твоя cherie

Они говорят, что мысли материальны, видишь мечту — идешь и получаешь, нужно лишь желание как вечный моторный двигатель и воздвигаемый в божество в эру капиталистов труд, но у Ариэль было и рвение, и желание, а стрелка на волшебных часах-пылесборниках, повидавших восстание гоблинов и, что еще дальше, рождение МакГонагалл, предательницей не сходила с точки исхода. Безусловно, глупо было надеяться на то, что стрелка побежит вперед времени. Глупее было только взять дополнительные часы Истории в свой академический план, а здесь тебе и не Шармбатонские рассказы о возникновении магии и Салемских сжиганиях — словом, опять ушла мимо. Ариэль слишком тягостно вздохнула — к черту — и отвела напряженный скучающий взгляд с разочаровывающего время измерителя. За стеклом окон не щебетали птицы, лишь желтело и угасало сплетение осенних листьев, да можжевеловые кусты рябили выходящей из общей картины потухания зеленью. На полях, щедро одаренных дождевой водой в первых днях октября, когда ушел Демьян, поднялась белизна тумана. Смотреть на пейзажи стало зябко, прохладно. Хотелось укутаться в меховые покрывала в одном шелковом ночном белье да носках, заказать себе кофе со сливками прямо в номер, достать Пророк, а лучше — свежий французский être au courant, и не выходить из комнаты, полностью обложенной в мягкое и нежное, но приходилось считать минуты в сырых кабинетах Бинса. От скуки начала беспрестанно метать взгляд. На соседнем месте Беатри со сладко влюбленным видом не отрывалась от переписки с Хантером; Ариэль мысленно умилилась, как умиляются невинным звонко смеющимся детям и глупым питомцам, бьющимся о дверь на видео. Партой впереди не устающие Мелисса и Олив представляли почти единственных, не опустивших ни перья, ни руки в сдаче Истории Магии на экзамене в этом году, лишь крупицы гриффиндорцев на правом ряду могли похвастаться этим, не больше; Ариэль присоединилась бы к ним, но она человек-практика, теория шла мимо. На задней парте Фил Ломбард неустанно доставал Хэтфилд рябившими перед глазами записками-лягушками, не прекращавшими громко квакать и застревать в пламени волос Молли Уизли, уже готовой послать проклятье в ответ под закатившего глаза Паркинсона. Паркинсон, впрочем, больше был увлечен играй в карты с Каем Мартеном, Снейком и Троем, любимым братцем Ти — выигрыш, золотые крупные гобблинские монеты, мерцали в тусклом освещении, сулили кому-то из круга новое обретение вроде травы, вызывали громадный гогот, перебивавший и так почти шепот лекций престарелого профессора. А она взглядом ненадолго примостилась на соседнем со Снейком месте, словно нежеланно и неосознанно, лишь отметила броские черты, вроде темных кудрей и наклоненной головы, спрятавшей глаза, проскользнула по прямой и укусила нижнюю пухлую губу — в прошлый раз Олив протянула на ухо с тонкой улыбкой, что она слишком долго смотрит, «палишься, дорогая, по-крупному». Она не хочет влюбляться в него, несмотря на то, как заманчиво сверкают на редком английском солнце его художественно прорисованные линии скул и зелень в радужках, хочет утихомирить изломанные дрожью запястья и перейти со своим женихом на белофлажковые отношения — им же ещё семью создавать, делить. В пример себе ставила Максвелл. У Мелиссы с её женихом, Кристианом, отношения были почти официально-деловые, но ведь нет-да-нет она замечала их за неловкими касаниями по золотистым прядям, накрытыми ладонями и скрывающей румянец за мягким в одобрении изгибом губ Мелиссой. Что-то теплой исходило из этого, но Ариэль отворачивалась, не хотела воровать момент. Резко открылась дверь; мир из тягостной, давно утратившей смысл речи профессора и всеобщей увлеченности в безделье пошатнулся. Профессор Слизнорт, заместитель директора, специально режуще уши громко кашлянул в сухие ладони и прошелся по кабинету, глазами остановившись на Ариэль. Его старческое лицо смягчилось — Готье сделали небольшое лишь по этикету пожертвование в его фонд этим летом, как бы стремясь преуспеть за прошлые семь лет.  — Мисс Готье, вас вызывает директор. Хрупкие плечи сплетаются паутиной чужого внимания. Ариэль встает и укутывает их в шанелевскую шаль, игнорирует долгие и странные взгляды от однокурсников, уже чувствуя привычный силуэт суетливых догадок за спиной. В кабинете директора её встречают не чужие промозглые глаза, затопленные любовью до металлических краев, и широко раскрытые руки на манер Тони Старка. Ариэль охает от удивления и радости, разливающейся по венам согревающим портвейном. Брат. Александр ей брат не в полной мере. Он был неожиданным сыном отца от любовницы, с которой отец покончил после неуверенно счастливой улыбки Жаклин, только-только получившей известие о первой беременности у личного колдомедика. Снежный ком в гостиной, о котором они оба знали — именно рождение Александра разрушило попытки родителей создать прекрасную семью с обложки, но Ариэль отказывалась это озвучивать. Сложилось так, что именно он стал ей семьей и опорой, за которую она цеплялась с каждым разом все сильнее, вырастая из детских сил, поэтому она не желала думать о «а что если» — сначала её не хватало желания на самопогребения, со временем и сил. Он все такой же — свежий, как первый декабрьский снег; это она немного повзрослела с их прошлой встречи, вытянулась всего на пару сантиметров, да поумнела. Когда она рассказывает ему о первом серебре седых прядей, найденных утром, он смеется, но как-то грустно — в его тонких губах ей слышится "мне жаль, что тебе приходится взрослеть именно таким образом". Они говорят обо всем на свете. О глупой чепухе, о важной чепухе. Она скучала, правда скучала, и еле сдерживает себя от того, чтобы не прильнут ему под бок и не засопеть, пока он бы гладил её по голове, как во время маминых скандалов в детстве, когда у них были только они.  — Люди должны во что-то верить, родная, иначе... нет смысла. В ложных богов, жертвоприношения, общее благо, жизнь после смерти. Во что веришь ты? Александру двадцать, Ариэль восемнадцать совсем скоро, но умнее он ее на две жизни. Это от отца, наверно. Она глухо и потерянно смеётся.  — В Диониса. Во что она верит? В потребительство? В то, что все покупается и продаётся, найди лишь подходящую цену или брешь в торговце? Что от них ничего не останется, не через тысячелетия, а через пару десятков, что она уйдёт, такая же несчастная и никого не любившая, никого не коснувшаяся и ничего не принёсшая, лишь один мрак да трупы чужих надежд после себя? Демьян же был тебе примером, родная, так перестань уже; у них перед собой выстроены собственные намеченные взлеты и падения, счастливые семьи с жёнами в лучшем стиле штатов двадцатого и всегда приготовленным ужином, белокурые ребятишки, а ты? Либо растаптываешь, либо не оставляешь после себя ничего, что ещё хуже, маленькая эгоистка. Нет же, нет. В надежду, за которую цепляешься и цепляешься с каждым разом все отчаянней, с долей маниакального мазохизма, несмотря на брачный договор, неловко торчащий из сумочки, ведь должно же быть что-то за «концом тротуара». В мальчика с глазами весенней листвы, исправно приносящего темный кофе с двумя ложками сахара по утрам в похмелье, не за красивые глаза и набивную для всех цену высокомерием и породой (по честному ничем не отличающую ее от тех же проституток в самых грязных переулках Хогсмид), а за сердце, которой все же неожиданно нашлось под покровом французского кружева и насмешек, и, возможно, благодарную улыбку и совсем мягкий, нежный взгляд золотых на воскресном солнце глаз, смутную уверенность в том, что это посвящается ему и только ему, заставляющую что-то внутри просыпаться. Счастливый конец для себя. Человек без веры не может - она тоже.

23:59 @arieleesgauthie: "брат подарил мне щенка, белого и пушистого. думаю назвать либо Счастьем, либо Заботой. он такой сладкий, я не могу. зайдешь посмотреть?"

00:07 @tristanspcr: "Ариэль, ты смотрела на часы?" "скоро буду"