Дела семейные

- Гости? - вопросительно хмыкает Яков, прислушиваясь к тихому шелесту нечисти в прихожей. - Какие гости? Венька скачет вокруг Николая, словно обезумевший чертик из табакерки, и за его фырканьем и топотом Коля вообще ни слова не может расслышать. На дворе глубокая ночь - застряли-таки в пути, размыло дорогу, - так что столь поздний визит внушает тревогу и опасения. Гость, впрочем сам появляется через полминуты - Коля узнает высокую худую фигуру экзорциста, несмотря на то, что тот с головы до пят закутан в дорожный плащ, а капюшон низко надвинут на глаза. - Никак новости какие, Хома Алексеевич? - тянет Яков, но совсем каким-то неофициальным тоном. Будто насмешничая немного, чуть заметно. - Да никаких новостей, - отвечает Брут, поздоровавшись с Колей и сверкнув на беса взглядом из-под капюшона. - Всё по вашей просьбе. Карт полвека в руках не держал. Голос у него ниже обычного, словно охрипший слегка, а губы… Коле хоть и не видно ничерта из-за полумрака и капюшона, но он готов поклясться, что губы у экзорциста порозовевшие и припухшие, словно после долгих поцелуев. - Завтра за ним зайду, - сообщает Брут, глянув коротко через плечо в пустой коридор. - Надеюсь, этот план сработает. - План не слишком обнадеживающий, но уж какой есть, - серьезно кивает Яков, пожимая экзорцисту руку на прощание. - Завтра жду вас, Хома Алексеевич. Повеселимся, - с неожиданно сильным акцентом, хрипло мурлычет Виктор, появившись вдруг в коридоре. Брут только хмыкает в ответ, ниже опустив капюшон, и выскальзывает в ночную тьму, почти мгновенно слившись с нею. Коля от Виктора взгляда отвести не может, хоть и не вежливо совсем, но тот выглядит таким взъерошенным - хоть и приглаживает растрепанные волосы рукой, таким залюбленным - хоть и кутается в халат, совершенно не скрывающий отметин на шее и ключицах, - что взгляда отвести невозможно. Да и в голове не укладывается. - Как развлеклись, papá? - светски интересуется Вик, прислоняясь плечом к стене и глядя на хозяина дома из-под ресниц, словно сил у него нет разговор поддерживать, да и на ногах стоять. - Не столь продуктивно, как ты, - ехидничает Гуро, ловко увлекая Коленьку, еще складывающего все в единую и очень странную картину, за собой к лестнице на второй этаж. - No hay ningún problema...* - мурчит Вик, попытавшись еще плотнее закутаться в халат, и тут же опускает голову с виноватым видом, почувствовав на себе тяжелый взгляд Якова. - Пойдем, - тянет Коля беса за собой. Что бы там Виктор не сказал, навряд ли что-то плохое, а Коленька от любопытства изнывает и от усталости с ног валится, даже на элементарные приличия сил не остается. * Не беспокойся, еще наверстаешь… Яков, усмехнувшись, слушается, поднимаясь вслед за Николаем на второй этаж, и только когда оказываются оба за закрытыми дверями гостиной, смеется: - Ну давай, яхонтовый, озвучивай свой вопрос. Коля для начала в кресло валится обессиленно - поездка и без того была полна разнообразных переживаний, включавших в себя ливень, долгую остановку в поле,а потом ужасающе долгий объезд размытой дороги. А дома вот такие потрясения. Его лично, конечно, не касающиеся, но… - Экзорцист и… бес? - Николай взмахивает руками в нелепом жесте, призванном обозначить его замешательство. - Виктор - полукровка, во-первых, - мягко поправляет Яков, разливая по бокалам вино и разглядывая появившийся на столе поднос со снедью. - В нём много человеческого, вот примерно как в тебе, душа моя. Хочешь яичко с икоркой? Коля отрицательно мотает головой, но означенное угощение все равно получает вместе с бокалом. - Бледно