твоя cherie

Шары на рождественском дереве очаровывали еще с порога переливчатым, мягким и бархатным мерцанием. Невысокий профессор Флитвик, напевая что-то старое и рождественское вроде фрэнка синатры с высоты своей табуретки, дирижером по воздуху выписывал палочкой замысловатые движения, пуская хрупкие елочные игрушки плавным вальсом до веток. Елочные игрушки, раритетные, стеклянные, спиралевидные, смирно парили и находили место на тонких острых иголках с подачи профессора. Младшекурсники толпились в восхищении с коробками. Наверно, их завлекало в незамысловатой традиции что-то такое, добродушное и родное, как бабушкой связанный уродливый свитер не из пряжи, а любви, или разносящее по дому умопомрачительный аромат неостывшее печенье с корицей из духовки; что-то старое настолько, что простояло века до них. Ариэль тоже замерла. От доставленного письма от отца (неужели решил проверить, жива ли она?) похолодело, под грудной клеткой вывелся лёд; зачарованные снежинки осели на её темные пряди белой пыльцой, россыпью звезд на полотне ночного неба, но от них не было холодно, а от вестей из дома — да. Она и не заметила, что рождество следовало рядом, как-то не до него было, чтобы в щемящем ожидании считать дни. Бриллиант на пальце, Де-не-говорите-его-имя-мьян, попытки сбежать, от себя — к нему — от него — к чему? , затуманенные и ясные глаза — её и его, как в рекламе у ивс сен лорен, во время беготни без погони она теряла себя, рассудок и счет времени. Наверно, для этого и существовал тридцать и один день декабря, чтобы замедлить ход жизни и переполнить легкие острым запахом омелы. Осень, подрывшаяся усталостью под многослойную одежду, слои тонкого кружевного белья, посаженный в криках голос, осадила её на неожиданно открытое дно, согнула вдвое; зима, лютая, белая, накрыла хрупкие плечи теплой шалью с нежностью, словно погладила по голове в материнском жесте, «все будет хорошо, дорогая», и Ариэль ей поверила от безысходности. Они с Тристаном теперь с непривычной хрупкостью касались друг друга, не задевая прошедшее и предстоящее, лишь любили, помнили какими были «без» — безостаточными, безрассудными, безумными — и к чему это привело. Теперь у них было без только к отстаиванию позиции и слишком мало времени. Она все еще обижалась, злилась, кричала дрожащими от невыносимой обиды губами, переворачивала все внутри него и выводила из своей привычной холодности, он все еще не шел на уступки и резко затыкал поцелуями, пытаясь успокоить, иногда бывая чересчур показательно бесчувственным, будто бы испытывая, и все также они трахали друг друга глазами и сходились к мятым простыням. Разницей было то, что больше не было молчания, жестокого и беспощадного; им не нужны были больше дни в расставании и изнывающей тоске, раны друг другу наносились и нежно залечивались мягкими касаниями губ и шепотом произнесенными исцеляющими заклятьями. Словно подорожником прикладывались друг к другу. В этом была простая истина — Тристан и Ариэль делали друг другу выворачивающе больно, и они знали, что с другими нашли бы тихую, безветренную гавань, но не делали шаг по направлению двери, оставались, потому что никто бы больше их так сильно не любил. Иногда по коже проходил холодок от осознания того, насколько сильно он ей въелся ей под кожу. Она покачала головой, теряясь в бегущих подобно новостной строке мыслях. Растворилась в шуме. — Ариэль! — с рассеянности она не смогла урвать, кто из слизеринцев это произнес, это словно из большого клубка вынудить одну единственную, красную. Перед отъездом большинство собрались в зале попрощаться с теми, кого могут не встретить в поезде, и в последний раз перед каникулами ощутить то самое волшебство внутри, что дарил замок каждому, кто открывал для него сердце. Обычно все рассыпались по компаниям, факультетам, клубам, но сейчас все смешались в громких поцелуях в обе щеки и девичьем восторженном щебетании, обещаниями писать-и-не-забывать, расходясь праздничным, напоминающим рождественские колокольчики смехом в предвкушении каникул и многоголосыми песнями, взявшись за плечи друг друга; что-то щемящее было в этом общем расставании.  — Уже взяла мне подарок, Готье? — Ломбард, встречая с порога, поиграл густыми бровями и положил себе на тарелку немного праздничной аппетитной индейки. Холодно-русые волосы блестели гелем, но еще сильнее сверкали в приглушенном свете фамильные перстни на пальцах и запонки; одна из них, с миниатюрной изумрудной чешуйчатой змейкой, нападавшей и кусающей с красными искрами, приковала её внимание к себе. Ариэль чертыхнулась — она ему на Рождество заказала совершенно идентичную пару запонок с Парижа, и что теперь ему дарить? Готье нервно обкусывает кайму губ, решив отшутиться и уже во Франции побегать по бутикам во второй раз.  — А ты его заслужил?  — Обижаешь. Я весь год вел себя… — Фил задумывается, супит брови, наверное, припоминает свои разодранные в кровь кулаки в последней драке и выговоры от профессора Слизнорта, —… не так уж и плохо, если в целом. Мог хуже, но не стал же.  — Ты неисправим,  — закатила глаза, он не менее деланно отвесил шутливый поклон. Королева драмы, чтоб его. Единственные проснувшиеся к завтраку за столом, Мелисса, Тобиас, Нерисса и Кай, приветливо кивнули. Они обсуждали каникулы, снежные курорты и, наверно, что-то еще, но Ариэль все еще чувствовала себя расстроенной с письма и слишком рассеянной для того, чтобы зацепиться в общем потоке слов за мысль и продолжить её в обычной манере, словно вместо головы у неё было огромное дырявое, потому и бесполезное сито. Она присела на сидение рядом с Тристаном, в привычке легко найденным, он что-то читал; он всегда был таким, отдаленным от мишуры и суеты, вокруг все шумело, и взрывалось, и трескалось, а он оставался удивительно безмятежным в окружающей со всех сторон дымке шквала голосов, действий, мыслей. В эти моменты он казался ей безумно холодным и безжизненным, что тяжело было сделать глоток воздуха и не хотелось мешать; она все равно пододвинулась к его боку и попыталась заглянуть в книгу. Он сразу же заметил её, оттаял на глазах, словно снег по весне. Тристан прижал к груди одной рукой и мимолетно поцеловал в висок как-то обыденно, но не механически, а умиротворенно, словно она была частью его привычек, и она не знала, как на это реагировать. В незначительном жесте она чувствовала больше любви, чем в пустых обещания, от которых тошнило за восемнадцать лет, словно на месте его поцелуя расцветали ландыши, одаривая её, неугомонную, частью его спокойствия. И если дом там, где твоя душа находит покой, то впервые за долгое время странствий она его обрела в незнакомце из случайно открытой комнаты. Его глаза прошлись по последней строке и он захлопнул книгу.  — Доброе утро, котенок.  — Мерлина ради, не называй меня так, — Ариэль недовольно прошептала и по смешному сморщила носик; как бы она не кривила лицо, блеск в глазах мгновенно выдавал её актерскую игру с поличным. Тристан посмеялся тихо, словно поддерживал её нежелание разрывать их небольшой и чертовски хрупкий, готовый рассыпаться в любой момент мирок, состоящий из двух главных точек — её голове на его в груди в теплом свитере и его ямочках при улыбке, с которых она не могла отвести взгляда, — или я буду называть тебя Титу.  — Ты не посмеешь, — Тристан округлил глаза в немом страхе, но притворялся он еще хуже, хотя это французское сокращение своего имени ненавидел искренне.  — Еще как посмею, — промолчал. Так-то.  — Спенсер, Готье, где будете на каникулах? Заскочите к нам с Селестой? Мы устраиваем небольшой вечер за день до Рождества, так, чисто для своих, — аксиома: миры рушатся не с треском, как принято говорить, они падают и разбиваются с голосом Кая Мартена. Ариэль посмотрела на него с укором в нежелании уходить с нагретого места в чужих руках.  — Как обычно, с семьей отпразднуем Рождество, после — прием у Фоули, больше в планах ничего нет, — с легкостью ответил Тристан и перевел взгляд на свою возлюбленную. Она растерялась под взглядами компании, заметно затушилась, стерлась ласка. Правда была в том, что пока другие обсуждают планы с блеском в глазах, она, прикрывая глаза, слышала гулкую тишину в груди, и в ней не было даже эха. Это у Мартенов родители свалят, оставив их одних в семейном поместье устраивать вечеринки до праздников. Это Мелисса проведет все каникулы за примеркой платьев, выбирая тончайшие кружева и пастельные оттенки из почти одинаковых для будущего свадебного платья. Это Венстон с родителями поедет на горно-лыжный курорт в Швейцарию, отмечать семнадцатый в ожившей снежной сказке, а Би в Соединенных Штатах проживать Один Дома. Эрнингтоном с Персефонсоном будут прожигать деньги где-нибудь в Азии, обогащаясь культурой лишь в казино, пока Розье и Себас собираются собирать вечеринки каждый день, как в квесте. Ариэль же будет одна. Закрытая в поместье домовиком по указанию родителей, ей придется провести праздник в совершенном одиночестве и смотреть психопатом в окно. Хотя бы не воображаемое, иначе совсем уже как в шутке вышло бы, и все равно — темница. Поэтому она и старалась не вникать в их слова, испытывая детскую зависть, за которую себя же корила: вот они, дети нормальных родителей, возвращаются домой, где их ждут и по ним скучают. А после праздников её ждал де Керф у алтаря. Пиздец.  — Что такое? — Спенсер спросил обеспокоенно; для него тоска в ней горела неоновым и не заметить было невозможно.  — Ничего, просто мои родители уезжают по работе, оставив меня одной в семейном коттедже. Раньше я часто в таких случаях сбегала, так что в этот раз они поумнели, решили покреативить, приказали домовику запереть меня в доме и не выпускать до их приезда, — она повела плечами и улыбнулась, мол, бывает, ничего страшного, только грудь Ариэль сотрясалась в безмолвной предчувствии тоски — так небо наливается свинцом, предсказывая дождь, как она — свое одиночество. Все за столом переглянулись.  — Так же нельзя, — Нерисса покачала головой, напоминая этим свою мать, тетю Ариэль, — Хочешь, я поговорю с дядей Домиником? Может быть, уговорю его отпустить тебя к нам на праздники. Ты же знаешь, мама любит тебя…  — Или к Вольтури, например. Трой же остается в городе на праздники? К нему-то миссис Готье должна тебя пустить. — Кай был в словах увереннее Ариэль. Она кивнула, но не сильно вникала в их идеи, зная, что все эти предложения — пустоцветы, пусть отец и был лояльнее матери — урок «не очаровывайся, не будешь и разочаровываться» она уже давно усвоила.  — Спасибо, но не беспокойтесь обо мне, ребят. Я найду, чем себя занять, — и разошлась в улыбке, обманчиво учтиво-мягкой. Мелисса нахмурилась — она не понимала, почему родители Ариэль были к ней так строги, но Тобиас отвлек её, справедливо посчитав положение беспомощным. Тристан же безмолвно скользнул в поддержке по её пальцам своими, желая переплести пальцы, и заметил письмо в её руках. Несложно было сложить два и два.  — Можно?.. — поднял бровь в вопросе, облизнув губы. Она молча кивнула, решившись, и опустила глаза, будто бы провинилась или стыдилась этого куска бездушного пергамента, которым отец в неё будто бы круциатус пустил… и не нарочно же. Ярко-зеленые глаза теряют блеск, он читает и хмурится, глубокая складка молнией рассекает лоб. Ариэль отворачивается, не хочет смотреть на то, как о ней беспокоятся, неловко как-то быть вечным трагическим сгустком проблем, грузом на чужих плечах. Вместо этого она взглядом проскальзывает по друзьям за столом: тонкое запястье Мелиссы в руках Тобиаса, пока он что-то доказывает сонному Ломбарду; Кай и Нерисса о чем-то тихо ссорятся, наверно, о чем-то незначительном, о чем и не вспомнят завтра. Через пару секунд спустятся к слизеринскому столу и Беатрис, Амелия, Себастьян, Розье, Присцилла, Эбигейл… Она в один момент прочувствовала любовь отовсюду, словно любовь друзей была солнечным светом и она кошечкой нежилась в целующих кожу лучах. Все эти люди были её друзьями, и каждого она любила всем сердцем — и этих, и тех, что были за другими столами и носили галстуки других расцветок. Они волновались за неё, плакали с ней, смеялись. Были рядом. Это было так странно, захватывающе и прекрасно, что она никогда не смогла бы выразить это словами. Разве что одним, которые боялась произнести до, словно тогда его магия исчезнет — счастье. Пусть это и не был день Благодарения, а Рождество, пусть она будет до него одна, но она закрыла глаза, прошептала себе под нос спасибо Мерлину и Моргане