твоя cherie

руки-петли, руки прямо как узлы, руки на замок руки в пепле, губы об твои губы, глаза в потолок

Ариэль распахнула глаза и тут же плотно смежила веки — её больничная койка лазарета лодкой барахталась в соленой воде букетов и шаров; лиловые всплески гортензии, возвышаемые над малиновыми разводами роз, пионов, в белых созвездиях орхидей и лилий, она чувствует себя опустошенной в этом буйстве цветов и цвета. В больничных стерильных стенах она и сама лишилась текстуры. Тело болело, каждую косточку сводило сотнями игл, отдаваясь в клетках, но она не скулила: на место боли пришло щадящее внутреннее опустошение. Словно все чувства высосали разом и душевная боль притупилась, стерлась, стала прозрачной, как и мысли, сменяясь неким безразличием — Ариэль не знала, что это за лекарство или наркотик, чем дементор не шутит, но желание остаться в этой безмятежной яме остро било в ребра. По расписанию посетители приходили и уходили поездами, никогда не оставляя место рядом пустым. Они её почти не узнавали, без фирменного винно-алого пятна губ взгляду не за что было зацепиться, а вроде и все равно любили, и ей бы понять, что в ней есть такого, чтобы приковаться и неотвратимо любить. Под неодобрительные взгляды Помфри со звонким гоготом вваливались в дверь непутевые те же биттлз, только Снейк, Ломбард, Паркинсон, Розье — ненапрягающие, ограниченные по своей юности, но что ей нравилось больше всего в них — с легкостью сигаретной пачки. С поразительной для «да я так, просто рядом была пара» частотой заходила Кара с херней вроде овсяного печенья и шаров be well soon, и хотя они обе знали, что пара была прорицанием в совершенно обратной замка и что Хэтфилд не посещала её ни разу за шестой курс, Ариэль все равно кивала так, словно верила. Была Мелисса, разносящая по и так тесному, пропитанному спиртом и тошнотворными лекарственными отравами, помещению аромат тонких цветочных духов и плохо скрытые сочувственные взгляды. Ариэль хотелось щелкнуть ей перед носом и рассмеяться — «хей, детка, я еще не отошла на тот свет, не думай от меня так легко избавиться» — но сил хватало лишь обнять, задевая тонкую ткань мантии, и прослушать новости из школьной хроники. Была Беатрис; розовая краска полностью сошла с корней растрепанных пляжных волн. Она заговорщицки теснила Ариэль и проносила ей шампанское под покрывалом, клеила подмигивающие звезды с рассыпанными блестками на изголовье за каждый день; один раз даже пронесла маленького Заботу — белый пушистый комок вылизал все лицо хозяйке с тоски и со скулежом и криками был выставлен бессердечной лекаршей. Трой, Жаклин, Мия, Прис, Амелия, Моник, Майло, Джером-что-вечно-под-кайфом, Изабелла Форд с гриффиндора, Энн, Олив, Хантер, Магнус… Череда имен и лиц знакомых со всего замка шла колесом Сансары. Не было лишь его рядом, хоть он и приходил. Каждый день. Когда она только попала в крыло, сопровождаемая паническими криками пьяных однокурсников и мерным, схожим с рельсами стуком каблуков профессор Макгонагалл, он держал Ариэль на руках, затем — за похолодевшие пальцы, прожигал кровать бессонными покрасневшими глазами с рядом стоящей табуретки, не соглашаясь уйти до контрольного удара мадам Помфри — угрозы оставить её такой, растекшейся с переломами и багровыми синяками по всей коже, вдруг обратившейся невыносимо тонкой и хрупкой. Всего лишь материей. Он не хотел её отпускать ни на секунду; либо не мог оторвать взгляда, как заколдованный, либо не мог поднять и посмотреть на неё в неком страхе потерять. Нужно было видеть его лицо, слышать голос в этот момент, когда он спорил с преподавателями, как рьяно он пытался отвоевать свое место рядом, доказать значимость, — вы поймите, профессор, если я отойду, я помру. Она не видела и не слышала, но винить её в этом было сложно, как и в нежелании видеть его из страха возвращения к неопределенности, эмоциональной самодробке. Дрожь губ, остекленевший взгляд — она не хочет ломать и не хочет ломаться, хочет своё