетает пальцы, поднимаясь следом. - Но разговорами засмущаешь - хуже неволи. - Дерзкий какой стал, - весело цокает Яков. - Слова ему поперек не скажи, ишь. Так перешучиваясь и завтракают, а после, так и не добившись снова, куда едут, Коля уходит переодеться, упрямо снова выбрав рабочий вариант. На этот раз Яков не возражает, и сам даже в одежде обходится без ярких красок. И перстни все, кроме Колиного любимого, с адским рубином, снимает. Скромно выглядеть ему даже при этом не удается, но тут уже ничего, наверное, не сделаешь. - В монастырь что ли? - шутит Коля, еще раз недоверчиво оглядев Якова. Тот даже на кладбище так не одевался. - Догадливый ты мой, - хмыкает Гуро, расположившись в экипаже, и наклоняется к Коле, уложив ладони на набалдашник трости. - Видел когда-нибудь беса в монастыре? Коля всю дорогу пытается оценить степень богохульства, смутно надеясь, что Яков все-таки пошутил. Надежды тают, потому как подъезжают они, после изрядного времени в пути, как раз-таки к Лавре. Как и в великосветских борделях, Коле за всю свою недолгую жизнь, не довелось здесь побывать, однако догадаться, где они, несложно. - Боюсь спросить, к кому мы здесь, Яков Петрович, - бормочет Коля оглядываясь по сторонам. В церкви он давно не был, с зимы, наверное, и от того сейчас испытывал смешанные чувства. С одной стороны, стоило бы уже окончательно уяснить, что Яков прав и в храме Тёмному делать нечего, разве что головную боль, да чувство никчемности в себе вызывать. С другой, хоть Коле с детства молитвы облегчения и не приносили, отказаться от них вовсе казалось кощунством. Молоденький послушник, почти не поднимающий взгляда от земли - разве что для того, чтобы оглядеть гостей и экипаж, выслушивает негромко сказанное ему Яковом, и безмолвно кивает, жестом приглашая следовать за ним. Коля не удивился бы ни богатым настоятельским палатам, ни таинственным и сырым подземельям, но вот простая, почти необставленная комната, куда их привели - удивляет. На голых стенах ни икон, ни картин, только пара окон высоко, почти под потолком, но от них достаточно света, чтобы не чувствовать себя как в какой-то темнице. Вдоль одной из стен - ряд книжных шкафов, некоторые распахнуты, другие заперты на замок. В той же стороне стоит массивный письменный стол, пара стульев да кособокая лавка. Большая часть комнаты пуста, словно кто-то специально освободил пространство для чего-то, неподвластного воображению. - И с кем мы здесь встретимся? - настороженно спрашивает Коля, ступая по поскрипывающим половицам, на которых, если приглядеться, можно различить какие-то знаки. - Со священником? - Не вполне, - Яков качает головой, садясь на стул, и как всегда устраиваясь с очевидным удобством, несмотря на некоторую колченогость самого стула. - Но я думаю, он тебе понравится. Есть в вас обоих что-то… - Гуро щелкает пальцами, подбирая слова. - Что-то, что не дает вам оставаться в стороне. - Светлый? - скорее предполагает, чем догадывается Коля, а получив в ответ утвердительный кивок, вспоминает Светлого из Архангельской губернии - тот хоть и был по утверждению Якова совсем слабым, пугал Колю до дрожи. - А сильный? - на всякий случай уточняет Коля уже просто от нервозности: несмотря на нарочную обезличенность, обстановка заставляет его нервничать. Якову, надо думать, тоже несладко приходится, но вида он не подает. - Весьма, - с мелькнувшим в голосе уважением подтверждает Гуро. Коле от этого все-таки не по себе становится. Трудно сказать, сколько времени проходит - часов в комнате нет, но не меньше дюжины минут, прежде чем дверь открывается и в комнату входит худой, высокий мужчина, строго оглядев гостей из-под неряшливо спутанной челки. В целом, впечатление он создает странное. Движения у него уверенные, четкие, выверенные, он