Дела семейные

Исключительно вежливую, почти церемонную записку от Якова Хома получил на следующее же утро. Бес ставил в известность, что собирается уехать на несколько дней, просил придержать артефакт у себя и высказывал надежду, что Хома не откажется помочь в нынешнем расследовании и присмотреть за Виктором, когда тот отправится осуществлять свой какой-никакой план с посещением картежных притонов. Будь речь о ком-нибудь другом, Хома бы только осерчал, да и удивился бы изрядно - старый черт сам всегда прекрасно справлялся со своими расследованиями, а уж к светлому обращался только в исключительных случаях, когда, например, преступника предпочитал вовсе развоплотить, а не возвращать в Ад. Но поскольку речь шла о Викторе - а за ним Хома и так бы приглядывал, просто по привычке, оставалось только хмыкнуть и мысленно согласиться. И только на третий день, сильно увлекшись приготовлениями к скорому отъезду - хотелось уже поскорее в дорогу отправиться, да и настоятель ласково, но твердо намекал, что Хому тут рады видеть всегда, но не слишком подолгу, - вспомнил, что карт уже полвека в руках не держал и во что нынче модно играть понятия не имеет. Брут вообще по природе азартен не был и карт не любил и в юности, когда даже не осознавал, какая сила в нем кроется. А потом и вовсе не до них было - где карты, там вино, разврат и отсутствие дисциплины. А дисциплина для Хомы была превыше всего. Но сейчас стоило хотя бы азам обучиться, чтобы не выделяться на общем фоне. Поэтому и отправился вечером к особняку Якова, намереваясь заполнить пробел в навыках. Нежить, прислуживающая бесу, в дом его пустила без вопросов, и даже приняла вид коренастого, в ливрею одетого слуги. Этого Хома не оценил, шикнул сердито, и нежить в Навь нырнула, оставшись в Яви только зыбким дрожащим воздухом. Нечего людьми прикидываться. Виктора он находит в той же гостиной, что и тем вечером сидели, вид только у него куда более здоровый и довольный жизнью. Развалился на диване с бутылкой и пачкой рукописных листов, и мурлычет под нос какой-то мотивчик, полностью погрузившись в чтение, не заметив даже чужого присутствия. - Хватку теряешь, - бросает Хома, проходя в комнату по мягкому ковру. Грязные следы со светлого ворса исчезают почти мгновенно, а когда Хома садится в кресло, он готов поклясться, что чувствует, как что-то начисто протерло подошву его сапог, оставшись глазу незамеченным. Виктор демонстрирует ему широкую, ласковую улыбку, несмотря на то, что Хома только что пнул его по свесившейся с дивана голой ноге. А скорее всего, именно потому что пнул. Кроме того, Вик еще хрустко потягивается всем телом, с нарочитой небрежностью замотанным в шелковый халат, словно бы мало бесстыдства в том, чтобы вот так при гостях возлежать. - Оденься хоть, - ворчит Хома, коротко закатив глаза, когда вместо того, чтобы послушаться, Виктор и морок сбрасывает, аккуратно откладывая объемистую рукопись в сторону. - Соскучились, Хома Алексеевич? - одним плавным движением перетекает из лежачего положение в сидячее, щелкнув хвостом по полу, и наклонившись поближе, в глаза заглядывая. Глаза у него черные, непроглядные, улыбающиеся. - Яков Петрович просил за тобой, паршивцем, приглядеть, пока ты с картишками развлекаться будешь, да душегуба его искать. - Ну что вы все заладили, “паршивец, паршивец”, - делано вздыхает Вик. - Впрочем, если тебе по нраву, можешь и так меня называть. Значит, papá смилостивился и принял мое предложение. И ты согласился? - еще ближе наклоняется, тянется, чуть не соскальзывая с дивана. Так и тянет по носу его щелкнуть, чтоб не тянулся, но Виктор это точно за благосклонный жест примет, так что руки Брут при себе держит. А взгляду позволяет блуждать по смугловатой коже, которой для обозрения открыто куда больше, чем позволено приличиями. И взгляд можно было бы удержать, да вот не хочется. - Согласился. Мне не больше Якова нужно, чтобы такая нечисть по столице бродила. Да и должен он мне за это будет. - Papá к долгам серьезно относится, - кивает полукровка, прищелкнув еще раз хвостом по полу. - Неужто сейчас пойдем? Дай мне минуту, соберусь! - Виктор воодушевленно подскакивает с дивана, совсем неграциозно, но Хома все равно наблюдает почти украдкой из-под ресниц, одернув бесенка за запястье, чтобы