выглядишь, голубчик, - поясняет Яков. - А Виктора с Хомой давнее знакомство связывает. Давнее и… и непростое, как ты догадываешься. Я не вмешиваюсь. Не у всех, Коленька, так легко да гладко любовь случается, как у нас с Вами. Коля краснеет, согласно угукнув, но в голове все равно с трудом укладывается. Этим вечером Яков в постель приходит, скользнув бесшумно под тонкое одеяло, когда Коля уже задремывает. - Хорошо… - сквозь сон бормочет Николай, подразумевая “Хорошо, что ты пришел, я очень люблю засыпать с тобой и просыпаться”. Яков понимает наверняка, целует в макушку, гладит по бедру ласково, без намеков на близость. После двух ночей в дороге все это кажется верхом блаженства, особенно после того, как Яков забирает его в свой сон, наполненный легкой прохладой, хрусткими листьями под ногами и синим-синим небом. Просыпается Коля сам, не от солнечных лучей, не от беспокойства какого, не от того, что Яков поднялся с постели. Просто выспался, открыл глаза, удостоверился, что лежит в кольце теплых рук, потянулся всем телом, теснее прижавшись - в комнате и впрямь свежо, видно тучи, нависавшие над Новгородом, добрались и до столицы, укрыв небо тяжелой свинцовой серостью и выхолодив воздух. - Отдохнул, Коленька? - тихо мурчит Яша, погладив по спине. - Отдохнул, - несмотря на это, постель покидать не хочется, да и ноги под одеялом так переплелись, что кажется вовек не распутать. Гоголь улыбается глупым мыслям, наслаждаясь нежданной тишиной и покоем. Завтракают тоже вдвоем - Венька носится по саду и не мешает, а Виктор не показывается, но Яков на этом внимания не акцентирует. Коля спросил только, сколько Вик с Хомой знакомы и, услышав цифру, в четыре раза превышающую его возраст, глубоко задумался. Долгая жизнь кажется такой странной. Хоть Коля и наслышан уже от Якова, что ему самому срок бесконечный уготован, если не сглупит, конечно. День проходит на удивление тихо и рутинно - Коля на службе возится с накопившимися за время их отъезда бумагами, Яков пропадает на совещаниях, тоже восполняя свое трехдневное отсутствие, да так, что домой возвращаются позже обычного - Николай уже носом клюет в экипаже, задремывая от мерного покачивания на мостовой и цокота копыт. Дом встречает тишиной, разбавленной только Венькиным тявканьем, и запиской от Виктора, мол пошли мы, папенька, с Хомой Алексеевичем, план наш нехитрый претворять в жизнь. Коля и забыл о том, что у Виктора в планах найти нынешнего хозяина веера, так что он себя даже неловко чувствует, спрашивая у Якова, не опасно ли это. Раньше надо было спросить, до того, как все закрутилось. Гуро встревоженным не выглядит и не ощущается, успокаивает Колю тем, что уж со Светлым на пару Виктор глупостей не посмеет наделать. А наутро Вик является засветло, пропахший вином, сигарным дымом и приторным парфюмом, но не слишком довольный, даже лучезарная улыбка и шуточки на испанском не скрывают расстроенного взгляда. Виктор выворачивает на стол золотые кольца, цепочки, еще какой-то хлам, выигранный у незадачливых противников, и плюхается за стол, устало вытянувшись на стуле по правую руку от Якова, но чуть поодаль. - А ты никак думал, что с первого раза всё у тебя получится, - прохладно то ли интересуется, то ли утверждает Яков, неожиданно простив отпрыску бесцеремонную выходку. - Надеялся, papá. Я, вообще-то, довольно везучий. - Оно и видно, - хмыкает Гуро, покачав головой. Коля тихонько пьет свой кофе, наблюдая за ними, и прикидывая, какими делами сегодня заняться. Так, чтобы отвлечься от предстоящего уже завтра выхода в свет, если это можно так назвать. От одной мысли об этом все