даже Якова этим напоминает, тот тоже двигается так, словно точно знает, в какой момент времени в какой точке пространства собирается оказаться - а пространству остается только подстраиваться. Но выглядит он как-то неопрятно, поди пойми в чем дело - в широком, запылившемся у подола плаще, накинутом на плечи, в растрепанных светлых волосах, в кривоватой улыбке или ни капли не улыбающихся глазах. Но какой-то внутренней силой от него бесспорно веет. Коля невольно на полшага отступает, столкнувшись с ним взглядом - ощущение на миг такое, словно в каменную стену врезался. - Давненько с вами не пересекались, Яков Петрович, - приветствует мужчина беса, протянув ему руку. Гуро, встав и пожав протянутую ладонь, коротко усмехается: - Так это от того, что у нас с вами, Хома, давненько претензий друг к другу не было. Знакомьтесь - Николай Васильевич, мой секретарь и протеже. Тёмный, весьма талантливый юноша. - Хома Брут, - бросает незнакомец Коле, и ему протягивая ладонь для приветствия. - Экзорцист и охотник на нечисть. А талантливые Тёмные под надежным присмотром никогда не помешают. Присаживайтесь, рассказывайте. Какие это, Яков Петрович, у вас ко мне претензии? Коля послушно садится на второй стул, немного зачарованный напором и энергией этого странного человека. А в Нави от него словно свечение исходит - неяркое, но вполне отчетливое. На Колино любопытство Брут внимания не обращает, продолжая буравить взглядом беса, неторопливо и обстоятельно рассказывающего о той весенней ярмарке. - Как кто присматривал, я сам и присматривал, - вскидывается Хома на заданный вопрос. - Лично все выходы запер, хоть и немного нечисти на ярмарке было. Европейская нечисть с войны еще опасается к нам соваться, и не зря, а нашим немного радости с ярмаркой кататься, когда можно по городам тихо пристроиться, чай у нас не Инквизиция тут. - И кто был там? - уточняет Гуро. - Медведь перевертыш из-под Рязани был. С этим понятно - ученого мишку изображать выгоднее, чем пасеки разорять. Коля, не сдержавшись, издает удивленный звук, вспоминая того ученого мишку - надо же, и не догадался ведь. Поверил, что медведя и впрямь можно всяким штукам выучить. Хома кидает на него неожиданно веселый взгляд: - Оценили умельца, а? До чего жизнь-то довела. Пара слабеньких ведьм. Одна лет семидесяти от роду, откуда-то с севера, мехами торговала, покупателей дурила безбожно, пришлось на второй день её в круг запереть, чтоб одумалась. - Одумалась? - хмыкает Яков. - Сложно сказать, но в торговлю возвращаться не стала. И к лучшему - полный сундук кошачьих, да собачьих шкур, совести никакой. Вторая - гречанка. Слабенькая и молоденькая совсем, что так, что эдак старше двадцати лет не выглядит. Плохонько гадала на картах, да на хрустальном шаре. Толп к ней не тянулось, недовольных не было. Ах да, у одного слепого старика в клетке вместо ворона див сидел. Гадостно орал и баб пугал по всей ярмарке, а старику и невдомек, что у него за чудь в руках. - Выпустил? - Вот еще, - отмахивается экзорцист. - Кормить его потом, да похабные предсказания выслушивать? Не отпустишь же просто так, коли он к человеку привычный. Чай не война, толку от него ноль. - И точно никакой неродной нечисти? Ты как вообще, в западной нежити разбираешься? - настаивает Яков. - Да уж не хуже, чем в родной, - Брут щурится сердито, но отвечает вполне спокойно и сдержано. - Не кипятись так, - тем же мягким тоном осаживает бес. - Николай Васильевич на ярмарке этой суккуба видел. Потому и спрашиваю. Дело у меня теперь на руках, об убийстве. - Это не то ли… - Светлый многозначительно приподнимает брови, и Яков кивает. - Серьезный оборот. Да только с чего ты, Яков Петрович, взял, что лярва эта не местная? Не можешь ты всю нечисть в округе