сердце назад, все равно ведь бракованное. Тристан не отдает. Она не просит, по-детски притворяется спящей в каждый его визит в течении двух дней. На третий день он приходит ночью. Она щурится не привычно игриво, до позеленевших вен устало, не прикусывает губы — он здесь, наверно, непрошенный гость, третий лишний в их тесной компании с темнотой-тишиной, нарушитель покоя (её, душевного). В темноте он спотыкается о её призрачно-прозрачный силуэт, в досаде поджимая губы и проходится по исхудавшим острым коленям, плечам, плато ключиц из-под тонких бретелек больничной майки, пока выцветшая девочка молчит. А что сказать? Что опять профакапила, что нет никакого зеленого света и веры все время не хватает, и что ей и себя, и его недостаточно? что не умеет иначе и бла-бла-бла? Он и без слов-подтверждений знает, насколько она хуевая. Это даже забавно, как они цепляются за свои лавхейтовские американские горки — и эйфорично вверх, и спешно до перелома ребер и застрявшем в горле криком о помощи вниз — ровно до тех пор, пока не становится больно; к слову, становится больно в последнее время хоть расписание черти, до пунктуального часто. На периферии сознания вертится знание — они погубят друг друга когда-нибудь, безжалостно и резко, а затем кости друг другу достанут с кладбищенской земли и расцелуют, ибо любят же, сука. Но пока что они здесь, вдвоем — тишина сбежала, темнота отскочила. Бежать некуда.  — Привет, котенок, — и никаких «я тебе не котенок», «попробуй только еще раз меня так назвать». взгляд Тристана все еще непроизвольно оттирается на её коже, она и в темноте хорошо разглядывается — чистая, уже без сирени расцветающих синяков, представляющая собой непосредственное доказательство её дурости. Зачесалось в горле от осознания — он может видеть её даже без света так отчетливо, потому что не видеть невыносимо. Ариэль смотрит ему прямо в глаза и не двигается — мол, смотри, видишь, до чего дошла наша неразбериха? вот она наша любовь, Спенсер, вся переломанная и избитая, неправильная под корень и ветви. Она думает, что они должны были разойтись мирно и без ребропробиваний, пока была такая возможность — отрезать зараженное место, выкорчевать еще до опухоли и загноившихся ран, меж тем непоборимо-необходимо выгрызать из себя его глаза, жить и (не) забыть, а в итоге — скуляще побитой сукой вернуться. Она привстала на локтях с холодных подушек, не отрывая взгляда.  — Привет, Спенсер. Тристан вздрогнул, словно кто-то открыл то самое их придуманное окно и его неожиданно продуло до мурашек, что он съежился: что-то было в том, как она произнесла его фамилию. Она выплевывала её с хриплой ядовитостью змеей или кричала вслед вместе с брошенными вещами и лучами проклятий, когда было злой и ревнивой, бурчала, когда была раздосадованная с пустого, вызывала острое желание целовать до конца жизни, когда произносила на пике с избитых дрожью губ и умоляла не останавливаться; но сейчас с её губ сошло легко пустое Спенсер хриплым сорванным голосом, словно на говорила о погоде в какой-то хер известной части мира, будто вдруг потеряла в нём смысл, обратив в бессмысленное сочетание звуков, и он ненавидел себя за это. Раздался шорох. Он потянулся к ней, но она отстранилась, освободила ему половину койки. Послышался тяжелый грохот, кожаные ботинки упали о деревянные доски лазарета, и он плавно лег рядом, стараясь не слишком задевать её в оставшемся страхе потерять, но кровать была узкой настолько, что они пересекались лбами. Он потянулся к её лбу тыльной стороной ладони — она вся промерзла, но с гордости не проронила на этот счет и слова — прижался к ней рядом передать тепло, накрыв их сплетение тел грубым одеялом. Они лежали рядом, лицом друг к другу, ближе, чем были все эти дни, хотя чувствовали, что на самом деле были намного, намного дальше. Касаясь ее, Тристан болезненно чувствовал, что сквозь его пальцы сыпался пепел. В тишине, в которую они окутались подобно кокону по собственной инициативе, было тошно. В окне напротив, к которому Ариэль обратилась взглядом в попытке найти себе место в тесноте, было видно, как кружился и оседал белоснежными хлопьями снег; в тот момент казалось, что вот они с ним, лишь одни в небольшом замке волшебного рождественского шара. Красиво. Переверни их — посыпятся в обратную. Она поворачивается на звуки усмешки и с некой тоской ловит его ямочки на щеках. Ариэль смотрит на него, и ей хочется бежать.  — Что такое? — реагирует на беспричинную улыбку Готье.  — Помнишь, как пару недель назад ты загремела сюда с температурой и пролежала два дня? После того, как вышла со мной на прогулку в Хогсмид в одной ветровке, хотя уверяла, что не было холодно, но, Мерлин, тебе очевидно было холодно. Ты просто упрямо не хотела признаться и вернуться в замок.  — Да. И тогда я сказала тебе не целовать меня, чтобы ты не заразился…  — …Но я все равно поцеловал.  — Мы переспали прямо в лазарете, как только мадам Помфри отлучилась, а после выписки не могли оторваться друг от друга днями, ставя заглушки по всему замку, — она, вспоминая, прикусила нижнюю губу. Вдруг слабо прыснула и спрятала лицо в его плече, — Я помню, как пристала к тебе, пока ты патрулировал коридор на дежурстве, и нам пришлось ввалиться в первый попавшийся незапертый класс. Ты прижимал меня к стене и что-то шептал, пока те пятикурсники зависли с пакетами травки из теплицы в руках. Мерлин, я в жизни не видела тебя настолько разъяренным, как когда ты грозился выслать их в Запретный лес. Мы останемся в их памяти долбаными извращенцами, — она подняла лицо, глаза у неё лихорадочно засияли; он и не знал, что так сильно, до скулящей ломки, скучал по её улыбке.  — Следите за языком, юная леди.  — А ты заткни меня, — она забавно морщит личико, заливается хриплым смехом. Тристан выдыхает с облегчением, словно до этого задерживал дыхание. Он пробирается холодными пальцами под одеяло и слои одежды, проходится по коже под майкой с бедра до груди, невыносимо гладко вырисовывая контуры тела; она прикусывает губы и издает протяжный вздох, заводит с полуоборота.  — Вот так?  — Можно и так. Соглашаться с ним легко до безобразного. Наверно, в этом и есть вся суть любви, как у Есенина — … и в первый раз отрекаешься скандалить в своих-чужих краях. Да, соглашаться с ним было легко, становилось тихо и в их море все выглаживалось касаниями и дрожью в ногах, но чаще потрошили друг друга морально и топтали чувства, что уже как-то все равно становилось, кто что подразумевал, пока аргументы с бельем диким грохотом летели на пол. Люди рядом бродили неприкаянными и шептались, кто в полный голос, кто в шепоте по стенкам коридорных ниш называл поехавшими, хоть и знали утешительно плохо. Типичный пример токсичных отношений, хоть в учебник по психологии вешай диаграммой, подруги вертят у висков пальцами, горько под языком кислотно костеростом… то на дне, то с космодрома, и все сами. Пиздец как несправедливо — почему от алкоголя и наркотиков есть рехаб, а людей ты сам из себя непоборимо должен выгрызать с мазохизмовым упорством? Тристан переходит выше, ощущая пряную сладость её дыхания, опаляя разгоряченными касаниями губ шею, но вдруг останавливается в голове заведенным на повторе проигрывателя немым что же между нами с тобой такое?  — Когда ты лежала с переломанными костями и синяками в три часа утра, с побледневшей кожей и сомкнутыми глазами, вся безжизненная, я боялся, понимаешь? И хотя все говорили, что это вылечится за три-четыре дня, что волноваться не о чем, я не мог подняться с места рядом и покинуть твою койку, словно тогда покинешь меня ты, до такой степени страх потерять тебя укоренился в голове. Забавно, правда? Ты ведь даже не моя.  — Перестань, — она раздражается, — не надо снова это начинать, когда мы только помирились.  — Окей, мы можем это игнорировать до последнего, но я не могу сберечь тебя от тебя же. Его глаза пьяные, внутри беснуется нежелание повиноваться переменчивости Готье вперемешку с блядской зеленью. Ариэль в выматывающем молчании обходит их и цепляется прищуром темных ночных глаз за его острые высокие скулы, поднятый подбородок, тонкие губы. Ариэль думает, что запомнит его таким — на узкой койке больничного крыла с длинными пальцами, когда он проходит по ней также болезненно сладко, как по струнам, проводит цепь поцелуев по шее в почти паническом приступе, у него на губах — страхи минувших дней и сладкий аромат с её кожи, у неё на губах — его сердце. До безумия знает, что запомнит его таким красивым, таким сломанным и безусловно в неё влюбленного в зимней сказке их снежного шара. Будут ли знать их дети не от друг друга, что те две фигурки среди кокаиновой пыли перед замком — они? Она отстраняется от его поцелуев и прижимается к нему лбом в лоб. Тристан пытается перехватить узкое запястье, переплести их пальцы, разгладить отчужденность, но она убирает от него руки, как ошпаренная. Он обескуражен и потерян, холодность с её стороны его остро душит, дьявол, да она вся его остро душит.  — Ариэль, я не понимаю, что про…  — Нам нужно расстаться. Выстреливает в упор горячечным шепотом лоб, как дрянь, как ангел, как ведьма. Не чужой затравленный взгляд рыщет по её лицу в поисках намеку на шутку, хоть и кошмарно бездарную; Тристан напрягается, чувствует себя наебанным, пойманным на затягивающуюся на шее удавку. Расстаться. Никаких больше смс в час ночи с вопросами о всякой ей важной чепухе и поздних визитов в его комнату после разгульных вечеринок, никакого переливчатого пьяного смеха, когда в его руках она ничтожно маленькая, но необычайно драгоценная, просит помочь с надоедливой молнией. Никаких собственнических стонов, впивающихся в кожу полумесяцами красных ногтей, разговоров до утра переплетенными телами и забытых сиротливо висящих на каждой поверхности кружев лифчиков.  — Скажи, что мне послышалось, — Тристан почти умоляет. пожалуйста, не ломай нас — но тон её крепок, остр, она вколачивает в него слова, как гвозди молотком в ветхие доски, уверяя и себя заодно с каждым стуком.  — Наше что-то, что уже и отношениями не назвать, не имеет смысла. Мы идем по уроборосу, колесо сансары делает оборот, пока мы изматываем пленку, ты не устал от того, что уже вызубрил, что будет дальше? — она качает головой в такт своим словам, — Ты меня обнимешь, мы переспим, раз, два, и все будет хорошо ровно до три, когда мы опять поссоримся. Все начнется будто бы несерьезно, но я буду кричать тебе через дверь и долго-долго рыдать, пока ты будешь уходить в злости и ждать моего искрящего голубизной штиля, когда же я стану лучше. Но я не становлюсь. Посмотри на меня, посмотри — пока я такая, я не могу позволить себе тебя. Я эмоционально неуравновешенная бомба, и что я могу тебе дать, если сама не знаю, что происходит в моей голове?  — Но ты меня любишь, — его руки нескладно соскальзывают ей на плечи, иначе бы не смотрела так, словно я твоя погибель. Он смотрит невидящим взглядом, ни движения ему не поддаются, ни голос, заставляя перейти на шепот, — любишь же. Мы смогли бы это разрешить вместе, почему ты не можешь понять, что есть те, кто тебя любят? Я, Мелисса, Беатрис, Оливия, да все твои друзья, твой брат Александр… Мы же здесь, рядом, — ему наплевать на её упертость, выхватывает ладонь и подносит к своему сердцу, чтобы спасти, но получается лишь доломать, — говори с нами. Со мной. Она замерла и слушала его шепот, стук сердца, смотрела, как весенние глаза оттепелью молчаливо умоляют и засасывают. Блять. Так смешно засасывало в него каждый раз — казалось, что навсегда и не всплыть уже… а может, она потонула однажды и так и не всплыла.  — Я люблю тебя, Тристан, — подносит его пальцы к бесцветным губам и целует костяшки, — но уходи. Если любишь меня, конечно. И он ушел. Она не смотрела ему вслед и отвела взгляд. В очередной раз отнимал душу, будто не выпивал до дна уже сотни раз до. 9:40 @melissamaxwells: «Тристан только что рассказал мне, что вы расстались. Что случилось, Ариэль?»