не мельтешил, и Вик покорно замирает вдруг, вопросительно глядя сверху вниз. - Остынь, шальной. Я карт половину твоей жизни в руках не держал, так что мне необходим краткий экскурс в современные веяния. - Ладно, - покладисто кивает Виктор, тут же усевшись на диван и на мгновение задумавшись. - С этим я тебе могу помочь. Полукровка театрально щелкает пальцами, отчего исчезают пустые бутылки, скопившиеся под диваном, а в руках у него расцветает колода карт. На представление Хома смотрит с демонстративным равнодушием, намекая мальчишке, что за свою жизнь видел цирк и поинтереснее, но когда Виктора это останавливало? - На что играем? Без ставок играть - только время зря тратить, - бережно сложив рукописные листки в аккуратную стопку на диване, Виктор снова поднимается на ноги, не подумав даже обуться, и мимо Хомы проходит к столу в центре комнаты, на котором возвышается витиеватый подсвечник, дающий большую часть освещения зале. Виктор тушит половину свечей, сдвигая подсвечник к краю стола, отчего к Бруту подкрадывается сумрак, и Брут, скинув наконец дорожный плащ, идет следом. - Что это у тебя за рукопись? - А это Николай Васильевич пишет, - с готовностью откликается Вик, жестом приглашая Хому садиться. - Преинтереснейшие сочинения, я вам скажу. Талантливые. Ничего удивительного нет в том, что папенька его стережет аки цербер. Такое сокровище беречь надо. Так на что играем? - интересуется без малейшей смены интонации. - На деньги? На спички? Или, может, на желания? - Если мне твои желания не по нраву придутся, ты сильно пожалеешь, Виктор, - бросает Хома, кивнув. - Да мне ли не знать, Хома Алексеевич, - усмехается бесенок, мазнув вдруг случайно или по умыслу пальцами по шее между острых ключиц. В сумраке-то не так заметно было, а сейчас света достаточно, чтобы увидеть на гладкой коже ожоги, оставленные его, Хомы, пальцами. Виктор как ни в чем не бывало, карты мешает, раскладывает, снова перемешивает, рассказывая о немудреных правилах нынешних игр, а Брут никак от мыслей, ядовитыми змейками проскользнувших в голову, отделаться не может. Виктор не бес, конечно, но и ему полдюжины дней хватает ожоги свои исцелить-зализать, а иногда и того меньше - вон на запястьях от веревки только едва заметный темный след остался, скоро и он исчезнет, а прошло всего-то две ночи. Значит специально оставил, в напоминание, что ли? В напоминание, - хором шипят змейки в голове, покачиваясь на манер заморских кобр в такт чужой речи. В напоминание о том, как он распаленный, но покорный, отчаявшийся какой-то к тебе потянулся, перейти попытался черту, за которую ты никого не пускаешь. К губам почти прижался и в глаза посмотрел так, что почти заволокло в чертовы омуты. Еле сил хватило, выдержки, чтобы оттолкнуть. А вот памяти на то, что без перчаток - не хватило. Так и зашипела прижженная кожа под пальцами, горелым в воздухе потянуло, первый раз был, когда Хома нечисть покалечил и сам же за нечисть эту и испугался. Глупо было даже предполагать, что Виктор после этого случая от экзорциста отстанет, уж не после того, как наверняка в его глазах беспокойство углядел. А вот шрам себе оставил на память. Что ж, и у Брута кое-что на память было - мелочевка, да и без какого-то сакрального смысла, а все равно - с одежды Виктора за время их знакомство столько пуговиц отлетело, что не обзавестись одной в качестве странного талисмана-напоминания, было бы глупо. Брут сохранил серебряную, размером с империал, с замысловатой гравировкой, сейчас уже почти стершейся от явно вредной привычки катать её в пальцах последние двадцать лет. - Вот и все правила, - переводит дух Виктор, выделывая с колодой какие-то явно шулерские штуковины. Под взглядом Брута он без лишних слов закатывает рукава до локтя, обнажая, черти его забери, еще больше гладкой медово-золотой в свете свечей кожи. - Будто это тебе мухлевать бы помешало, - хмыкает Брут. - Вы, Хома Алексеевич, ужасного обо мне мнения, - длинные пальцы вновь вытворяют с картами что-то невообразимое, не хуже заправских фокусников. - Причудливо как судьба плетется, кто бы знал, что мы с вами за одним карточным столом окажемся. - Карты лучше сдавай, а не трепись, - ворчливо бросает Хома, следя за движениями ловких пальцев. - Это я могу, - усмехается в ответ Виктор, раздавая карты и укладывая колоду на середину стола. - Вот только за игрой и беседу поддержать нужно, а то больно странно будете выглядеть. Люди подумают еще что не то… - Ты будешь трепаться за двоих, я уверен. Брут поглаживает кончиками пальцев рубашки карт, про себя угадывая номинал, прежде чем взять в руки, и оказывается прав. - Значит, играем так - до первого твоего выигрыша впустую, тебе - правила уяснить, мне пальцы размять, - совершенно по-деловому объясняет Виктор. - Выиграешь у меня - загадаешь. И дальше на желания. Пойдет? - Вот болтливый черт, - раздраженно кивает Брут. - Пойдет. Игра оказывается простой, но с некоторыми нюансами, которые Хома начинает понимать только к концу третьей проигранной партии. Виктор, впрочем, для черта удивительно терпелив - объясняет все снова, показывая новые комбинации - карты так и порхают в длинных, когтистых пальцах - морок Вик так и не стал на себя накидывать. К концу пятой Брут уже уверен, что все понял, и шестую он все-таки выигрывает, хотя на это уходит немало раздумий и расчетов - играть быстро еще только предстоит научиться. Виктор его победе радуется, как чуткий наставник, даже щурится от удовольствия, ничуть не переживая насчет своей дальнейшей судьбы. - Желание? - интересуется он, ловко тасуя карты. - Как это дело закончим, ты в Петербурге к картам не подойдешь, - загадывает Хома, ожидая волну возмущения, сопротивления, а может и обиды. Виктор, конечно, возмущенно цокает, глянув с видом оскорбленной невинности, но соглашается неожиданно легко, только плечами передергивает, отчего скользкий ворот халата съезжает с одного плеча на другое. Совершенно бесстыжее бесовское отродье. Хома запоздало понимает, что Яков сыну на куда больший срок запретит карты в руки брать, так что ничем еще худшим желание Хомы для Виктора не обернулось. Но по поводу своей недальновидности переживать уже поздно, так что Брут лишь снова сосредотачивается на картах. - Не делайте такое суровое лицо, Хома Алексеевич, - мурлычет Вик, с легкостью отбиваясь от брутовых карт. - Карты - это удовольствие, хоть и сомнительное. Я понимаю вашу неискушенность в сомнительных удовольствиях, но вы могли бы и притвориться, а? “Неискушенность в сомнительных удовольствиях”, ну надо же. Хома даже слов приличных не находит возразить, бормочет только пару коротких проклятий на латыни, но толку от них чуть - проходятся по Нави рябью, заставляя бесенка поежиться. - Неужто задел тебя? - выдыхает Вик заулыбавшись, и выкладывает на стол свои карты, обозначая полную и безоговорочную победу. Брут прикидывает, где именно в партии ошибся, запоминая, а Виктор картинно из воздуха достает пару бокалов и темную, пыльную бутыль вина. - Выпей со мной, Хома Алексеевич. Такое у меня желание. - Яков Петрович тебе уши-то не оборвет? - хмыкает Брут, большим пальцем стирая пыль с этикетки, просто чтобы убедиться, вино наверняка из личных его запасов. - А хуже уже не будет, - философски замечает Виктор, откупоривая вино и разливая темно-красный напиток по бокалам и придвигая один к Хоме. - Ну что? За неожиданную встречу за карточным столом? Портвейн оказывается густым, крепким и не слишком сладким. Пить такое - сплошное удовольствие, притом явно для обоих - Виктор довольно щурится, смакуя напиток, и посматривает на Брута из-под ресниц, бесстыже облизнув губы. В следующую партию Брут допускает совсем уж глупую ошибку, за которую себя укоряет и тоже берет на заметку, а Виктор, отсалютовав бокалом, загадывает: - Я Николай Василича уговорю вам рукопись дать прочитать и вы прочтете. А то я заметил совершенное отсутствие энтузиазма, когда я об этом говорил. А зря, Хома Алексеевич. Очень он интересно пишет. Живо. Чувственно. Договорились? - Договорились, - соглашается Брут, подумав, что наверняка успеет с этим управиться до отъезда, да и не стал бы Виктор его таким дурацким способом в столице удерживать. Портвейн в бокалах за раздумьями кончается, и полукровка сразу же наполняет их снова. Вино мягко бьет в голову, но мыслей не путает, только расслабляет, насколько это возможно - пьянеть взаправду Брут себе не позволяет. Следующая партия выходит легкой и быстрой - Брут отмечает про себя, что, кажется, основы он вполне сносно уяснил, озвучивая желание: - И не только картами, но и другими