знать. - Всю не могу, - соглашается Гуро. - Но такую, которой кормиться нужно человеческими жизнями, не упущу. От этого всегда проблемы слишком явные - как сейчас. Да и с чего местному суккубу на ярмарке кормиться? А она именно этим и занималась. - Да уж, борделей полно, жри не хочу, - неохотно соглашается Брут. - Но так и я не новичок, Яков Петрович. Не могла такая тварь мимо меня проскользнуть. Ну ладно мимо меня - все мы ошибаемся, но из границ выйти? Невозможно. - А с этим? - Яков ловким, незаметным глазу движением, выуживает из Нави веер, показывая настороженно напрягшемуся экзорцисту. - Пакость какая, - кривится Брут, запуская ладони в широкие рукава плаща и доставая оттуда пару плотных, грубой выделки перчаток. - Экая дрянь-то, а. Ведьминские штучки? - Древняя вещица, - кивает Яков. - По семейному преданию считается, что еще Древнее Царство помнит, но в это я не верю. Времен Христа скорее. - По семейному, говоришь, - хмыкает непонятно Брут, принимая вещицу в затянутые перчатками руки и рассматривая. - Не знаток древностей, но больше с тобой согласен, чем с семейными преданиями. Тем не менее вещица… весьма и весьма серьезная. Для чего? - Толком не узнать. От хозяйки ничего не добиться, а мне в руки не дается почти. Ведьмин оберег. Женский. - Из Нави дает исчезнуть, - подает голос Коля, до этого вертевший головой от одного к другому и судорожно все запоминающий - и отчего Яков опять не дал письменный набор взять? - Не из одного места в другое попасть, а именно из Нави исчезнуть… Раз - и серая тень, как обычный человек. Хома вопросительно смотрит на Гуро, словно ожидая подтверждения Колиных слов, а получив в ответ словно бы извиняющийся кивок, с отвращением косится на веер в своих руках. - Человеком, значит, дает прикинуться. Это меняет дело. - Ты сам-то на ярмарке девицу с подобным веером не видел? - Только не говори, что их много, - чуть не стонет экзорцист, покрутив веер в руках и отложив на стол. - Да что ж я, думаешь, наряды бабские хожу смотреть? Из Нави носа не кажу, не до вееров. Сколько их? - Два, - Гуро кивает, словно не особо и надеялся на другой ответ. - И я не могу сказать, в чем я уверен больше, в том, что этот веер к происшествию не причастен, или в том, что его близнецу никак не оказаться в Петербурге. Приглядись, может, выяснишь что. Не сожги только, скандал будет безобразный, - Яков выразительно смотрит на левую руку экзорциста, и тот понятливо кривится. - С чего бы только обладателю такой игрушки с ярмаркой путешествовать? - качает головой Светлый. - На дороге они не валяются, такое и за деньги, наверное, не купишь. - Не купишь, - подтверждает Яков. - Нет у меня ответа на твой вопрос. Знаю только, что был суккуб, и был у него вот такой веер. А теперь у меня на столе дело о почившем в объятиях шлюхи графе, и неизвестно еще, хорошо или плохо то, что шлюха успела деру дать. Да не твоя забота, знаю. - А может прячется она от кого там? Ну, на ярмарке? - тихонько предполагает Коля, замолкнув, когда две пары глаз меряют его внимательным взглядом. - Вы же сами говорили, Яков Петрович, что ей там кормиться достанет возможностей. С борделем-то далеко не уедешь, а с таким веером и ярмаркой можно потихоньку улизнуть… Может, украла она его… - А что, - одобрительно подхватывает Хома, хлопнув вдруг Колю по плечу так, что тот чуть не подпрыгивает на шатком стуле. - Это уже похоже на рабочую версию. Ты, Яков Петрович, знаешь, у кого второй экземпляр этой пакости? - Догадываюсь, - неожиданно медленно, словно неохотно тянет бес. - Но это еще уточнить надо. Ты тоже по своим связям пройдись, вдруг кто суккуба где видел. - Знал бы уже, - качает головой Брут. - Такого шила в мешке не утаишь. - С такой защитой? - Яков кивает на стол, где блестит яркими красками веер. - Я бы не был настолько уверен. 