внутренности скручивало спазмом. Мысли его прерывает Виктор, уже раздобывший где-то графин коньяку и щедро подливающий янтарный напиток в свой кофе. После традиционного уже предложения добавить коньяку и Коле - Яков вот согласился, а Коля отказался, Виктор совершенно невинно интересуется: - Выбрали уже, каким нарядом светскую публику поражать будете, Николай Васильевич? - А… а обязательно поражать? - тушуется Коля, вмиг пожалев об отказе от коньяка. - Конечно обязательно, mi angelito, - мурлычет Виктор, озорно глянув на Якова. - То есть, ваш, папенька, ваш, конечно, ангел. Яков же, убедившись, что Коленьку эта острота не задела, только хмыкает. - В дамское платье вам за такой короткий срок не втиснуться, конечно, с непривычки… Тут, знаете, самое трудное в юбках не запутаться, да и корсет все время жмет. Недельку бы практики и мы бы с вами эту науку усвоили. - Н-нет, спасибо, - осторожно откликается Николай. - Я лучше в чем-нибудь попроще. - Да и нет у нас недели, - соглашается Виктор, вновь переводя взгляд с Николая на Якова. - Вы мне хоть покажете результат, papá? Я же изнывать буду от любопытства. - Если Николай Васильевич захочет, тогда увидишь, - отрезает Яков, глянув на часы - пора уже на службу ехать, а у Коли теперь всех мыслей - о том, что же Яков ему на этот раз приготовил. Выяснить удается только вечером - днем не до того, да и не дело это, Якова от работы отвлекать и самому филонить. Потому хоть мысли и витают где-то далеко, Коля начинает Якова аккуратно расспрашивать лишь по приезде домой. Яков, впрочем, большой интриги не делает, убедившись, что Вик упорхнул в очередной игорный дом, отправляет Коленьку бриться, настрого приказав от усов избавиться - такого поворота Гоголь не ожидал, но подчинился, хоть и с явным сожалением. - И вовсе вам так не плохо, душа моя, - утешает Яков, увлекая слегка опешившего от всего происходящего Николая за собой в гардеробную. - Непривычно, ну да ничего, привыкнем, - поглаживает по спине, словно ободряя, и загадочно улыбается, явно довольный собой. - Заново отращу, - тихонько бормочет Коля, не переставая трогать верхнюю губу, кажущуюся теперь какой-то чужой и голой. - Сегодня примеришь, а коли нужно будет где подогнать - к завтрашнему вечеру будет готово, - мурлычет нежно Гуро, подталкивая Коленьку вперед. Тот в первый момент даже дар речи теряет, рассматривая приготовленную одежду, оборачивается беспомощно к Якову, замершему в ожидании, и подходит ближе, пропуская сквозь пальцы ткань тончайшей батистовой рубашки. Настолько тонкой, что она кажется прозрачной паутинкой, невесомо ложащейся на кожу. - Я не носил никогда такого, - в голосе появляется смущение и неуверенность, а к концу короткой фразы Коля сам себя едва слышит. Шелковый жилет ничуть не хуже - золотисто-кремовый с мудреной серебряной вышивкой по всему силуэту, складывающейся в изгибы розовых бутонов и гибкие стебли. - Яш… - срывается с губ растерянно, потому что слов никаких на ум не приходит. Яков вмиг за спиной оказывается, целует в макушку, по плечам гладит мягко и успокаивающе. - Ну что ты, голубчик, разволновался? Одежда она и есть одежда. Некоторая красивее, некоторая проще. - Да это же произведение искусства, - Коля ведет пальцами по тончайшей вышивке, совершенно не представляя, как на нем это будет выглядеть. Он себя в светлых цветах никогда не представлял. - И тем не менее, предназначение у него такое же, как у прочей одежды, - возражает Гуро. - Не томи, яхонтовый, переодевайся. Белоснежные, обтянувшие бедра брюки тоже оказываются тем еще испытанием - словно вторая кожа сидят, даже