твоя cherie

Джейме Ланнистер говорил: «Мы не выбираем, кого любить». Ариэль с ним согласна ― хотя бы потому что она никогда никого не любила, как бы не старалась, перешагивая собственное эго-небоскреб и стискивая зубы, умоляя в слезах полюби же меня, полюби. Ей было всего семнадцать лет, тот самый возраст, когда можно было менять мнение каждые две секунды под маской взросления, а не переменчивости северного ветра; она не верила ни в кого ― ни в бога, во славу которому сжигали её предков, ни в Мерлина и Моргану, ни в дьявола, но она верила в то, что (где-то и у кого-то, не у неё, но когда-нибудь, прошу) есть вечная любовь. Ариэль пробует. С некой долью мазохизма каждый раз ломает себя и влюбляется в первого встречного, словно каждый раз загадывая, зажмуривая глаза «влюблюсь в первого, прошедшего через эту дверь», а затем и во второго, и в третьего, и в четвертого, почему бы и не в пятого? Неудачные комбинации и неподходящие варианты кодов, парни проникают в неё: в легкие сигаретой после секса и в голову потраченными нервами, но не задевают сердце, пытаются вызвать хоть что-то, целуют пылко и целеустремленно к застежке её белья, оставляя следы на коже, но не на ней, мимо, мимо. И ведь её тоже не оправдать — они хотят не только любить, но и быть любимыми, а у неё диагноз как у недолюбленной в детстве хиленькая любовная отдача. Причинно-следственное; а) её не научили любви, б) она становится неудержимым потребителем любви; покажи мне, что же ты можешь, ты же видишь, так подлечи меня, зацелуй, но они не видели. Может быть, дело было в том, что сердце находилось не по пути к ширинке джинс. Сколько не той любви может вынести золотая девочка с хроническим отсутствием сердца? Безответный вопросы и личная русская рулетка страданий заламывают Ариэль тонкие руки. Она пробует ткань дрожащими пальцами. Роскошный шелк; на ощупь — призрачная прохлада воды меж её пальцев-спиц, совсем невесомая, сковывающая движения не кружевными воротниками-подолами, а предлогом, непреодолимо гладкая. Ткань черная, темнее беззвёздной ночи, словно кто-то неуклюже пролил чернила не дважды и не трижды, её кожа в контрасте и опустошенности под ней белеет зимней землей. Платье на свадьбе тоже обещало быть черным ― многовековая традиция де Керфов. Не то чтобы она рисовала в мечтах очертания безе подобного кремового платье на своем тонком стане, но это уязвляет, раздосадует, заставляет желать пуститься в слезы и положить голову на острые юные колени в бессилии. Вместо фаты черная вдовья вуаль ― она предсказывает себе горечь ушедшей, минующей юности, заранее заказывает гроб и тщательно вырисовывает вычурные буквы на приглашениях на собственные похороны (кто же лучше неё это сделает?). Слышится стук. Ариэль целенаправленно его игнорирует, берет жемчужные серьги в золотой оправе, принадлежавшие еще бабке, и примеряет к себя дрожащими руками, имитируя бурную активную деятельность. Она выпрямляет голос, отпаривает до отсутствий складок и кричит войдите, едва не перешагивая тончайшую границу яркого и явного несчастья. И Ариэль бы впервые признаться самой себе, что в ней несчастье плескается, как в переполненном бокале, что она несчастна до одури и полночных рыданий, до веры в фальшивого бога — «и я поверю в тебя, слышишь, только помоги мне, услышь», ведь Лермонтово «была бы болезнь указана», но дальше то что? смерть; пули не лечатся, это все знают. — Ты слишком бледная и жалкая, предай своему лицу менее страдальческое выражение, мы же не в Шекспире, — заявляет мать с порога, придирчиво рассматривая в отражении её призрачный силуэт взглядом творца; многие говорили, что дочь была вылитой копией матери, одни на двоих подводные льды в глазах, о которых тонут никем неуведомленные корабли, пухловатые, будто зацелованные кукольные губы и присущая аристократам сквозь пропитанная неискренностью улыбка, но ей хочется верить, а она топит. Она застегивает солнечное золото сережек, сама заунывно сереющая, с потухающими глазами и крестами над бывшими искрами; уже октябрь, осень нависает солоноватой тошнотой, металлической кровью на языке, но она не боец. — Попробуй только опозорить нашу семью во время помолвки перед де Керфами и, Мерлином клянусь, что