***

После ухода беса и его подопечного, Хома еще несколько минут рассматривает лежащий на столе веер. Вещица на редкость мерзостная - Бруту видно, как от неё во все стороны по Нави и Яви ползут темные ростки, незаметные ничьему глазу. Недолго подумав, Брут запирает безделицу в железный ящик, надежно укрытый в одном из шкафов. После обновляет на ящике защитные знаки, чтобы мерзость эта по монастырю не потекла, и выбирает с полок несколько книг - парочку древних и редких фолиантов, и кое-что поновее, включая бестиарий собственного написания - хотя на память Хома не жалуется и прекрасно помнит, что ничего подобного ему на пути не встречалось. С Гуро они очень удачно сотрудничали последнюю сотню лет - бес законы уважал, нарушителей в адские глубины отправлял не хуже Хомы, да и вообще спуска никому не давал - не переносил беспорядков в любимом городе. С таким дело иметь одно удовольствие, даже если стороны ваших баррикад условно разные. Но уголовщина и дьяволовы дети - беса забота, а у Брута и без того дел по горло, и так в Петербурге задержался, расслабился, надо бы в путь собираться, а не над сомнительными сокровищами и старыми книгами чахнуть. Но все книги Брут добросовестно пролистывает, не найдя, однако, ничего достойного внимания. С тем и возвращает их обратно на свои места, собираясь уходить уже, когда в кабинет его после короткого стука проходит испуганный чем-то послушник, не смеющий на Хому взгляда поднять. Его, Светлого, чего греха таить, в монастыре не больно жаловали. Уважали, бесспорно, помощь оказывали всю, какую требовалось, даже левую ладонь справили из освященного дерева, лучше прежней, живой - только так теперь нечисть можно было прижигать. Но службы Брут посещал редко, в суждениях был резок, а еще монахов насквозь видел, чего никто не любит, как бы близко к Богу не стоял. Ну и послушники, конечно. Бродячий экзорцист, якшающийся с бесами, не гнушающийся жестокостью и не боящийся руки марать иной раз и по локоть, несомненно плохо влияет на неокрепшие юные умы. Это Хома даже понимал, тем более, что из всех послушников, за последнюю сотню лет здесь побывавших, ученика он себе так и не обнаружил. Впрочем, наверное, зря здесь искал. Вон, Яков себе ученика явно не в ведьминском притоне нашел - больно наивный, открытый, да честный. Будь у Брута опыта поменьше, он бы решил, что с такими качествами Светлым надо бы родиться, но у Хомы большой багаж знаний за плечами, он так-то и царя Ивана Четвертого живым застал, так что он точно знает - Светлому нужны зубы, когти, нож и освященное дерево под рукой. - Хома Алексеич, привезли тут с утреца трех молодчиков, по вашей части, - бормочет послушник, не отрывая взгляда от пола. Будет долго приглядываться, заметит, что полустертые надписи на полу не просто так расположены, а складываются в тетраграмму, в которую Хома по мере надобности нежить призывает. И за это его тоже в монастыре не любят. - По моей части, это что нынче значит? Если бесов изгонять, так это не ко мне, что бы тебе не наговорили. - Так нет, Хома Алексеич, картежников привезли. Три молодчика давеча в карты проигрались, вот родственники их к нам и привезли на недельку, смирению учиться. - И это тоже не ко мне, с этим к настоятелю, - не на шутку уже раздражается Хома, сдерживаясь лишь из общего уважения к монастырю, да и вообще послушников уму-разуму учить - не его дело. Точно - засиделся на одном месте. Скоро пошлют крестьянских детей грамоте обучать, ей богу. - Вы сами ведь сказали, если какие прощелыги станут всерьез уверять, что бес их обыграл, то сразу к вам, - обиженно тянет русый и веснушчатый мальчишка, поднимая на Хому взгляд. - И с описанием вашим вроде сходится. Да дрянь там, а не описание, - думает