способами люд в столице не морочишь, пока здесь, понял? - Скучные у тебя желания, - вздыхает Виктор. - Ну неужто не хочется тебе чего-то поинтереснее? Все лишь запрещаешь. - Уж какие есть желания, - отрезает Брут. - Обещаешь? - А что поделать, - пожимает плечами Виктор, разлив остатки портвейна по бокалам - Брут и сам не заметил, как это они успели бутылку на двоих уговорить. Да и половина оставленных бесенком свечей уже потухла, отчего ночной сумрак в комнате стал гуще, только стол, да они двое во всей комнате еще оставались в пятне света. - Раз уж у тебя желание, чтоб я тут с голоду да со скуки помер - обещаю… Так уж проще вовсе убраться отсюда едва дело закончится… - Зато спокойнее в столице будет, - холодно подмечает Брут, не подав виду, что заметил, как мальчишку его слова задели. - Давай-ка последнюю партию, суть я уже уловил. На этот раз Виктор карты раздает без мурлыканья и чарующих улыбок, да и на партии сосредотачивается так, словно это не игра, а военные расчеты. А может для него так и есть - судя по залегшей между бровей складке и чуть закушенной губе. Хома не знает, мог ли он выиграть в этой партии, но решает не сопротивляться слишком отчаянно - все ж таки любопытно. - И чего желаешь напоследок? - спрашивает Брут, отбросив бесполезные карты и потянувшись. Виктор следит за тем, как он допивает портвейн, словно смелости набираясь, хотя чего-чего, а смелости ему было не занимать. - Хочу тебя поцеловать. Сейчас, - добавляет твердо, чтобы Брут не юлил. И что-то именно такое Хома и предполагал. Поцелуй. В прошлую попытку Виктор получил шрам, который оставил себе в качестве сувенира - Хома без труда находит свою отметину на смуглой коже между ключиц. Когда это было? Пять лет назад, десять? Счет дням быстро теряется, если жизнь длится так долго. Брут поднимается из-за стола, обходя его, останавливаясь рядом с Виком, совсем по-детски запрокинувшим голову, чтобы смотреть на экзорциста, и жестом приглашает и его подняться. Впервые на памяти Хомы Вик выглядит встревоженным, немного даже неуверенным, ждущим. Словно понял вдруг, что идея не столь хороша, что за такого рода принуждение потом и схлопотать можно. Или прямо сейчас - бесенок широко распахивает темные глаза, когда Хома неторопливо сминает в кулаке ворот халата, чувствуя под пальцами скользкую прохладу ткани и совсем близкое тепло тела. Шелк трещит в хватке, а Виктор еще успевает скользнуть языком по губам, прежде чем Брут потянется к нему, заглушая вырвавшийся тихий стон поцелуем. Не стоило обманывать себя обещаниями отстраниться сразу, потому Хома себе ничего такого и не обещал. Потому и ни малейших угрызений совести не испытывал, врываясь языком в податливый и горячий рот, кусая мягкие губы и позволяя рукам скользнуть по прохладному шелку, совершенно не скрывающему гибких изгибов тела под ним. Виктор вплавлялся в него с отчаянием и жадностью, обхватывая цепкими пальцами шею, не позволяя себе кусаться в ответ, зато позволяя делать с собой что угодно - кусать, целовать, сжимать, усадить в конце концов на стол, втиснувшись между разведенных коленей так близко, что условная преграда в виде одежды почти переставала чувствоваться. Тем более, что нырнуть ладонью под халат - секундное дело. Погладить ладонью по бедру, многообещающе, но не слишком, почувствовать мгновенный, почти потрясенный отклик - Вик слабо вздрагивает, прижимаясь еще теснее, тихо стонет в губы, сильнее сжимая коленями бедра. Брут второй рукой в густые пряди на макушке зарывается, гладит бережно короткие рожки, надеясь только, что кожаной перчатки хватит, чтобы уберечь полукровку от ожога, и Вик в ответ кончиком хвоста вдоль руки на бедре скользит, ласково щекоча, словно в благодарность и от удовольствия. Всю бездну Ада Бруту в свидетели - сейчас бы уложить бесенка спиной на стол и дать себе волю. Тот уже и халат с плеч скинул, обнимая Брута за пояс, несмело норовя длинными пальцами под рубаху подлезть, и в губы дышит горячечно, сбито, замерев с закрытыми глазами, когда их губы размыкаются, саднящие и припухшие. На один поцелуй ведь играли, - напоминает себе Брут. - На один. А руку с чужого затылка не убирает, гладит, второй рукой прикасаясь к мягким горячим губам, наверняка зная, что они разомкнутся навстречу пальцам. Виктор глаз