вдохнуть страшно или шаг сделать, а уж когда Яков пальцами по бедрам пробегается, расправить мельчайшие складки, совсем худо становится - обжигает изнутри вожделением, плохо сочетающимся с настолько узкими брюками. Рубашка на теле вовсе не ощущается, да и смотрится ровно настолько же прозрачной, насколько показалась при первом взгляде, Коле кажется, что он вены на своих руках сквозь неё может отчетливо разглядеть. Хорошо хоть жилет грудь прикрывает, а не то совсем стыдно было бы. - Прекрасно сидит, - негромким шепотом хвалит Яков, перехватывая Колину руку, норовящую запахнуть ворот рубашки, у которой отчего-то трех верхних пуговиц явно не было предусмотрено, зато имелся кружевной воротник, к которому даже прикасаться было боязно, настолько воздушным он казался. - Нет, дорогой мой, придется обнаженной кожей щеголять, чай не в оперу идем. - А вы в чем будете? - безголосо интересуется Коля, понимая прекрасно, что ответ его не утешит. Яков расправляет кружева на вороте, ведет пальцами по голой шее и груди, совершенно бесстыдно распахивая ворот шире, перекладывает ладони на жилет, утянувший талию - Коля в зеркале со смесью стыда и предвкушения наблюдает за собой. - А я, яхонтовый, как обычно, - сосредоточенно откликается Яков, заставляя Николая вокруг оси повернуться, и критически его осмотрев. - Мне в нашей легенде, мой милый, не по статусу подобные наряды. Сядь-ка. Коля садится осторожно, искренне опасаясь услышать треск ткани, настолько затянутым в дорогую ткань кажется тело. Но никакого неудобства он не испытывает и даже садится поудобнее, немного расслабившись и рассматривая себя в зеркало, пока Яков не сядет рядом, придвинув столик, на котором расставлено такое изобилие разнообразных склянок, какого и в модных лавках не сыщешь. Гоголь сглатывает, глянув на склянки, на Якова, на свое отражение в зеркале. - А вы и это умеете? - тянет неуверенно, не отрывая взгляда от Яшиных пальцев, улегшихся вдруг на колено. Прикосновение так странно чувствуется, так остро, словно к голой коже. - Разве бы я тебя кому другому доверил, голубчик? - вполне серьезно отвечает Яков. - Прикрой глаза, яхонтовый. Тебе так спокойнее будет. Глаза Коленька послушно прикрывает, позволяя чутким теплым пальцам наносить на кожу тончайшие слои краски. Количество баночек Колю, конечно, ввело в заблуждение, Яков заканчивает быстро, да и на коже не ощущается лишней тяжести, значит, ни белил, ни румян бес добавлять не стал. - Красивое у тебя лицо, яхонтовый, зачем портить, - усмехается Яков, явно прочитав его мысли. Этого комплимента Коленьке хватает, чтобы отважиться снова в зеркало глянуть. Непривычно, конечно, на себя такого смотреть. Ресницы длинные, темные, в жизнь такими не были. С волосами Яков тоже что-то успел сделать, Коля и не заметил - где-то пригладил, где-то наоборот распушил, получилось пристойно и даже красиво. Губы блестят нежной неяркой розовой - Коля пробует аккуратно языком - чуть горчит и цветами отдает. - Нравится? - спрашивает он тихонько у Якова, смущаясь собственного вопроса. Тот в ответ по волосам гладит, по открытой шее, по плечу, предлагая руку, чтобы помочь встать и, когда Коля поднимается, робко сделав шаг к зеркалу, негромко отвечает: - Ты, Коленька, всегда мне по нраву. Николай слабо улыбается, протянув руку и коснувшись своего отражения, пытаясь понять, где же заканчивается он сам и начинается этот странный, непривычный образ из длинных ресниц, блестящих губ, открытой шеи и стянутой жилетом талии. - Удобно? Голос у Яши чуть-чуть хрипотцой отдает, - подмечает Гоголь. Значит, нравится ему то, что он перед