09:56 @arieleesgauthie: «вау, как быстро мой бывший записался твоей подружкой во время моего больничного. о чем еще сплетничали?»

09:40 @melissamaxwells: «Трещины в костях или расставание с парнем не дают тебе право быть стервой по отношению к тем, кто о тебе заботится и кто тебя любит.»

11:23 @arieleesgauthie: «не сошлись в характерах.»

12:00 @melissamaxwells: «Три месяца сходились и вдруг разошлись?»

12:00 @arieleesgauthie: «скорее, я хотела, чтобы мы подошли под друг друга. самовнушение, все дела, но круг не станет ромбом и вся хрень»

12:02 @melissamaxwells: «Я не слепая. Ты уже долгое время ходишь мрачная, вечно что-то недоговариваешь, постоянно на нервах и без настроения. Поговори со мной об этом» «Если хочешь, конечно.» «Ты же не сидишь опять?»

12:06 @arieleesgauthie: «на Спенсеровском хуе или твоей шее?»

12:02 @melissamaxwells: «Договорим, когда выключишь режим сволочи.» Когда она думала помереть со скуки, Мерлин (или дьявол? определись уже с верой) подарил ей спасение Ноя. На лазарет в пятницу обрушился Снейк. Как-то слишком громоподобно даже для него, сигаретной по легкости драмы квин; кто-то из слизеринцев не поделил либо девушку (на немногим больше чем ночь), либо гордость, Ариэль не запомнила меж складок тонкой вуали сплетен, но с пурпурными разводов синяков по итогу вышел Себастьян. С ним хотя бы нет могильной тишины, в которой чувствуешь скребущее чувство за грудиной, от скуки переключаясь с болотного вида чесночно-луковых зельев на собственное нутро. И не соскучишься — с закрытого меланхоличного безумия режим сменяется на коллективное, уже вечеринка локального масштаба, обсессия настольными играми, инстаграм трансляции, тупые шутки и прочая бессмысленная отвлекающая хрень. Ариэль и Себастьян переключаются на перевернутый песочно часовой образ жизни: в голове хмеля с грузовую баржу, в животе пусто. Они же дружили когда-то давно, пока он еще не перетаскал по поверхностям череду её подруг, насыщаясь красотой каждой и пробуя дальше с мудачевским упорством; она тогда, кажется, еще не находила успокоение на дне бокалов, отказывалась даже от золотистых пузырьков шампанского с по-детски кукольным личиком, смешно даже. Все просто: Себастьян был лучшим другом её кузена Троя; сколько она себя помнила, эти двое шли друг за другом в щенячьей привязанности. Готье часто гостили у семьи кузины Жаклин, Снейки отправляли своего отпрыска, и они детьми шатались по страшным коридорам мрачного поместья — втроем не было прошибало страхом ни перед призраками, ни перед взрослением. С годами их жизни закружились, поменялись орбитальные, Ариэль сдружилась с тогда-еще-невестой Ти Беатрис. С Себастьяном они отдалились и не виделись до седьмого курса; впрочем, и теперь только встречались взглядами в совершенно иных коридорах идентичными по цвету глазами и перебрасывались безличными приветствиями. Под утро субботы он нахально и беспечно завалился ей на кровать, смяв стопроцентно белое больничное покрывало и бросив быстрый взгляд на последние пузырьки зелий у кровати — её должны были выписать уже вечером, его позднее — обнажил зубы в широкой улыбке:  — Готье, есть шикарное предложение. Я заебался от этих стен в духе морга, еще день здесь и я помру, — Снейк печально вздохнул и картинно-обречённо спутал пальцы в волосы, — давай свалим, ибо я лучше помру от спида на крае света, чем от этой гадкой лечебной хрени Помфри.  — Ты здесь провел в пять раз меньше дней, чем я, — Ариэль подняла бровь с насмешкой, — и зачем тебе я? Хочешь валить — вали, двери открыты.  — Помирать одному от спида в дальних краях как-то совсем отчаянием попахивает, в стиле дешевых дерьмовых романов за пару центов, да и я брезгую. А с тобой весело.  — Весело?  — Бывает, когда ты пьяна, например. Трезвая ебешь взгляд своей меланхоличной рожей… — в этом читалось немое «твоя депрессивная мина звучала приглашающе для моих невъебать каких организаторских идей». Звучит шлепок, он поднимает руки со смешком в примирительном жесте после её несильного удара в плечо перьевой небольшой подушкой, — эй, да шучу я, кис.  — А как же Макгонагалл?  — А что Макгонагалл? Покроем также, как и косяки: сотня галлеонов на ремонт в правом крыле, другая — на оборудование в астрономической башне… Если детям повезет его увидеть. Это звучало подозрительно заманчиво, обескураживало громом, но мысль сбежать от проблем внезапно грела душу сильнее перспективного флоридского солнца, что отказ не смог выкатиться из горла.  — И куда сбежим?  — У моих родаков есть дом в Майями, а у меня по чисто удачному совпадению или подарку Вселенной портключ, — он впихивает ей в руки со стула подобранное шмотье, — Так что, как в старые добрые? Она сглотнула сомнения с горечью последних дней. Что её держало здесь больше? — Почему бы и нет? — Готье пожала плечами. — О чем ты думала, когда сбежала из крыла и никого не предупредила? — голос Максвелл в трубке был спокойным, что было еще хуже; другие могли расходиться в истеричных воплях, кричать и метаться бранью, но когда Максвелл говорила холодно и с расстановкой, Ариэль чувствовала себя прижатым к стене нашкодившим котенком. Впрочем, нет — даже к своему бенгальскому котенку она была мягче.  — А я и не думала, — Ариэль хмыкает, рассматривая только что накрашенные черные матовые ногти. Сразу с порт-ключа они со Снейком ввалились в первый попавшийся бар. Там было и сыро до липкости, и грязно, и сам он был маггловский, даже от неоновой красной вывески исходило что-то мерзкое и затхлое, но их, как приехавших спускать деньги, это не смутило; Ариэль вылила в себя залпом пару бокалов мартини, пока Снейк на спор выпивал с кем-то ново знакомым шоты под звуки футбола, или регби, Ариэль не знала. На вкус было гадко до желчи, так что она поспешила на воздух, продышаться и отчитаться ужасной дочерью перед ромкомовской матерью Максвелл.  — Да я поняла уже, что из нас двоих редким даром мыслить владею только я, — и она не может понять, то ли волны в тысячи километров искажают голос Мелиссы до обиженного, то ли он и есть такой, с высокой, показательно высокомерной нотой. Неужели задела?  — Прости. Мне все еще сложно привыкнуть к тому, что я кому-то неравнодушна, что где-то есть кто-то, кто обо мне думает, заботится, — Ариэль разглядывает острые носки своих наскоро надетых туфель и черного бетона, блестящего красным от неоновой вывески. Желание сказать или спросить что-то определенное застряло в горле комом, но внутри все еще было пусто, хоть выскреби нутро пластиковой ложкой, — Иногда думаю, что сейчас, пожелай я сброситься хоть с обрыва рядом, хоть с оконной рамы, меня бы ничего не остановило, а потом вспоминаю твое лицо и… а, впрочем… В кокаиновой снежной пыли его зеленые глаза вырастают из дыма, губы — из темноты, и все это — в бесснежной Флориде. В такие моменты, преследуемая его образом, она жалеет, что любит его и дает себе возвращаться, не в силах послать нахуй и избежать повторения. Не смогла бы. Она, видите ли, любит его. вот она твоя любовь, Ариэль, пытается вспороть бесцеремонно тебе глотку и разливается с хрустом сломанных костей; она вся изломанная, избитая и больная, но ты же хотела любить, одного звездного неба на двоих, так в чем проблема? (Это была любовь с первого взгляда, с последнего взгляда, с извечного взгляда). Впрочем, она откашливается, не так уж и пусто.  — Он тоже волнуется.  — Ревнует?  — А ты хотела бы? — на другой стороне молчание говорит громче слов, Мелисса вздыхает; Ариэль может представить, как она мотает светловолосой головой в неодобрении их нестабильной токсичности, и светлые кудри раскидываются по плечам. — Он говорит, что это не его дело, но ты же знаешь его лучше меня… Она говорит что-то еще, но в нетрезвости Ариэль не может уловить суть, как вдеть потерянную ниточку в иголку, как идти с развязанными мартини шнурками и языком — нехер потеряться и разбиться, как, как, как… Голова трещала и мысли бились в голове роем пчел, а она не могла поймать ни одну.  — Просто помни, что я люблю тебя, — Мелисса пожелала хорошей ночи в последний раз и сбросила звонок. Ариэль посмотрела потерянным взглядом на телефон, повертела его в руках, и по привычке набрала знакомый номер. Словно заколдованная. Будто эти цифры, их комбинация, сами нашептывали её пальцам… стоит ли их винить, если она сама так дико изнывающе скучала?

