твоя cherie

Демьян сдался первый ― ушёл первого октября. Она потягивалась на кровати воскресного отеля сонной кошкой, промурлыкала себе что-то под нос, что-то французское, он не узнал; 'je suis venu te dire que je m'en vais' ―…я пришел сказать тебе, что ухожу, и твои слезы ничего не смогут изменить, как у верлена ветер в «осенней песне», я пришел сказать тебе, что ухожу…* Они вместе, не ругаясь, открыли окно, впустили последождевую сырость в дорогостоящий номер отеля и гниющие сердца; он наблюдает за ней, но как-то сонно, уставши, лишь выцарапывает её силуэт не на коробке черепа, на белесом полотне больной памяти. « ― Заебался я с твоими переменами настроения, моя маленькая дорогая, постарел на пару десятков лет.» Она хохочет с нотками истерики. Устал? Ебля со мной тебя вымотала? Прохлада ласкает обнаженную грудь, царапает оголенные, торчащие соски; она нехотя прикрывается, зарываясь в объемное стерильно белое покрывало верхом, на виду остается лишь линия позвонка прямо узкой спины. Их любовь прожила не три Марк Марроньевских года, три недели. Даже смешно. Культура потребительства ― они потребляли друг друга с завидным энтузиазмом, трепали нервные клетки, настроение и стены до трещин яростными криками, заглушая их лишь стонами; ругались и трахались с той же дикой злостью. Терпения у неё не было никогда в достатке, но она была младше на пару лет и отчаяннее на пару десятков, поэтому на его хоть и скорбное что же, не сложилось цеплялась за несостоявшихся них. Видимо поэтому он и уходит первый; её надежды не хватило на двоих. Выстрелом вдалеке проносится гром где-то над крышами куполов вычурных крыш престижных Хогсмидских домов, грозовые облака покрывалом накрывают дома, захватывают стены в свои владения; становится как-то мерзостно липко в груди, что он уходит в такое утро. В сентябре он прибыл временной заменой преподавателя защиты. Демьян Вилларе. Даже в его имени было что-то захватывающе запретное. Внимание студенток он завоевал синевой тучевых облаков, налитой в глазах, белоснежными строгими рубашками с закатанными рукавами и манерой совсем не профессионально сидеть на столе, но, главное, недопустимой молодостью ― ему было всего двадцать с чем-то, как тут с ума не сойти. А еще он был чертовски красив. Даже рейвенкловки хватали ртом каждое его слово и взахлеб изнывались, оставляя забытым «knowledge before dicks» записывались на дополнительные часы не нумерологии. Где-то на свете погибала одна феминистка, когда Демьян завораживал своей улыбкой бывшую претендентку на стипендию в университете при Мунго, одновременно порча ей биографию и раздвигая ноги. — Я его добьюсь, — заявила Ариэль Мелиссе, закидывая ногу на ногу. Максвелл полукругом подняла левую бровь в немом «ты серьезно?», и продолжила вздохом усталого родителя — «мерлин правый, за что мне такое наказание?». ― Ты уходишь. Он усмехается; красиво, но как-то статично и мертво, словно холодом мрамора античных греческих скульптур… Он музей, она теряется в нем, не становится лучшей скульптурой, не понимает его и мечется, а он ведь и не черный квадрат Малевича… …ты вспоминаешь прежние времена и плачешь, ты негодуешь, ты бледнеешь сейчас из-за того, что пришло время проститься навсегда…* Она его добивается. Это не было сложно: она завораживает огнем своих улыбок, таинственных взглядов из-под полуопущенных ресниц и приоткрытых губ, он не стал исключением. От победы в груди ничего не трепетало, не колыхало, даже скорее огорчало и разливалось тоской; но сладость запретных отношений отдавалась на языке до мерзости сладкой любимой вишней, так что она не в силах отказаться от их игры — она азартна до невозможного, а он игрок. — Он мне не нравится, — прямо сказала Кара Хэтфилд с гриффиндора, слишком резко встряхнув пепел