не открывает и в неверном свете оставшихся свечей дрожащие ресницы расчерчивают острые скулы зыбкими тенями. Одного легкого толчка в грудь достаточно, чтобы Вик понятливо улегся спиной на стол, сильнее прежнего стиснув коленями бедра, словно боясь отпустить. И глаза открывает, глянув так безмятежно обожающе, что все сомнения прочь смело, выжгло огнём, притаившимся в глубине бесовских зрачков. - Руки, - отрывисто бросает Брут, живой рукой скользнув вновь по голому бедру, дрогнувшему под ладонью. Полукровка без споров протягивает руки, сводя запястья друг с другом, словно ожидая давешней иерусалимской веревки. Такая покорность то ли уколом совести отзывается, то ли лёгкой гордостью, но запястья Брут лишь обхватывает ладонью, сильно и жестко, заводя Виктору за голову. - Por favor, por favor, - бормочет Вик, словно в бреду, когда Брут наклоняется над ним, расправляясь с узлом пояса, легко поддавшимся ловким пальцам, - te lo ruego… Испанский Брут знал не слишком хорошо - назло Виктору, наверное, но догадаться о смысле несложно, особенно когда сбивчивое бормотание прерывается сладостным всхлипом, стоит ладони обернуться вокруг возбужденной плоти. Брут чувствует его всего под собой. Открытого в кои-то веки, искреннего, разгоряченного и отзывчивого. Он робко пытается поймать губами губы и хмурится, когда это не удается, и словно в отместку грациозно закидывает длинную ногу на плечо, раскрываясь так, что дыхание невольно перехватывает. Но поцелуя все равно не получает, нет… Хотя шею его, беззащитно подставленную, Хома покрывает кусачими поцелуями, оставляет отметины на ключицах, грудь расцвечивает укусами, чувствуя, как вместе с каждым болезненно-сладким вздохом, под его пальцами напряженно вздрагивает член, пачкая смазкой кожу. - Dios mío… - скулит бесенок, когда язык обводит маленький твердый сосок. У Хомы от возбуждения темно перед глазами, но он находит в себе силы отстраниться и вполне серьезно предупредить: - Не богохульничай. - Lo que sea por ti, - с тихим стоном обещает Виктор, мутно глянув из-под дрожащих ресниц. - Por favor continua*... В качестве наказания Хома прикусывает вершину кремового соска, не разжимая зубы даже когда Вик выгибается, вскрикнув, забормотав что-то неразборчивое, задышав неровно, словно в припадке - твердый, пульсирующий в ладони член куда лучше передает его состояние, чем длинные, горячечные стоны, ставшие совсем уж отчаянно жалобными, когда Хома убрал руку, чувствуя на пальцах вязкую, теплую смазку. - Тише, - на коротких словах незаметно даже, насколько у него дыхание сбито - в груди ломит от желания. - Por favor… - послушно и тихо повторяет Вик, стукунувшись головой о столешницу, стоило мазнуть пальцами между ягодиц, прижать к тугому, пульсирующему, жадному. Возбуждение перекипает из сиропа в крутую леденцовую карамель, застывает, раздирает изнутри острыми сладкими гранями. Брут оставляет красноречивый укус на внутренней стороне бедра, и если б хватало ему выдержки - гадал бы, что из этого Виктор оставит себе на память. Но он не может ни думать, ни дышать толком, пока Вик беспорядочно метет хвостом по ногам, изгибаясь и горячечно, жарко вздыхая от дразнящих касаний, которых слишком, отчаянно мало. Кажется, что он вот-вот то ли закричит, то ли расплачется, столько просьбы и сладостного отчаяния в его глазах. Столько обожания, что Хома уступает себе, хоть и в малости. Склоняется над Виктором, почувствовав тепло его дыхания, почувствовав, как тот замер, застыл всем телом, неконтролируемо дрожащим от желания, прежде чем прошептать почти неслышно, почти беззвучно: - Por favor, mi locura**… Хома целует его долго и медленно, проводя ладонью по возбужденной плоти, почти мгновенно излившейся горячим семенем, стоило сомкнуть губы и вновь прижаться друг к другу. Но Хома не останавливается. Целует бесенка сквозь оргазм, сквозь стоны, сквозь дрожь прошивающую его тело, запоминая каждое мгновение, каждое сладостное ощущение. И только когда Вик затихает, едва дыша, разгоряченный и мокрый, Хома отпускает его руки. Ещё несколько мгновений Вик позволяет себе безвольно блаженствовать, но стоит Бруту отстраниться, и тянется следом, хоть и дается ему это не без явных усилий. * Ради тебя - что угодно. Пожалуйста, продолжай. ** Прошу тебя, моё безумие...