я снова в дверях, руки врозь, прости, что валюсь с ног я снова пообещал всё, что смог, ведь это любовь

01:05 @arieleesgauthie: «привет, ты не спишь?»

01:12 @arieleesgauthie: «сегодня без тебя чувствовалось неправильно. так было всю неделю и, наверно, будет всю жизнь»

01:19 @arieleesgauthie: «пожалуйста, не спи, я очень пьяна и помру, если не скажу тебе, как сильно тебя люблю»

01:34 @arieleesgauthie: «когда я увидела тебя впервые. это было жутко несправедливо умолчать о том, что я в тебе потону так сильно. но, господи, какие у тебя охуительные глаза»

01:19 @arieleesgauthie: «последнее перед тем, как удалить все к херам. мысль о том, как ты меня целуешь, не покидает мою голову»

И она стерла все сообщения, оставляя пальцы ломиться. Под утро они вышли со Снейком к побережью. Она не могла ничего разобрать, лишь вязкую брусчатку под каблуками туфлей и звуки волн, бьющихся о берег по позднему тихо, почти мягко, так что облокачивалась на плечо Себастьяна.  — Господи, Ари, я так проебался, — Снейк покачал головой. Ариэль подняла вымотанный взгляд — ты думаешь, если бы я не проебалась, я бы оказалась с тобой в четыре утра в ебанном Майями? — и опустила обратно. — Маргери меня ненавидит.  — Может, тебе стоит обращаться с девушками, я не знаю… уважительно?  — Я не знаю, почему так происходит, — он цокает языком и закатывает глаза, слегка качаясь, и Ариэль падает с него на песок. Холодно. А ему там, в Британии, холодно? — Я пытаюсь быть лучше, и я стану лучше, но если трезво, то вероятность, что я останусь здесь, на дне с девушками однодневками, она же тоже есть и крайне высока.  — Снейк, не еби мозги. Это же просто, тебе нужно лишь найти ту самую, что вправит мозги на место, потрепается на костях, конечно, но чтобы с ней и в штиль и в шторм, и в… как его там? Свой эндгейм, свое фаталити. Свою любовь.  — Ну, а ты, ты нашла? — он смотрит на неё насмешливо и почти сочувственно, — у вас со Спенсером любовь, но что-то Спенсер пока — пока, а ты пьешь мартини на берегу через океан.  — Господи, какие же мы хуевые, — Ариэль беспечно смеется ему в плечо и кутается в ветровку с головой, напоминая вороненка; надо бы, наверно, потом вернуть Спенсеру ветровку с другими вещами, как он без своего черного шмотья? — Если я не с ним, я же помру.  — Не помрешь, — Себастьян смотрит на неё слишком серьезным для опьяненных глаз взглядом, — я на тебе женюсь.  — Договорились. Она проверяет мобильник посмотреть время. 02:44 @tristanspcr: «ты забыла удалить»

04:29 @arieleesgauthie: «мне стереть?»

04:34 @tristanspcr: «нет, не надо»

ещё одной тёмной ночью, каждый твой вдох и каждый твой выдох кричит об одном ещё одним холодным утром, руки без слов кричат об одном

Ариэль смотрит на Тристана, встречающего их у Хогсмида лишь в одной черной кожанке, несмотря на снежный завал. Ариэль знает — если она сейчас останется, они, скорее всего, опять поссорятся, и она будет реветь и скулить, злиться, истерить и кричать, как последняя дура, делать его слабым, переворачивать его, но точно возвращаться и ненавидеть.  — Я люблю тебя. Тристан смотрит на неё с ожиданием неизбежного, и как палач, и как осужденный одновременно — он тоже ничего не может поделать с их колесом Сансары, лишь любить. Она не может отвести с него взгляда, когда он такой красивый в их снежной пыле, уставший и все еще безнадежно влюбленный и делает шаг ему на встречу.