придушу тебя, словно больного котенка, давно должна была. Твои прадеды веками строили фамилию, выбивали уважение к ней кровью не для того, чтобы ты, несносная неисправная девчонка, её разрушила пробудившимися гормонами. Ариэль иммунитетно не съеживается от полярного холода в голосе и мотает головой — она не знает почему, но ведь стерпливает, не соскребывает, прощает ей осколки в собственном горле. У неё еще оставались клочки воспоминаний, когда Жаклин — тогда не мать, все еще Мама — играла с ней в саду их дома и смеялась по-девичьи, совсем юно и звонко, смотрела не с надрывающей сталью во взгляде, а удивлением и бережными касаниями по детской мягкой коже «вот как, ребенок, мной созданный, что за чудо». И она запомнила, пронесла клочки через всю свою жизнь, собрала и запечатала в глубине души; потому, наверно, и прощает. Да и потом ― это ведь обеспокоенность. Немного непривычная и неверная, но забота. — А что, если я не хочу выходить замуж? Лицо Жаклин некрасиво искривляется. — Я исполняла и закрывала глаза на все твои “хочу”, позволяла тебе барахтаться в безрассудной подслеповатой юношеством глупости без малого семнадцать лет. Ты обязана ради своей семьи, своего рода, своего потомства. Разве это высокая цена? Хочется по бессильному язвенно — да, не стоит того. Она ― машина без тормозов на шоссе в центре мегаполиса; разогналась и не может остановить ни себя, ни слетающее с избитых дрожью губ «Почему именно он? Есть столько чистокровных, не менее состоятельных и влиятельных, более выгодных партий…», тут уже никак без пострадавших. — Так дело не в нем, да? Кто-то из британцев? Розье, Снейк, Малфой, Паркинсон, Ломбард? — мать ухмыляется, но продолжить не успевает, прерываемая вежливым стуком в дверь. Красное дерево отворяется с щелчком, за ним показывается отец. ― Я не помешаю? ― смягчает свой твердый голос улыбкой, опираясь об дверной косяк рукой. Его смокинг сверкает совершенством, как и часы на запястьях, блестящие успехом и состоятельностью. Галстук под цвет платью матери, бордовый ― нужно поддерживать идеальную картину семьи (и это лицемерие бесило Ариэль больше всего). ― И помни ― ты должна сиять самой яркой гринготтской монетой. ― Жаклин впивается в отца взглядом и поднятой бровью в немом вопрос, но беспощадно не прерывает молчание, выходит. Мать стойкая, но его она не выдерживает, в очередной раз уходит под еле заметный вздох беспомощности стареющего отца. ― Как ты думаешь, она меня когда-нибудь простит? ― Доминик присаживается на кровать дочери и невольно озирается — он не был в её спальне уже давно. По обыкновению спальня была опустошенной; сначала Шармбатон, затем Хогвартс, летом же её дух сложно было поймать в родительском поместье, она все время сбегала с дома и в этом была схожа с матерью. Впервые у него есть и время, и желание заметить (…её), что она так и не сняла тех черных заколдованных бабочек из шелка со стен, налепленных еще до того, как он ушел в работу на долгие десять лет; они все также летают и пересекаются на стенах, иногда колыхая черными матовыми усиками-глазками-чтобы-там-у-них-не-было. ― Тебе честно или соврать? ― она подправляет последнюю шпильку, сдерживающую темные крупные локоны за ушами, и осторожно садится рядом. Они никогда не были близки с отцом. ― Честно. Она медлит, царапает язык о зубы в небольшом раздумье, но все же отвечает: ― Простит. Отец неспешно кивает с вдумчивым взглядом, почему-то уверенный в её правоте; скорее всего из-за прегадкой схожести матери с дочерью. ― Я знаю, ― что? что почти десять лет не замечал, что превратился в очередной незнакомый силуэт за окном её воображаемого отеля, мелькающий и пропадающий в таком же воображаемом снежном городе, что не был рядом и уже не будишь, потому что она стала женщиной неподпускающего типа, пусть ты и отец, что оставил одной и никогда не смотрел ни на неё, ни на её рисунки, схожие с той создаваемой картиной идеальной семьи, разница лишь в том, что она с любовью, а вы? ― что просить о таком безжалостно и бессердечно, но у меня нет выбора. Пойми меня, пожалуйста. Она вздыхает и понимает-принимает, как утопающий перестает барахтаться, сдается; несмотря на внешность матери, характером она в отца ― не Лефевр, Готье.