твоя cherie

Пропущен вызов от «Спенсер» (4). 00:00 @melissamaxwells: «С днем рождения, сладкая! Ари, поздравляю тебя с восемнадцатилетием. Спасибо за то, что все время рядом и делаешь жизнь ярче. Люблю тебя! P. S. Передай мою огромную любовь мистеру и миссис Готье, ждем твоего возвращения в замок.» 00:02 @mrs.wilkess: «С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ, ПРИНЦЕССА!!!!!» «мерлин мерлин мерлин как я тебя ОБОЖАЮ, солнце-е-е-е» 00:03 @tristanspcr: «я надеюсь, что ты не берешь трубку из-за того, что очень занята на вашем ужине с родителями, а не все ещё хранишь меня в черном списке. с днем рождения, русалочка. жутко благодарен и все еще не могу поверить, что ты есть у меня. безгранично люблю.» 00:03 @ms.carahetfield: «С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ МАЛЕНЬКАЯ СТЕРВА […] » 00:05 @sebas_huli: «Хей, кис, с днем рождения. Рыба, желаю тебе […]. И да, не забудь передать миссис Готье, что я все еще без невесты. Шучу. Но твоя мама реально шикарная женщина! Может поменяемся ими, как тебе идея?» 00:10 @joshuarosier: «Готьешка, с днем рождения. Несмотря на то, что ты перетаскала большую часть моей одежды, я очень рад, что […]» Развернуть еще шестнадцать сообщений.

 — Моя дорогая звезда вновь озарила мрак дней моих. Адриан де Керф усмехнулся, не дожидаясь ответа, и протянул ей руку; она вложила в неё свои пальцы, которые он поцеловал. Его поцелуй опалил кожу даже полуприкосновением сквозь тонкую ткань перчаток, до того у неё были холодные пальцы. Адриан пододвинул ей сидение под одобряющие взгляды их матерей, сидящих за противоположными местами — словно специально им оставили места рядом, вроде бы они уже решенный вопрос. Мистер и Миссис де Керф. Желание выдернуть пальцы из его руки и пустить аваду себе в висок клокотало в горле.  — Выглядишь прекрасно, дорогая, — он прохладно прошелся темными глазами по белоснежной нити жемчуга на груди, говоря как бы между словом, потому что это слова, что женихи обязаны вторить. Он даже не вглядывался, хотя Ариэль ему не верила не по этой причине — она знала, что ему нравились другие, которые были ему под стать: роковые, умудрённые опытом, роскошные и знающие себе цену женщины, а ей только-только в полночь стукнет восемнадцать; впрочем, это не мешало ему по-мудацки отправлять роскошные букеты её однокурсницам лишь для того, чтобы напомнить о своем существовании собственной невесте. Она действительно была красива, хоть и добивалась совершенно иного. Вместо драгоценных фамильных камней и двадцати четырех карат поблескивал жемчуг на груди и в ушах, волосы небрежно падали на скрытые черной мантией плечи; даже яркая красная помада, перетекающая в оранжевый оттенком, совершенно неуместная и специально нелепая, не вызывала у него тошноту, а жаль — ей бы это принесло огромное наслаждение.  — Мерлин, какая же вы сладкая парочка, — Аделаида де Керф с довольной улыбкой несильно покачала головой. От неё шел терпкий аромат духов, чересчур заполнявший собой все пространство, кремовые волосы, вплетенные в изящную корону вокруг головы и украшенные иссиня-черной сеткой, казалось, мешали ей свободно двигаться, — Вы не согласны, Жаклин? — она сложила голову на ладонь в черной шелковой перчатке, любуясь сыном, своей гордостью и единственной радостью, и его невесткой. Они, право, долго искали невесту своему наследнику, и не зря — Ариэль, учитывая то, какой красавицей она оказалась и как Готье нуждались в их помощи, они окрестили неожиданно найденном бриллиантом. Джек-потом. У Ариэль к горлу подкатывали кусочки еды с того, какими довольными выглядели мистер и миссис де Керф с их тошнотворными взглядами. Музыка остановилась; волшебные инструменты, парящие по велению дирижера, плавно осели на мраморный пол на небольшой перерыв. Хогсмидский ресторан, выбранный родителями на этот вечер для встречи с родителями жениха и заполненный светом хрустальных люстр, кричал помпезностью.  — Замечательная, — Жаклин Готье расплылась в прохладной светской улыбке, покачивая бокалом вина. Её черные локоны не скрывали огромные изумрудные серьги, что перекликались с по-змеиному прищуренному сверкающими глазами нежно-зеленого цвета; в детстве Ариэль часто мечтала о том, чтобы её глаза были не скучно-карие, как у отца, а матери, по виноградному зеленые, — Они выглядят просто прелестно. Даже боюсь представить, какие прекрасные выйдут дети у этого союза. Ариэль подавилась в испуге кусочком красной рыбы и схватилась за горло, дети? Какие, черт возьми, дети? Конечно, она понимала, что от неё будут требовать детей, но у неё в мыслях это было не в ближайшей перспективе, не так настойчиво отбирая молодость. Отец маяком поймал её отчаянные и жалкие взгляды.  — О детях еще рано говорить, я полагаю — она ведь еще совсем юная. Пожалейте старика, что до сих пор видит у себя в памяти собственную дочь крохотной девочкой не выше половины фунта, — Доминик хрипло и как-то снисходительно засмеялся, хотя в его губах лишь читался отталкивающий, предупреждающий ледовитый холод. Она побледнела, словно разговор и невинные фразы за столом о будущем, её будущем, выжали из неё все соки. Отложила тарелку — блюдца в её дрожащих руках расстроенно звякнули при соприкосновении — и выдавила из самую прелестную улыбку, на которую была способна.  — Голова закружилась. Я, с вашего позволения, немного подышу свежим воздухом на балконе. Мистер де Керф благосклонно кивнул головой, и Ариэль, шелестя складками платья, спешно поднялась под их цепким взором.  — Бедное, бедное дитя! Как дрожит, совсем ослабла, — зашептала с напускным состраданием миссис де Керф, подправляя сетку на локонах. Жаклин покивала головой с таким же притворством:  — Экзамены, дорогая, подготовка к их ЖАБА забирает все силы и ужасно утомляет. Ариэль подняла на неё затравленные глаза перед хлопком двери — утомляла её мать и разговоры о помолвке, которую хотелось ночным кошмаром запить водкой и забыть, и никому не было дела, что ей в себе было отвратительно душно. На выходе было пиздец, как холодно. Ноябрьский мороз ударил по коже, и она пожалела, что не накинула на плечи мантию, но возвращаться не было ни сил, ни желания. У неё не было сил и дрожать; так она и стояла, прислонившись спиной к холодной стене, едва не сползая по ней. Ноябрь окутывал Хогсмид плотным снежным покрывалом, и ей, выросшей под нежным солнечным климатом Франции, это казалось белоснежной сказкой. Мысли панически соскакивали с одной мелочи на другую, такую же бессмысленную; она воображала что-то о всемирном потопе и леднике, и чудилось, что все рядом затопит вода, проберется ей в глотку и заполонит голову, вспоминала слова песен дрейка и строчки поэзии уитмена о траве-связи, чтобы сконцетрироваться на хоть чем-либо, пока не стукнуло голову тяжелым ударом молнии — ей восемнадцать. Она совершеннолетняя уже не только по законам дотошного британского министерства магии, даже по французским документам. Она, дементор дери, взрослая, свободная; может и не по брачному контракту, навязанному родителями платочком с камнями на шею, как собаке при утоплении, словно она такая же бродячая сука, бедная дворняжка; может и не формально, но по закону — да. Уже не зависела от родителей. Они все еще оплачивают все расходы, ибо деньги на карточке появляются не магией и за все стоит платить, но ведь есть же трастовый фонд… и наследство от сестры отца, погибшей тети Эстер… могла бы сбежать, да хоть сейчас, пожить у брата какое-то время, тот точно принял бы, и… Перехватило дыхание от одной сладости запретной мысли о побеге, рассекшую пасмурную безысходность. Смог бы он