за всех, кто находился рядом с ней сейчас, и попросила за них в честь праздника. Вечером ранее она упаковала последние подарки, которые подбирала с особой осторожностью, будто бы извинялась за то, чтобы была не в себе и не с ними последний месяц беготни. Она чувствовала, что больше всего провинилась перед Мелиссой и Себастьяном. Перед первой понятно за что — Мелисса была рядом, на телефонной связи, при всей Ариэлевской невъебической неудобности как человека, и иногда Ариэль кажется, что она недостаточно хороша для того, чтобы её так прощали; Ариэль достала ей толстовку того магического университета моды во Франции, о поступлении в который Мелисса с блеском в глазах щебетала каждый божий день осенью. Готье знала, что этот университет значил для Мелиссы, которая уже весной станет Арчибальд и без весомой причины вроде образования обязана будет посвятить себя очагу и сотне мелких арчибальдят, потому и ничего не говорила насчет этого, лишь понимающе улыбалась на очередные восхищенные комментарии об истории кампуса. Впрочем, Ариэль верила, что Мелисса легко сможет поступить в университет её мечты и получить все, что захочет от жизни, потому что такая была Мелисса — она зубрила написанные идеальным почерком конспекты ночами для «п» по всем предметам по утру, всегда была организованной и целеустремленной, наверно, Ариэль при её беспорядочности и притягивал этот душевный порядок. С Себастьяном было сложнее. Они не сказали друг другу и слова после той поездки, только здоровались и отводили взгляды после, но что-то чувствовалось в этом не то, словно притворялись чужими; у Ариэль из головы не выходили слишком для него серьезные обещания быть рядом, и она не знала, что с этим делать, поэтому делала то, что умела — бежала. А сейчас, под рождество, решила — хватит с неё, набегалась. Она подарила ему кожаный браслет с подписью «от твоей жены, Ариэль Готье», превращая это, чем бы это не было до, в старую шутку, которую они вспомнят в старости. А еще была Хэтфилд, её Ариэль встретила в коридоре, решив передать подарок до праздников. Она хотела подарить ей что-то, но Кара была не из тех, кому можно было подарить подарочную карту во Французский Дом в Лондоне или набор волшебных лосьонов из рекламы, снимающих отеки на лице за минуту, и Ариэль до последнего не знала, что ей подарить. — Что это? — Кара разглядывала перевязанный красной лентой сверток, длинный и нелегкий, пока не зацепилась взглядом за фирменный штамп магазина «Все для метел», и сложила два и два. Она подняла на Ариэль взгляд с молчаливым и охуивающим «ты что, шутишь?», открыла рот, но сразу же закрыла, не сумев подобрать нужные слова. — Старсуипер 22, Американская. Я в них не разбираюсь, но продавец сказал, что это последняя модель и самая быстрая. Как думаешь, ты не разучилась летать? — Ты… — Кара покачала головой и несобранные светлые пряди упали ей на лицо, её глаза засверкали, как у ребенка, увидевшего Санту, и Ариэль была рада быть её личным чудом, — Мерлин, я обожаю тебя! — С Рождеством, Хэтфилд, — Ариэль прижалась к её щеке в легком поцелуе и ушла, оставив Кару одну в коридоре с горящим следом от красной помады. Ариэль выдыхала пар и обнимала свои озябшие худые плечи у того же самого окна, что и в сентябре, когда Тристан нашел её в поезде. Уставшая и заебанная, она тогда (как же это было давно! с тех дней словно прошли года) перебирала варианты того, кем могла бы стать, какую маску хотела бы примерить в новом кругу; сейчас она понимает, что нужно было думать не о том, кем бы притвориться, это пустая трата времени и себя, а как разобраться в себе. Всю свою жизнь она убегала со смехом, взмахивая локонами и эффектно стуча каблуками, от родителей из холодного дома к пустым улицам и нелегальным вечеринкам с фейковыми айди, от ответственности за чужие (и свои) чувства и людской привязанности, цепляющейся за душу вечно прорастающими корнями. А затем осень подарила ей Тристана. Она помнила, как это все начиналось, как они все еще были друзьями и все еще держали дистанцию, полусонные ночные глаза с бенгальскими огоньками, когда она впервые ворвалась в его жизнь. Бумажные стаканчики с кофе по