Хома насторожившись. Чего за две с лишним сотни лет не осилил, так это художеств, а то портрет бы еще к описанию прикрепил, чтоб наверняка. Да каждый пятнадцатый приезжий под него подходит - роста выше среднего, глаза и волосы темные, кожа смуглая, лет от роду больше тридцати трех не дашь. Рога короткие да острые, когти и клыки в наличии. Сотня лет уже, как за мамкину юбку не держится. Не бес, если уж на то пошло, а полукровка, зато людей в карты дурить любит побольше любого дьяволова отродья, но про все это в описании даже для монастыря не напишешь. Личное Брутово наказание. - Ладно, зайду поговорю с ними, - соглашается Хома, потому что на самотек это пускать нельзя. Будет как в Рацкеве, где Хома решил не тратить времени на эти картежные безобразия, а паршивец отыграл не больше, ни меньше, а малый колокол из монастыря Ковин, напоив и без того склонного к пьянству дьякона. Чутье Брута не подводит - допрошенные порознь незадачливые картежники удачливого своего соперника описывают совершенно одинаково, и каждый жалобно лопочет, что он, видать, сам черт, коли так людей проигрываться заставляет. Брут-то знает, что никто и никого не заставляет, потому и наказать полукровку по-хорошему не за что. Чутье у него на вот таких мягкотелых, глуповатых, самоуверенных. Так и тут до последней монеты разорил, до последнего кольца золотого. Да ладно бы обошелся золотыми кольцами, тут Хома вмешиваться бы не стал, но, как часом позже просвящает его в приватной беседе настоятель, один из этих балбесов умудрился папенькин Орден за Бородино проиграть, а это уже не шутки. Не такой, конечно, скандал, как колокол, но тоже очень неприятно - особенно для вельможных семейств. - Ну ты уж не противься, Хома Алексеевич, - басит отец Назарий из-за письменного своего стола, глядя на Хому из-под кустистых бровей. Брут его мальчишкой помнит, который ворон считал вместо молитвы, а теперь вот вынужден к нему "Ваше Высокопреподобие" обращаться. С иерархией у Брута тоже не все гладко было. - Да не мое дело за картежниками гоняться и долги выбивать, Ваше Высокопреподобие. Мне в Порту пора, и без того злоупотребляю вашим гостеприимством. - Вот орден князю вернешь, и езжай с моим благословением, - кивает Назарий, немало удовлетворенный тем, что спровадит наконец строптивого экзорциста. - Кто бы там несчастных детей не обыграл, черт либо ведьмак, уверен, что ты справишься. Сдалось оно мне, твое благословение, - думает Брут, но в ответ только кивает со всем доступным смирением. - Детей еще несчастных нашел. Дураки да бездари; всё, уезжать надо прочь от столицы, лиц этих сытых не видеть. Смирение Бруту нелегко дается - сложно в спокойствии оставаться, когда чуть ли не в каждом видишь нелицеприятную изнанку. - Управлюсь, - обещает Брут вместо того, чтобы высказать все, что крутится в голове. До ночи в кабинете у себя запирается, успокаивая разгневанный, разбушевавшийся разум, обретая полезное для любого дела спокойствие и равновесие. Путешественники с далекого Востока щедро делились с Хомой своими секретами, среди них Брут Светлых встречал больше, чем среди любого другого народа, но все они были отстранены от живого мира и равнодушны. Некоторые лишь согласились секретами боевых искусств поделиться, в основном же учили Хому обретать равновесие и усмирять гнев, зачастую вспыхивающий в нем, как в горниле. В жизни в равной степени пригождалось и одно, и другое. Боевые навыки часто спасали жизнь Хоме, а навыки медитации - жизни другим. Разум успокаивается только к глубокому вечеру. Хома ловит себя на том, что слушает, как жуки копошатся в старых досках под полом, поедая мягкое дерево, как ветер носит листья и редкие цветочные лепестки, складывая их на покатую крышу, и решает, что на сегодня достаточно. На