с сигареты. Они вместе пропадали в курилке во время лекций, особенно Истории, которая бесила Ариэль отсутствием хоть какой-то пользы, вели задымленные задушевный разговоры от скуки или молчали, но совместное молчание было удивительно комфортным, лечащим индивидуальную неустроенность. У Ариэль, несмотря на общительность и взаимную тягу к социуму, ибо людям нужны люди, а она людей искренне любила, близких раз, два и обчелся; Кара Хэтфилд неожиданно пробралась в этот круг во время короткого, наполненного сумасбродством отдыха в летнем лагере и отказалась уходить, а Готье и не выгоняла, к слову. Так и делили сигареты по вторникам и четвергам. — Он довольно милый. — Довольно милый? — по не накрашенным губам Кары растянулась ухмылка, она мило прищурилась. Ариэль бы сказала ей об этом, но Кара все время бесилась, когда она умилялась над ней. — В нем есть что-то такое… не знаю даже. Цепляющее. У него чеканность мраморной статуи и что-то властное в глазах, но дело ведь и не в красивых оборотах в речи и в его манере… Мне кажется, что он смотрит сквозь слои одежды, кружева нижнего белья и кожу, что он знает меня до истомы; все эти мальчишки думали, что знают меня, потому не воспринимали всерьез, считали пустышкой, а он словно смотрит не на меня, а в.  — Так ты влюблена в него или нет? — Да, похоже на то, — она в отчаянии прижимается лбом к промерзшему стеклу курилки, рассматривает слякотный и потухающий сентябрь за окном, белесым туманом вливающийся в жилки под кожей. Нужно перестать потакать собственной глупости в слепой отчаянной уверенности в том, что он будет последним, только потому что она затаскалась и истерлась в порошок, но она откладывает конец, ведь авада точным взмахом заедет через хрупкие ребра, милые кости, осознанием простой истины — она не влюблена. От взгляда на Демьяна ничто не толкалось в грудь через глотку, кроша внутренности по пути, кислотно его очертаниями не въедалось в голову, сознание не плыло влюбленной мартовской кошкой; ничто не кричало, что он — тот. Но он улыбался так красиво и притягательно, раздвигая свои руки в «иди ко мне, моя маленькая дорогая», и в его холодном взгляде на иных находилось ощущение собственной особенности. Они спорили и много — об искусстве, литературе, недавно вышедшем бездарном кино и политике, и Ариэль хотела танцевать от дурманящего похлеще травки высшего сорта простого и наивного счастья: впервые кому-то не плевать с астрономической башни о том, что она думает.  — Ты знала о том, что твой дружок продает курево Ти? …я полон сожаления, говоря тебе, что ухожу. да, я любил тебя, да, но… Зеленая вспышка авады проносится перед глазами, пока громом милые маленькие кости у маленькой дорогой рушатся карточной колодой.  — Что? — ее голос неосознанно обрывается; она теряется в долгожданном счастье чужой потребности, делает вид, что неуслышанное снимает с неё ответственность осознания, но все равно впивается в Беатрис взглядом с мольбой — «пожалуйста, скажи, что он не (тот)». Беатрис пальцами терла концы своей юбки в клетку, кусала губы в розовом блеске и с искренним, почти материнским сожалением скрывала взгляд от Ариэль — конечно Готье не знала; она и сама не хочет играть в палача и рубить, но ведь это еще в колдомедицинской записано — резко и с корнем, чтобы потом не разнеслось болью в долгие годы и внутренней недостаточностью.  — Я заметила их на перемене. Вилларе передавал ему пакет возле курилки, Трой быстро запихал его к себе в рюкзак, я даже не успела увидеть содержимое, но у него опять красные глаза и тот самый запах, хотя он говорит об отработках у профессора Спра… Дорогая, прости, просто факты… Знаешь, ведь это могло быть и другое, хоть и не дополнительный реферат об оборотнях, конечно, мне так жаль… — слова сожаления из розовых губ Би по непонятной причине ранят, но когда тепло проносится от накрытых ею ладоней в заботе и сочувствии своими, мягкими и нежно пахнущими розой, Ариэль циклично безмолвно и бездумно кивает головой из стороны в сторону; это стадия отрицания, но не его подпольной наркоторговлей с её двоюродным братцем — своей непоколебимости к вдруг пришедшей никому не нужной — а ей тем более — влюбленности. — Все хорошо, я в него не влюблялась, — поднятые уголки очерченных губ и наигранный выученный смех, между тем сознание желчно смеялось меж строк её мыслей — ведь она знала, что все так и будет. От её криков в тот вечер качались стены. Неконтролируемой магией вызвало ветер, бьющий о непрочные окна, словно стремящийся снести небольшой, но баснословно дорогой отель с лица земли. Она била и кричала, злилась и истерила — это мой брат, сволочь же ты такой; он лишь небрежно отмахнул незначительные крики с грохотом блестящей пряжки ремня, соскользнувшего с её узких джинсов и снисходительной усмешкой. Их неопределенность продолжалась еще неделю — она злилась с ходящими под кожей желваками и хрипела показушно для него, он мазал её по поверхностям с некой февральской похуистичностью — ему правда было по хуй, почему она злилась с пустого и внезапно разливалась слезами посреди наполненного коридора, как ненормальная. А затем он узнал, совершенно случайно. …я пришел сказать тебе, что ухожу, и твои слезы ничего не смогут изменить, как у верлена ветер в «осенней песне», я пришел сказать тебе, что ухожу… Я не знал, что твою maman, у которой ты, вроде бы, провела прошлые выходные, зовут Адриан де Керф, моя маленькая дорогая Готье, — он беспощадно смеется, без своей «визитной улыбки»; имеет право, нельзя отрицать, в этот раз она проебалась по крупному. — Или лучше звать тебя миссис де Керф? Ты ведь не думала, что в силах скрыть от меня такое? Досадно и кусая щеки — думала. Просчиталась. Октябрьский дождь, мелкий, неприятный, промокший, постучал пробно по кованным крышам, отзываясь дрожью по всему телу. Она вся складывается под одеялом, пытается занять как можно меньше места, поджимает ноги к груди и обнимает острые колени; покрывает себя собственным холодом, как стеной-покровителем. Ей отчаяние в дыме глаза режет.  — Какая теперь разница? К черту де Керфа, куда же делись все красивые напускные слова о том, что я что-то большее, чем глянцевый тираж журнала? Ты говорил, «ты — из тех, ради кого пускают аваду себе в висок», а теперь пускаешь её в мой. Он выгрызает из себя Готье с дикой злостью, отрывает пластырем, резко, стыло; она понимает — он обманутый. В гортани у неё шипяще беснуется «я не хотела, прости».  — Не переводи стрелки. Ты собиралась рассказывать мне о помолвочном кольце на пальце?  — Разве это важно? Ты бы остановился, будь у меня кольцо на пальце? Давай без этой чуши с принципами и моралью, я же знаю, она тебе по колено — как и я, собственно.  — Это не так просто. Это Адриан де Керф. Если ты не знаешь своего жениха, то удачи, с Мерлином, но я не имею желания черной кошкой перебегать ему дорогу, чтобы оказаться одной беззвездной ночью под колесами. Ей бы злиться, ей бы любить и плакать, но она молчит. Надо бы сказать, остановить, развернуть к себе и наплести о любви, безбожной и всепоглощающей, лишь бы он остался хотя бы еще на пару рейсов, чтобы она успела долечиться, но у неё уже в сердце до яда плескается вина и без вранья. Простая истина — он ей не был нужен. Ей было больно, больно до ужаса, она ведь юная и отчаянная, просто хотела забыться и залататься чужим теплом, а на Демьяна ей было плевать. Ариэль охнула против воли от осознания. Щелкнул автоматический волшебный замок на двери. Отец говорил, что те, кто уходят в дождь, непременно возвращаются. Мерлин, лишь бы он не.