собой видит. - Да, вполне… - пальцы скользят по стеклу, вычерчивая линию тела, а Яков ближе подходит, мазнув влажными пальцами за ухом, между ключиц, по шее, и Колю накрывает сладковатым жасминовым ароматом, в котором чувствуются нотки свежести и едва ощутимый древесный тон, добавляющий тепла. - Несколько украшений нужно будет добавить, - задумчиво замечает Яков, посмотрев на Колю в зеркало. - Не много, душа моя. На шейку ожерелье, перстни на пальцы… Браслеты? Коля качает головой. - Обойдемся, - мягко соглашается Гуро, перехватив Колину ладонь и погладив запястье. - Ты душа моя, вполне впишешься, не переживай. И веди себя так же, как обычно. - С поправкой на то, что ни на шаг от вас не отходить, - коротко улыбается Гоголь, опустив голову. - С поправкой на то, что я тебя ни на шаг от себя не отпущу, - замечает Яков. - Уведут красоту такую. Яков легко касается губами покрасневшего уха, обняв вдруг Колю за пояс и к себе прижав, так, что на миг весь воздух из легких пропадает. - Сам ты себя как ощущаешь, голубчик? Коля забывает ответить, глядя на то, как вторая рука Якова по бедру скользит. Сначала вниз, потом наверх, а потом к паху, накрывая непристойно очертившееся под тонкой тканью возбуждение. - Вы сами-то, небось, на таких вечерах и не по долгу службы бывали… - беззвучно произносит Коля, набравшись смелости. - Бывал, - соглашается Яков. - И не по долгу службы. И не на таких - ты, яхонтовый, не забывай, сколько лет я по свету хожу. Такие маскарады кажутся невинными играми по сравнению с развлечениями римских императоров. - Да уж наверное, - смеется Николай, расслабившись и откинув голову бесу на плечо. - А правда, нравлюсь я вам таким? И в зеркало из-под угольно черных ресниц голубыми своими глазами смотрит с вызовом. - Нравишься, - соглашается Яков, губами прижавшись к основанию шеи, а пальцами все наглаживая возбужденную плоть, которой тесно в узких штанах. - И таким нравишься. И в Нави, Тёмным, нравишься. И когда пальцы у тебя в чернилах испачканы - тоже нравишься, любовь моя… А больше всего, когда утром рядом просыпаешься, растрепанный, ласковый и теплый… Коля от слов его млеет, а от ласки сладостно дрожит, не зная, куда бы руки деть, в конце концов заведя обе за голову, погладив беса по шее да по затылку. - Морок скинь, - просит хрипло, но требовательно, задохнувшись накатившим сладостным возбуждением, когда Яков просьбу его исполняет. Антрацитовые когти ложатся невесомо на тонкую ткань, потемневшие до кровавой тьмы глаза внимательно в зеркало смотрят, на Колю, замершего в клетке бесовских рук и жадно рассматривающего их совместное отражение. - Художником был бы - нарисовал… - тихо признается Коля, обнимая пальцами ладонь Якова и поднося к губам. На коже остается слабый розовый отблеск, пахнущий цветами. - А ты напиши, яхонтовый, - предлагает Яков, склонив увенчанную рогами голову к Колиному плечу. - Рукописи, как ты знаешь, не горят и в веках не теряются… Коля бездумно кивает, повернувшись, поймав губами его губы, и замирает, когда язык влажно очерчивает контур верхней, непривычной, чувствительной еще от недавнего бритья. С губ слетает тихий-тихий стон. - Одежду бы снять надо, - тихонько скулит Коля не без труда оторвавшись от Якова, потянувшегося за ним хищным зверем. - Попортим… - Справедливо, - соглашается Гуро, жестом предлагая Коле приступать, и сам камзол свой расстегивает, тянется когтистыми пальцами к шейному платку, ловко разматывая. Коля, за ним наблюдая, о себе вовсе забывает, облизывает голодным взглядом каждый сантиметр избавленного от ткани тела, не сдержавшись и скользнув