поиски собирается как обычно, прихватывая с собой все необходимое и укрываясь объемистым тяжелым плащом, несмотря на жаркую погоду. Душная ночь опустилась на город к тому времени, как Хома добрался до особняка, в котором по покаянному признанию всех троих неудачников давеча и проходил злосчастный карточный кутеж. Брут всего два раза дом обходит, прежде чем находит до зубного скрежета знакомый след. Если б не несколько часов медитации, ругнулся бы, а то и сбогохульничал бы в сердцах, спугнув тем самым нечисть рогатую. А так идет себе спокойно, сосредоточенно и тихо, пробираясь по ночным улицам незаметной простому глазу тенью. След приводит к небольшому, заброшенному совсем дому, ни одно окно в котором не освещено, а сад выглядит настолько запущенным, что Бруту приходится плащ снять, чтобы не изорвать его, пробираясь сквозь частокол высохших, но крепких веток. Подойдя вплотную к дому, Брут поступает так же, как всегда в подобных случаях делал - никакой поблажки за знакомство. Запирает молитвой, да знаками специальными все двери и окна на первом этаже, прежде чем скользнуть в дом сквозь Навь, минуя зыбкие преграды стен. Оказавшись внутри, затихает, дает Нави успокоиться - та от Светлого всегда волнами идет и особо чувствительная нечисть чует, сбегает раньше, чем экзорцист успевает её настигнуть. Из дома не доносится ни единого звука, ни шороха, и Брут не торопясь продвигается внутрь по хитросплетению комнат, пока не улавливает наконец свечение в одном из залов. Оценив обстановку по теням, пляшущим на стенах от пары свечей внутри комнаты, Хома обходит освещенную комнату по кругу, останавливаясь на мгновение через стену. Раздумывает секунду, глянув на руки, но перчатку с левой не снимает. Брут успевает шагнуть Навью сквозь стену и вцепиться в густые темные волосы на затылке сидящего спиной к стене мужчины всего на долю мгновения раньше, чем тот обхватит правой рукой горлышко стоящей здесь же на столе бутылки. К тому времени, как украшенные перстнями пальцы сомкнутся на темном бутылочном стекле, Брут уже со всей силы впечатывает противника лбом в столешницу, с затаенным удовольствием услышав, как непрочное дерево издает тихий хруст. - Скоро ты, - слышится сдавленный смех, прервавшийся руганью и вскриком, когда Брут заламывает левую руку полукровки за спину, до нового хрусткого звука сдавив запястье деревянной рукой. - Вот уж… не ждал… - Ты, Виктор, совсем и страх, и совесть потерял, - жестко шипит Брут, сильно ударяя по второму запястью так, что из длинных пальцев выпадает полупустая бутылка, заливая красным сладким вином столешницу. - А ты, видать, хватку потерял, раз тебя по картежным притонам посылают, - заходится веселым смехом полукровка, избавляясь от морока человечьего обличья и резко рогатой головой подаваясь под ладонь экзорциста так, что Хома еле руку успевает отдернуть, чтобы на острые рога не напороться. Виктор тем временем дергается, собираясь выскользнуть из-за стола, но Брут только сильнее хватку на запястье сжимает, и бесенок, досадливо ругнувшись остается на месте, запрокинув вдруг голову - не без намерения рогами по груди оцарапать, и весело оскалившись. - Ну ладно тебе, я ж не знал что ты по такому пустячному поводу сорвешься. Нешто соскучился по глазам моим темным, да по улыбке сладкой? - улыбку он незамедлительно демонстрирует Хоме. - Так и я заскучал, места себе не находил с тех пор, как ты под Полтавой пропал. Что ты там с Вием не поделил? Тоже мне нашел с кем ссориться… - Умолкни, не то я тебя заткну, - грозит Хома, отпуская заломленное запястье. К довольному оскалу прибавляется скользнувший по губам язык. - Ну ты сам посуди, даже в Петербург за тобой сунулся. Уж на что не люблю здесь бывать, а как иначе? Куда ты, туда и я, не так разве