убежать вместе с ней? Она засмеялась с придыхом, с кашлем, давившем на горло, когда позади неё открылась дверь. Ей не нужно было оборачиваться, чтобы узнать — это был Адриан, её личный кошмар. Есть странная теория — Ариэль не помнила имя того психолога, что её выдвинул, услышала лишь краем уха, но теория, она была — что чем больше мы ненавидим человека, чем желанней пуля в его голове в утопиях под веками, тем лучше мы вбиваем его черты к себе в сознание. До дрожи морозящий мрачный взгляд, резкость в словах-дротиках, которые всегда попадают острием ровно в сердце, на сотню в мишени, брезгливая усмешка и высокомерно поднятый подбородок — она помнила его всего, и как не запомнить образ, приходящий в кошмарах за пару минут до пробуждения в ознобе и мольбах к хер-пойми-какому-богу? (если и есть бог, что не пожелал бы её, ведьмовские, кости у себя в камине на танцующих языках пламени? а если и нет, славно, пусть их все трупы-идолы падут под её потоп. она и без них прожила) Каждый раз, стоило ей только на секунду взять себе передышку, он был тут как тут, настигающий и окутывающий, как темнота окутывает все живое ночью; но Адриан был её тенью, преследующий подобно хищнику. Чувствующий счастье за километр.  — Как себя чувствуешь, моя дорогая? Готье некрасиво поморщилась — нельзя разрешать тем, кто не любит и не дорожит, легально называть дорогой; это убивает все исходящее родное покалывание в груди от близких, называющих так в ласке и обилии нежности; mon trésor, mon trésor, им она и вправду сокровище, а ему не хватит яда заплатить за её любовь.  — Намного лучше чувствовала себя до твоего прихода, дорогой, — колко помедлила с окончанием, как бы и прокатила его по небу языком в раздумье, но вроде и выплеснула ядом. Он поднял бровь в извечной насмешке.  — Не помнишь, что было в прошлый раз, когда ты мне дерзила? Или тебе освежить память, птичка? — Ариэль кивнула головой; ветер растрепал её волосы еще сильнее. Она помнила. Даже слишком отчетливо. Будто бы у неё на коже вечными чернилами обвели следы от его пальцев тонким контуром, когда он с шипением насмехался над её детским лепетом, сложенным в угрозы; «наложишь на себя палочку? а храбрости то хватит?», и он разливался хохотом-громом в ясном небе, пока она выпучивала глаза рыбкой и глотала воздух утопающей, даже в удушье на пороге смерти не желая из гордости брать назад слова, ведь она не шутила, правда готовая и тогда, и сейчас, броситься с окна от одной мысли о свадьбе без выходов. Она не рассказала ни отцу, ни брату, но красными сигналками пожарников следы провожали её каждое утро, когда она садилась погребать их под тоннами маскирующего у туалетного столика. — Не дуйся, тебе не идет. Никто же не умер, верно? Так что давай, подари мне свою улыбку, — де Керф в представлении улыбнулся так очаровательно, что становилось понятно, почему за ним по всюду следовали женщины, имевшие на него огромный спрос, а у него на деле — беспощадные, стылые, резкие намерения взъеть. Приблизился к лицу преступно близко, она могла увидеть его небольшие трещины-морщины, порезами темнеющими на совершенно бритом подбородке, услышать аромат дорогой туалетной воды, дарившую разбитость во всём теле, прошелся пальцем грубо по её щеке и шепнул в лоб, — или ты улыбаешься только своему мальчишке Спенсеру? Он не попытался её вновь тронуть, и до Ариэль дошло слишком быстро. Она едва не задохнулась, глядя на него расширившимися глазами.  — Ты сейчас серьезно? — она прохрипела, даже не надеясь. Адриан негромко цокнул и закатил глаза, отдалившись; блеснул конец вытащенной из кармана пиджака палочки искрой, он неспешно прикурил с него. Адриан специально говорил и действовал сладостно и затянуто, чтобы его поняли превратно и буквально. Он был определенно тем типом, что мальчиком отрезал бродячим котам хвосты, а повзрослев сменил невинных котов на других перешедших дорогу, но уже на свою неудачу, не-бросающим-слов-на-ветер-типом.  — Ты же не думала, что я настолько безмозглый, чтобы не узнать о всех интрижках своей будущей супруги? У кого-то здесь явно не хватает извилин, спойлер — я не про себя. Что будем делать, красавица? Она вздрогнула, будто бы ей дали тяжёлую пощёчину; её глаза лихорадочно блестели воспаленно-красным. Он любовался её выжиганием с усмешкой, словно с козырным тузом в рукаве пиджака, пока ей рыдания скручивали горло; она стояла мелово-бледная, от пронизывающего ветра готовая упасть, до того хрупкая, и смотрела на него не мигая — она представляла, как языками пламени потрясающе быстро полыхнул бы его дорогой костюм, как проклятия слетали бы с её палочки, невесомым движением ладони, и взрывали безмятежную сказочную улицу новым криком, раз за раз, пока из его глотки не вышли бы остаточные хрипы. Она его ненавидела так сильно в этот момент, что без сожалений бы села в Азкабан; если бы мракоборцы не завязали её, она сама пришла бы в аврорат.  — Давай сделаем вот так. Ты бросаешь его до нашей свадьбы в рождество, как именно — по смс, в живую, письмом — мне плевать, но чтобы в конце декабря он остался лишь небольшим недоразумением, а иначе мне придется самому заняться им, понимаешь? — он затянулся в последний раз и потушил сигарету лакированным, зеркально отражающим белизну снега ботинком (Ариэль пытается не чувствовать себя сигаретой, ибо это уже до тошного жалко), — У тебя сегодня день рождения, а я в крайне щедром расположении духа. Есть какие-нибудь идеи для подарка?  — Я хочу вернуться в школу прямо сейчас.  — Какая же ты скучная, Мерлин. Окей, улетай, я предупрежу твоих maman и papa, что тебе резко стало дурно и ты решила заглушить головную боль сном. Повеселись, — он салютирует ей воображаемым бокалом, разносится хриплым приглушенным смехом и уходит, даже не оборачиваясь напоследок. Ариэль провожает его спину вплоть до мраморного входа в пустой злости, а затем дрожащими руками набирает смс: «Однажды тебе попадётся кто-то, кто выпотрошит тебя морально, мучительно и медленно, и поверх твоих побеждённых потрохов потопчется шпильками. Я буду сиять на твоих похоронах самой яркой звездой. Аминь» Крики, звуки, она может видеть цвет их не белого шума — они пестрые и броские, как конфетти, как их смех со всех сторон, смешавшийся в один большой снежный шар звуков. Она сощурилась; подземелье сверх светилось для двух ночи, своеобразный экстра маятник для тусовщиков, патимейкеров и прочих-прочих-прочих. Люди, мотыльки для света, блуждали по комнате и бодались друг в друга спинами, передавая друг другу какие-то инструменты, колпаки, волшебные языки-гудки Уизли, противнейшим голосом воспевая хэппи-берздей имениннику в ухо, орали сообщения и какие-то замечания через всю комнату. Ариэль, совершенно невидимая и незамеченная друзьями, прислонилась к входной двери боком, наблюдая за значительным приростом населения подземелий.  — Хантер, переставь столик с напитками вдоль той стены, — Мелисса, энергично шуршащая по гостиной слизерина в пастельном полупрозрачном платье, походила на лепесток цветка, — Тристан, можешь поменять цвет подсветки с красного на, не знаю, сам выбери, у меня скоро начнет в глазах колоть от обилия красного… — она подправила светлый локон, вылезший на глаза, на секунду будто бы растерявшись, а затем зацепила взглядом кузена в толпе, — Ломбард, живо отойди от выпивки и как раз подправь лепестки роз, ибо сейчас они выглядят, как ковровая дорожка Мет Галы после сотни костюмов с перьями, и это лишь мягко говоря; попробуй уложить их как-то красиво, и- УБРАЛ РУКИ ОТ ВИНА!  — Я могу и без рук, — он хмыкает и присасывается к горлышку губой, словно пытается засосать. Тобиас Паркинсон закатывает глаза в кричащем как-же-вы-меня-заебали; Роджер Фоули, в извечной расстегнутой бабочке и черной рубашке, дает ему подзатыльник, забирает бутылку, но не возвращает на место — протирает любовно горлышко от Ломбардовских следов и отхлебывает.  — Хантер, стол к другой стене, — Беатрис проносится с цок-цоком маленьких розовых каблучков, оставляет невесомый поцелуй на щеке выдохшегося парня и с помощью Моник переносит стол совместной левиосой.  — Шлушайте, вы вообще уверены, што она вернетшя шегодня? — спросил Снейк, прикуривая с колосящегося огонька на палочке под косые взгляды Маргери Нотт косяк, зажатый меж зубов и вероятно взятый у Джерома Фрессона, золотые гриллзы поблескивали в подсветке дискошаром. Нотт, белокурая и стройная, с его руками на своей талии, сморщилась. Ответил Розье, пытаясь перекричать шум:  — Да, она писала в директ, что скоро вернется.  — Фрессон, закинешь тентакулу?  — Обойдешься, Эридан!  — Хантер, ДРУГАЯ СТЕНА.  — А может эта? Здесь лучше стоит…  — Народ, кто-нибудь видел мой вейп?  — Майло, помоги, пожалуйста, Амелии с цветами, и не смотри на меня таким убийственным взглядом. Магнус первый замечает её.  — Она уже здесь, олухи, — громко, чтобы обязательно дошло до копошащихся по всей гостиной. Ровно минуту было тихо. Словно отключили все запьянчужные звуки и кряхтение, выключили телевидение, резкое вымирание. Любовное трение тел обрушивается на неё громкими криками, она чувствует себе плюшевым мишкой, и с этого пробивает на громкий смех и, должно, наверно, на счастье. Имя проносится со всех сторон, Ариэль криками-конфетти, ласково и кротко Ари, Ариэ-э-эль тянучкой — огромная комната зеркал, но ей до эгоистичного душно в любви хоть и любимых друзей. Она дарила каждому улыбку искренне, на совесть, хоть с промерзших потресканных губ и не успевала сорвать каждому благодарность в лепечущем спасибо-спасибо-спасибо при давке, со смехом обвивала шеи и повисала на плечах. Слишком жива для того, кто смотрел остекленевшими глазами, давясь чужой кровью в мечтах. Она выскочила из толпы менять наряд под воздушные поцелуи. Платье, совсем легкое, почти невесомое, словно состояло из одних сверкающих нитей с кристаллами; они сияли тысячами звезд небосклона и мерцали при каждом её движении, вопиюще оставляя бесконечные загорелые ноги и впадины ключиц открытыми для взглядов. Ей нравилось. И, судя по восхищенным взглядом, провожающим её оголенную спину, другим также. Музыка точила стены, друзья точили друг друга и бухло. Она в тот вечер много курила и пила, особенно водку, ибо Фоули говорил, что она отлично лечит. Ей хотелось забыться, заглушить боль, что не переставала долбиться в груди, пока водка лишь стягивала все внутри и укутывала горьковатой пеленой, а лучше бы склеивала все так внутри, чтобы не зудело, чтобы встало правильно, так что она чувствовала себя не в меру наебанной. Впрочем, ей бы привыкнуть уже — не будешь очаровываться… не будешь очарован? разорван? в пьянстве мозги работали херово. А еще она убегала. От его призрачно весенних глаз у Ариэль комьями слоятся в горле волдыри и ожог расцветает на выдохе. Это ведь от него она пьет, словно ей предоставили выбор — Тристан или водка, водка или Тристан, и она выбрала водку по природной глупости, а та уже на самом конце. Зелень появляется из-под вуали кальяновых колец и очередного шота, он находит её, она себя, лучшую, нужную версию — нет; Смерть придёт, — у неё будут твои глаза. — Потанцуй со мной, — Спенсер не понимает, но чувствует, не подходит совсем близко, греет талию пальцами. — Не хочу, — Ариэль затягивается и выпускает дым изо рта, чуть закинув голову; Тристан чувствовал, что она знала, как хороша в этом движении, но делала это по-пьяному неосознанно. Он всё ещё смотрит на неё так, будто в ней остались блестящие вселенные, будто она не выжгла в их в себе обстоятельствами, этюдовый partynextdoor.  — Поговори со мной, Ариэль, — Тристан хватает её за пальцы и до вывиха сердца отбирает к себе, со своим непониманием в глазах забивает её златокарию безнадежность, глубже, глубоко, глубоко — в неё. — Что произошло?  — Уходи, — дым срывался с бордово-красных, вдобавок опухших губ, и Ариэль вскидывала голову вверх, разглядывая раскрашенный в лиловый подсветкой потолок.  — Окей. Поговорим, когда протрезвеешь, — и не в силах уйти. Полночная красота. Раньше она представала перед ним нерастраченной нежностью, сейчас — кокаиново-льдовой, и это пугало. У него есть миллион причин ненавидеть её — она дает ему миллион-первую; совсем пьяная-мертвая обвивает его шею, притягивает к себе, ближе, близко, близко, готовясь к выстрелу, словно если больно мне, пусть и другим.  — Стой. Хочешь узнать, где я была? — выстреливает в упор горячечным шепотом в ухо, — О, я была со своим золотым женихом и его семейкой. Ты же помнишь его, Спенсер? Адриан-который-де-Керф, — продолжает что-то говорить о фате и платье, расходится чередой сцеженных алкоголистых поцелуев по груди со следами на матово белой рубашке, въется цепью поцелуев по ключицам и шее, неосторожно кусая кожу. Тристан задыхается, от неё отшатываясь, вылетая из тесноты с выеденной ударами слов грудью. У него слишком хорошо остались в сознании её слова взахлеб, как она говорила ему месяцем назад про жениха в мольбах остаться, как сумасшедшая, откровенно расстегивала душу — «я его ненавижу, я скорее в окно выйду, чем выйду за него», «мы ведь и не зарились на вечность, большинство школьных романов не доходило до конца выпуска», и там было что-то из статистики и дробей для рациональности, и тогда он соглашался, а сейчас? а сейчас его током дрожью проводило и ребра горели. «давай попробуем. пожалуйста, дай нам шанс» Господи блять, если бы она спросила, он же все равно ответил бы — Ломай.  — Ты возненавидел меня, Спенсер? Посмотри мне в глаза и скажи, что не ненавидишь меня, — язвительно склабится; он хочет сказать, что она враздрязг, и горько, и тошно, но у него ей разрушенные кости в горле встают, — Видишь, не-на-ви-дишь. Она небрежно бросает окурок на пол, а затем смазывает губы ладонью; что-то ожесточенное проявилось в её чертах, заострило выступы, что-то отцовское. Она чувствовала, как чужой затравленный взгляд и ощущение дыма в легких кружили ей голову, и смеялась, хотелось и растоптать ему душу, и обнять, хотя сдохнуть ей хотелось больше всего на свете. Сломала.  — Я не ненавижу тебя. Никогда не смог бы. — Я такая ужасная сука, — она вдруг изменилась в лице, словно снова стала его, что плакала у него на руках, умирала от любви, засыхала от ревности, танцевала на столах и радовалась со сна поздно ночью, когда он целовал её в спящие губы, и утягивала к себе на кровать, но глаза все еще пустые и пьяные.  — Не говори так. Он что-то опять сделал?  — Брось меня, — она резко начала бить его в грудь со слезами на глазах, как заведенная, умоляя и крича до конвульсий стёртого водкой голоса: — брось меня, брось меня, брось! Тристан пытается схватить её в охапку и унять, прижимает её к груди, Тристан видит, как она гнётся и злится, и любит, и плачет; Тристан знает — она сошла с ума.  — Я сказала, брось меня, — она бьет его по всему, до чего может дотянуться пьяная и сжатая, руки, плечи, таз, ноги, больно кусает за руку и вырывается, пошатываясь отступая пару шагов… и падает с лестницы. Тристан не успевает за неё ухватиться. … тогда она впервые просит: «прости». Последнее, что она успевает отхватить перед тем, как отключиться — резкая боль в спине, подхватывающие руки, чьи-то крики о колдомедике и его глаза. У Спенсера глаза цвета её погибели.