вплотную, когда Яков легко скидывает рубашку, лукаво усмехнувшись. Бес ни слова не говорит, аккуратнейше расстегивая жемчужные пуговки на жилете, потом на рубашке, и Коле еще достает благоразумия аккуратно отложить одежду в сторонку, прежде, чем Яков, всё так же аккуратно расправится со штанами, потянув их вместе с исподним вниз, грациозно опустившись на колени. Коля только и может охнуть сдавлено и вцепиться пальцами в волосы между рогов, когда горячий рот накрывает его член, скользнув влажной мягкостью от головки по всей длине. - Яшенька… - скулит жалобно, стонет, когда Яков отстраняется, помогая вышагнуть из остатков облачения. И снова губами ведет по возбужденной плоти, пальцами осторожно, но крепко сжав ягодицы - когти едва ощутимо покалывают кожу, добавляя остроты сладостным ощущениям. - Яшенька, милый мой… - по рогам беспорядочно гладит, двинувшись навстречу жаркой тесноте рта. - Хорошо-то как… Яков снова на мгновение отстраняется, глянув снизу черными, завораживающими глазами, но только для того, чтобы Колю в кресло усадить, а сам так и замирает между раскинутых бедер, покрывая влажными поцелуями чувствительную кожу на внутренней их части. Коленька всхлипывает, стонет что-то неразборчивое, чувствуя, как язык влажно скользит под мошонкой, ниже, обводя полукругом податливые мышцы. Пальцы так крепко впиваются в подлокотники, что костяшки белеют, и это почти даже больно, но все становится неважным, когда Яша вновь губами скользит по члену, замысловато поглаживая языком рельеф оплетающих плоть венок, пальцами мягко и скользко проникая внутрь. - Иди ко мне, яхонтовый, - зовет тихо бес, подняв голову и за бедра потянув Колю к себе. Он послушно соскальзывает с кресла, оседлав крепкие бедра, прижавшись к груди всем телом и потянувшись к губам для поцелуя. В воздухе мешается аромат жасмина и мускуса, дурманя голову почище крепкого вина, и поцелуй выходит таким страстным и сладким, что медленного тугого проникновения Коля почти не замечает, не придает значения легкой тянущей боли, сделавшейся уже привычной, захлебнувшись в новых сладостных ощущениях - Яша нежно кусает его губы, ни на мгновение не переставая целовать. Только когда Коля сам отстраняется, воздуха глотнуть, отпускает, но лишь затем, чтобы покрыть нежными поцелуями шею и подхватить под бедра, направляя вдруг уверенно и крепко, так, что Коленьке лишь остается в плечи его вцепиться, да стонать от нарастающего с каждым толчком удовольствия, сковывающего все мышцы в теле сладкой дрожью. Даже коленки дрожат от того, как член внутри двигается, растягивая и лаская проникновением сокращающееся, жаждущее нутро. А уж на самой грани, когда даже легкие изнутри распирает жаром и невозможностью вдохнуть, Коля и сам подмахивает бедрами, впившись в крепкие плечи Якова ногтями, запрокинув голову в длинном чувственном стоне, да так и кончает, забыв даже себя приласкать - сотрясается, потрясенный, в долгом оргазме, скорее понимая, чем чувствуя, что Яшенька за ним в ту же секунду следует, со стоном прижавшись лбом к вздымающейся груди. Так и замирают - Коля голову опускает, едва дыша, еще чувствуя в теле сладкую напряженность, предшествующую истоме, обнимая Яшу за шею, за плечи, натыкаясь взглядом на темные полумесяцы, оставшиеся от его ногтей, и если бы были силы, зацеловал бы каждую отметину, поцелуями бы покрыл, извиняясь. - Сладкий ты мой, - шепчет Яша, погладив по спине, по дрожащим бедрам. - Душа ты моя… Коля улыбается слабо, позволяя себя уложить спиной на мягкий ковер, и тянет Якова к себе, намереваясь целовать до тех пор, пока не закончится воздух.