утрам из Комнаты, её помаду на его челюсти в неслучившемся поцелуе, их первый поцелуй, когда они устали прятаться друг от друга, как умоляла его не трогать Нарцисса и цеплялась якорем. Безнадежно влюбленное «я люблю тебя», когда впервые в жизни захотелось остаться. Она помнила всё, и если бы ей дали сейчас маховик времени, она немедленно бы им воспользовалась, чтобы перестать кусаться и выиграть им побольше времени. Впрочем, прошептало что-то внутри, подозрительно похожее на сердце, у них была вся жизнь. Ариэль знала в глубине души, что сбежит с помолвки, со свадьбы, да хоть с собственных похорон, чтобы добежать и попасть в его руки. Будущее теперь не звучало чем-то пугающим до мурашек или смертельным силуэтом грима с кофейных чашек на уроках Трелони, а вечность выводила под ребрами его инициалы, даже самой холодной зимой давала цветам в груди расцветать.  — Ты в порядке? — Тристан подошел незаметно, заставив её вздрогнуть и отвлечься от снежно-хвойной ленты дороги. Он обнял её сзади, зарываясь лицом в её напоминающие змей локоны и прижимая к себе; она мягко улыбнулась: ей нравилось, как тепло становилось рядом с переплетений их тел и касаний, хотелось оставаться в объятиях вечно.  — Всегда, — не удержавшись, она повернулась и урвала себе поцелуй, чмокнув его в губы и переливчато рассмеявшись; она не хотела заставлять его волноваться в праздники и портить им обоим настроение. Тристан прокашливается.  — Знаешь, я тут подумал и поговорил с родителями, я могу поехать к тебе домой на праздники. Если ты хочешь этого, конечно. Ариэль резко обернулась, посмотрела на него немигающим нахмуренным взглядом, словно не расслышала, и Тристан хотел повторить, но она резко прервала его с неуклонной твердостью в голосе и прожигающим взглядом (хотелось грубо прижать её к себе и вымученно выдохнуть в ухо что опять не так, Готье?).  — Тристан, ты не обязан из-за меня отменять Рождество с семьей, которую не видел целый семестр. Я переживу эти дни одна, не надо делать из меня неполноценную, хорошо? — она усмехается, задирает подбородок — сильная и независимая же, хули. — Я не принцесса в замке вечно сидеть и печально вздыхать в розовом платье, пока ты принцем на белом коне победишь дракона.  — Не преувеличивай. Я думал, что ты будешь рада, — Ариэль готова была поспорить, что слышала обиду в его словах. Она вздохнула и прижалась к нему обратно.  — Конечно, я была бы рада, если бы мы провели праздники вместе. Просто не ценой твоих праздников и встречи с родителями…  — Ты можешь хоть раз принять мое решение и не спорить? — в интонациях его бархатного голоса не звучало упрека, просто мягкая насмешка. Ариэль громко цокнула языком и деланно закатила глаза, хотя на самом деле в груди все зажигалось предвкушающими бенгальскими огоньками при мысли о Рождестве на двоих. Тристан притягивает её к себе и нежно проводит пальцами по щеке. Только он, она и один пустой дом.  — Хорошо, но только на этот раз.  — Я надеюсь, ель у вас дома есть? Наверно, о том, что в поместье Готье рождественского дерева еще не было, даже и говорить не стоило. Снег шел так бурно, будто в небе висел сам Мерлин и, помахивая палочкой, создавал настоящую бурю. Отряхиваясь от снега, со станции они порт-ключом переместились до небольшого маггловского французского городка возле поместья Готье; снега там было настолько мало, что на секунду показалось, будто они вернулись обратно в осень, а зима им лишь приснилась. Первым делом они зашли за елью, и Ариэль три часа ходила меж рядов одинаковых пушистых зеленых деревьев, пока Тристан не забросил ее себе на плечи в усталости и не выбрал сам. Под ее возмущенные маты на весь магазин, угрозы наслать летучемышиный сглаз (тут магглы рядом округляли глаза и крестились) и проклятья он вежливо отказывал продавцу: нет, мы не на машине, но нет, доставка нам не нужна. Тристан рассмеялся и коротко похлопал Ариэль по спине, пока она грозилась укусить его за это.  — Сэр, если я силах тащить её, то второе бревно легко протащу. Ариэль гневно толкнула его в грудь и довела до ближайшего закрытого от глаз переулка, напоминая разъяренную кошку, по-змеиному зашипела «ты кого бревном назвал, Спенсер?», нажимая языком на фамилию так, словно с ядом выплевывая. Он молча смотрел на неё с каким-то терпением в прозрачно-зеленых глазах, но не выдержал грозной тирады и заткнул губами, убирая палочку со своего горла. Ариэль брыкалась в его руках еще долго, но деланно, скорее для чести — внутри она ему поддалась сразу же, всегда поддается, она же с него мгновенно тает. Затем они направились в тату-салон. Тристан остался ждать снаружи, Ариэль захотела оставить свою идею в секрете, показав язык и забежав в салон, глупо, словно Тристан не увидел бы эту татуировку на ее ничем не прикрытым теле под собой этим же вечером. В салоне играла тяжелая рок музыка из семидесятых, бьющая по ушам и взрывающая барабанные перепонки, и сердце напрягло грудь, прыгая в ней, как на батутной сетке. Ариэль сморщила личико, но упрямо прошла дальше, к тату-мастеру. Она решилась, а если она решилась, то ее не остановила бы даже молния, посланная греческим Зевсом с небес и целующая макушку электрическим разрядом в двести двадцать вольт (хватило бы зарядить мобильник).  — Что будем делать? Ариэль начеркала на бумажке для эскизов три буквы, в неоновой пляске света чернила блестели. Она давно хотела сделать эту татуировку под левой грудью, обдуманную и ценную памяти, как бы в контраст к первой, сделанной пьяной и вдохновленной Спенсером, небольшому полупрозрачному сердцу на бедре. Когда Тристан обводил его пальцем, Ариэль (не) в шутку шептала, что теперь ее сердце в его руках. Ей понравился результат. Она дразнила Спенсера, интриговала, сначала говоря, что покажет лишь дома, но как только они прибыли в поместье, передумала и пообещала показать вечером. Поместье Готье, мрачное и готическое, было окружено вишневыми пышными деревьями со всех сторон, которые цвели магией даже зимой, поместье словно погрязло в зыбучих песках, листва закрывала дом до того, что посторонним это могло показаться садом; на крошечных розовых лепестках виднелись нетающие снежинки. Смотрелась эта внезапная весна неправильно, сумбурно и абсурдно, но маме нравилась этот единственный мазок яркой краски в вековом поместье, которую она же и внесла после их свадьбы с отцом, словно желая оставить в чужом доме частичку себя и прорасти с корнями. Кроме этих вишневых деревьев все черно-белое, нуаровское: стены ониксом, раритетная роскошная мебель углем, закрывающие серебристый зимний свет с улицы плотные дымчатые шторы с карнизами, паркет французско-серый, от этого обилия готического пафоса, резко граничащего с современными технологиями вроде плазменного телевизора, электронного камина и холодильника, становилось душно. Дом выглядел величественно и изысканно обставлено, разглядывать его с восхищенным блеском в глазах было просто, даже залогом хорошего вкуса, жить же — невозможно, даже если не оправдывать ее вечные побеги из дома. Единственная комната, в которой она оставила свой след подобно Жаклиновскому саду, была ее белоснежная спальня, где все стояло нетронутым годами; она иногда забегала переодеться, но почти не спала здесь, поэтому комнату чувствовалась слишком нетронутой и нежилой, чужой. Этим следом бабочки все еще порхали по стенам, Ариэль зашла в комнату в некоторой волнительной спешке, будто бы проверить, не исчезли ли они внезапно, хотя с чего бы им? Нет, шелковые черные бабочки порхали также легко, как и тогда, когда они зачаровали их с отцом десять лет назад в перерывах его командировок, как и плаксивой осенью, когда она возвращалась для подготовки к помолвке и обсуждали мать на кровати. Как же странно — это было осенью, а кажется, что целую жизнь назад. Ариэль приказала щуплому домовики Жанни, который служил роду Готье честной службой сколько Ариэль себя помнила, растопить камин и приготовить дрова, а затем остановила его — приказала не говорить родителям, что дома молодая хозяйка не одна, обещая взамен не покидать территорию поместья, заставляя ловить себя по всей стране и за ее пределами. Жанни молчаливо кивнул, смотря на хозяйку с благоговением в глазах на пол лица; для него она полубог, вот только ее родители выше на ступень, и Ариэль лишь треплет его по голове в немой ласке и полувздохе. Пушистую ель поставили в центр гостиной, отряхнули от снежной пыли. Она низенькая, всего метр или чуть больше в высоту, но от этого кажется еще прелестней. Тристан наряжал первым, вынимал дешевые серебристые и рубиновые шары из пластиковой упаковки, купленные в небольшом магазинчике в городе, снимал ценники и вешал за нитки на тонкие иголки без какой-либо схемы, просто так, что злило и заставляло Ариэль ходить за ним по пятам, перемещая шары.  — Мне нравится, — призналась Ариэль, оглядывая древо с некой влюбленностью и удовлетворенностью во взгляде; елка получилась кривая и нелепая, как с детского рисунка, но наряжать ее с Тристаном и запутываться в проводах гирлянды ей правда понравилось.  — Если тебе нравится, то я доволен. — Тристан покачал головой. Взгляд переметнулся на его лицо; в мягком свечении гирлянды он тепло мерцал, у Ариэль обливалось сердце растопленным шоколадом — зачем им наряжать ель, когда он стоит здесь такой прекрасный? — Может, поужинаем? Она мотает головой, пытаясь снять наваждение.  — В холодильнике только имбирные камне-подобные пряники с тележки со сладостями из Хогвартс-Экспресса, клубника и сливки. Закажем пиццу?  — Зачем? Воспользуемся тем, что есть, — Спенсер облизывает пересохшие губы, и у неё окончательно в голове что-то сдвигается. Когда Тристан сажает Ариэль на кухонную столешницу и раздвигает ей ноги, у нее проносится мысль о том, что её маму схватил бы сердечный приступ, будь она сейчас дома — но ее, слава Мерлину, дома не было. Лишь они вдвоем, откровенная близость и ни одной не пошлой мысли в голове. Она кусает губы в нетерпении, не сводя взгляд с Тристана, пока он вытаскивает взбитые сливки в баллоне; она хочет его, как в детстве хотела подарки — капризно, эгоистично и собственнически, себе одной, скрывая его от чужих глаз, и навсегда. Тристан встает между ее ног, словно не обращая внимание на то, как часто бьется её сердце, или специально мучая, и с издевательской медленностью накладывал слои белоснежного взбитого крема на кроваво-красную холодную клубнику в его длинных пальцах. Ариэль слишком уверенная, жгучая, умелая в этих играх; она требует свое и привыкла к тому, что ей подадут это прямо сейчас, стоит ей лишь подать знак, задерживая взгляд немного дольше нормы или облизывая губы, но с ним это не работало и ее это злило. Какая бы она не стояла, слишком стройная, убийственно-красивая, запредельно шикарная, с ним это не прокатывало; Ариэль нравится искушать, но Тристан сам дьявол. Тристан отпустил одну руку ей на колено, другой поднял её подбородок и заставил взглянуть себе в глаза. По непонятной причине вспомнилось, как она увидела их в первый раз, в темноте коридора в первую неделю учебы, и его зеленые глаза глаза горели все также ярко бенгальскими огнями. Она помнила отчетливо каждую черту его лица в своей памяти, когда проводила по ночам осторожные и легкие касания пальцев, изучая его брови, ресницы, губы, очерчивая его портрет.  — Попробуешь? — он улыбается, вроде бы и спрашивает, а на деле — приказывает. Ариэль лишь кивает, на слова её не хватает; может быть, она что-то и ответила, что-то вроде «если ты предлагаешь», но она уже не слышала себя. Ариэль послушно потянулась к клубнике и осторожно прикоснулась к ней такими же алыми губами, глядя Спенсеру прямо в глаза своими ланьими потемневшими от желания глазами, и от этого простого взгляда Тристан сорвался и притянул ее к себе. Она сама поцеловала его, устав быть ведомой. Ариэль приглушенно застонала в мокрый поцелуй, и Тристан с неё дурел и пьянел, всерьез опасаясь, что сойдет с ума. Готье была на вкус как горький шоколад. А затем они словно с цепи сорвались. Свихнулись в один щелчок. Полетело все — и крыша, и рассудок, и одежда ненужным грузом, и они дошли до ее комнаты наверху, попутно разрушая дом. Так странно — все опять сместилось до одного человека, что поддается навстречу, двигаясь в том же самом неуловимом ритме единения и отчаяния. В один момент удовольствие стало чересчур оглушительным и они оба сначала не заметили, как прозвучал шорох от открытой двери дома и топот чьей-то обуви снизу, а затем синхронно напряглись и переглянулись. Ариэль в мгновение в красках представила, как мать поднимается в её спальню и находит их в ее кровати с криками и истериками о пятне на роду и свадьбе под изумленный взгляд отца. Пиздец.  — Только не говори, что это твои роди… — начал шепотом Тристан, но его прервал крик снизу:  — Ари, я дома!  — Блять, — Ариэль прикусила плечо Тристана, стараясь то ли не засмеяться, то ли не заплакать в истерике. Она вывернулась из кольца рук Тристана, быстро нашарила палочку и набросила на него «силенцио», накинула на него одеяло под его немые возмущенные взгляды и спустилась вниз в одной футболке Тристана. Внизу стоял Александр Готье. В легком пальто и с тонким шарфом на шее в теплую, с холодными глазами и взлохмаченными ветром волосами, он казался таким же, как и всегда, но Ариэль насторожилась и не полезла обниматься — он смотрел на нее с каким-то подозрительным интересом, будто бы ожидая, когда она вытянет фокусником кролика из шапки. Она выдыхает, увидев его — странно, словно стало невозможно-холодно.  — Чего стоишь, как в гостях? — Ариэль подняла бровь и сдула прядь с лица, старательно пытаясь выстроить беспечный вид, молясь, что они не раскидали глупо одежду по всей лестнице, иначе пришлось бы сильно хлопнуть себя по лбу ладонью, — Разувайся, мы не в турецком сериале, не хватало еще тебе замарать наш персидский ковер в прихожей. Александр лишь фыркает на её замечание.  — Лучше вытаскивай своего парня из шкафа, или куда теперь прячут парней?  — У тебя паранойя развилась? Я сама по себе.  — А, ну хорошо, в таком случае убери, пожалуйста, свои мужские ботинки в шкаф. Словно вселенная решила над ней посмеяться. Тристан, ожидавший чего-то такого, спустился с лестницы, подняв руки в примирительном жесте и с извиняющимся невинным видом; джинсы он натянуть успел, но футболку забрала Готье, так что он так и остался с голым торсом. Ариэль хотелось засмеяться Беллатрисой Лестрейндж, но она лишь сняла с Тристана заклятье и присела на диван со вздохом как же меня заебала жизнь. Занавес.  — Спасибо, — он бросил осуждающий взгляд на Ариэль и подошел к Александру, протянув ему дружелюбно руку для рукопожатия, словно после этого цирка не поздно было. — Тристан Спенсер, молодой человек Ариэль. Александр взглянул на Ариэль — это он сейчас серьезно? Ариэль кивает ему и пожимает плечами в таком же непроизнесенном ну да, он у меня ебанутый, но я ведь тоже не шибко нормальная и он тянет Тристана на серьезный разговор, намекая Ариэль на кухню. Чайник, который она ставит, вскипает слишком быстро, розовый рождественский чай с имбирем и корицей разливается по белым кружкам. Ариэль сидит у двери кухни и тщательно подслушивает, проклиная то, что в такой нужный момент нет обычно бесполезных ушей из вредилок Уизли. Чайник затихает, их голоса удобно звенят в тишине. «кто она тебе? очередная девочка-на-всю-жизнь? поверь мне, я знаю, что бывает в семнадцать лет, и как это заканчивается.» «нет, моя любовь и будущая жена, только она еще не знает об этом. не хочу пугать её.» Ее тянет на смех, но зажимает себе рот ладонью. Суицидник. «я ее люблю.» «думаешь, я нет?» Когда Александр ушел, они остались сидеть на диване. Чай в чашках остывал, распространяя по дому аромат специй и теплый пар. Ариэль нарушила тишину.  — Я слышала, как ты сказал ему, что любишь меня, и что… собираешься жениться? — она вроде как пересказывала, но на самом деле спрашивала, не доверяя даже собственному слуху. Есть такие слова, которые нельзя произносить вслух, слишком ответственные, вроде «я люблю тебя» и «я никогда тебя не оставлю», но она чувствовала — ему можно. Тристан отложил чашку и спустился на ковер, положив подбородок ей на колени, и это надолго отпечаталось в ее памяти.  — Я не отказываюсь от своих слов. Другой вопрос — а ты не хотела бы? — произносит это с неким вызовом в голосе. Ариэль не ответила, лишь потянулась к его губам и накрыла их своими, шепча о том, какой он дурак и как сильно она его любит; это действительно было необходимо — чувствовать прикосновения по коже, испуская сдавленные стоны в чужие губы. Любить. Под левой грудью, у самого сердца, у неё были выведены T. J. S.