у нас заведено? - Выкладывай, что вчера у этих дураков выиграл, - обрубает Хома готовый рекой разлиться поток скабрезных любезностей. Виктор изумленно брови вскидывает, как будто даже без капли притворства - неужели сам не смотрел, что выиграл? Странно это. Виктор обычно или в удовольствие играет - но ему в Петербурге появляться удовольствие сомнительное, или с целью какой определенной. Мальчишка тем временем играючи из воздуха достает пачки смятых банкнот, россыпь монет, кольца, переливающиеся драгоценными камнями, золотую цепь в палец толщиной и злосчастный этот орден, тяжело брякнувшийся на стол. - Ого, - заинтересованно тянет Виктор, потянувшись к награде, но дотянуться не успевает - Хома хлестко ударяет по пальцам, так, что полукровка охает, отдергивая руку. - Так ты за этим что ли пришел? Ну что вы, Хома Алексеевич, так грубо-то? Так разве у вас в Московии заведено? Разве гостям вместо “здравствуйте” встречу лба с дубовым столом устраивают? Попросили бы ласково, да я б вам его на блюдце принес. - А ты меня поучи еще вежливому обращению с нечистью, Виктор Яковлевич, - ядовито цедит Брут, забирая орден и пряча в недра плаща. - Колечко себе, может, какое выберешь? - бесенок быстро облизывает растянувшиеся в улыбке губы, складывая кулаки под подбородок. - Какое по вкусу? А если не нравятся, я еще наиграю. - С переломанными пальцами не много наиграешь, - обещает Брут, выразительно глянув на холеные ладони. Виктор коротко усмехается в ответ, но отчего-то предпочитает смолчать. Это Брута настораживает, как и все происходящее здесь. С того самого момента, как он понял, что Виктор заявился в столицу, чувство недосказанности его не покидало. Незачем ему сюда соваться. Из них никто этот дрянной город не любит, никто по своей воле его не посещает. Хоме не с руки много времени непосредственным своим церковным начальством проводить, а у Виктора своих причин в город носа не казать полно. Окинув взглядом немного обжитую, по сравнению с остальными, комнату, Брут вытаскивает из угла стул, садясь напротив замершего за столом Виктора. Что-то в черноте глаз плещется беспокойное. Не ждал его мальчишка, нет, не ждал. И не искал. И орден этот случайно прихватил, навряд ли даже глянув, что выиграл. - Доложился уже о своем прибытии? По родственникам, может, прогулялся? На семейные обеды сходил? - Не довелось, - криво улыбнувшись сглатывает полукровка, длинными когтями перебирая рассыпанные в темной винной луже побрякушки. Пальцы у него окрашиваются рубиновым цветом, но его это, кажется, не волнует: ни вытирать руку, ни облизывать, пошло сверкая глазами, он не спешит. Хома укладывает ладони на стол, демонстративно и неторопливо стаскивая с деревянной руки перчатку. Стоит признать, что взгляд, которым Виктор это неспешное действо сопровождает, тешит самолюбие - напряженный, опасливый, но неприлично жадный. - Давно в Петербурге? Виктор выстукивает когтями короткий ритм, наклоняясь через стол поближе, заглядывая Хоме в глаза с игривым и в то же время настороженным интересом. - Ды ты никак ревнуешь, Хома Алексеич? Не переживай, яхонтовый, я кроме тебя свою шкуру никому портить не дам. И смотрит, паршивец, выразительно, словно напоминая, сколько ожогов Брут ему оставил на недолгую память, а еще сколько расцветистых синяков и переломов подарил. Все черту непочем, увивается хвостом, хулиганя по мелочам где-то поблизости, лишь бы внимание привлечь, словно ребенок малый. Или словно малец со строптивой девкой заигрывающий - от такого сравнения ничуть не легче. - Да я думаю, Вик, что ты здесь не меньше трех дней обретаешься. А уж за такое время мог пару обязательных визитов нанести, да не сподобился. Прячешься? Лучше правду говори, а то подумаю, что ты что-то сверх меры гадкое задумал.