твоя cherie

Если бы ее спросили, когда все так откровенно похерилось, Ариэль бы отвела взгляд и ответила не думая — двадцать шестого декабря две тысячи шестнадцатого года. Хотя все начало рушиться намного раньше эффектом шелковых черных бабочек или колодой карточного домика, все хрупкое до невозможности и невесомое — в чужих глазах. Когда мать недолюбила в детстве и недоглядела, когда отец не поднимал глаза на рисунки на стенах с фальшивым «мама, папа, я — счастливая семья» и отправлял жестом поиграть к Жанни, когда померла бабушка Сеси. Когда брат прошлой зимой вытаскивал полумертвой с вечеринки французской магической элиты, где сливались снежные волосы Вики и кокаиновые дорожки, после которых Ариэль потеряла себя и связь с лучшим другом Леоном. Когда Александр впервые смотрел с разочарованием, пока она блевала головой в фарфоровый ободок и с дрожью вытирала с губ остатки обеда. Когда ей завязали руки и заткнули рот помолвкой на личном дьяволе. Со всего этого накатывала паническая атака, что сходила лишь с сигаретами, в ней легко было захлебнуться и так привлекательно ей отдаться, перестать бороться, потому что не получалось от слова них ре на. Ариэль устала, устала посмертно и на все следующие восемь жизней, в какой-то момент она отрекается от прошлого, ибо вспоминать — мерзко и удушающе, но когда ее спрашивают с почти-ласковой осторожностью о том, как ты довела себя до такого, солнце? ,она почему-то вспоминает этот вечер истертыми очертаниями и сожалениями. Может быть, если бы тогда что-то пошло не так, если бы она сделала что-то по другому, ей было бы легче. Иногда проблемам необязательно решаться в мгновение, что и невозможно — достаточно просто кому-то определенному непоколебимо оставаться рядом маятником. Напоминать, что есть еще ради чего просыпаться, делать вздох и впускать воздух внутрь рваными вдохами; разрешать себе жить. Никто никогда не спрашивал её. Ариэль не знала, когда пошла традиция давать приемы через день после рождества, но она проходила столько, сколько Ариэль себя помнила. Это были званые вечера в фамильных поместьях у аристократов, куда сходились все сливки общества: устоявшаяся элита, получившее всеобщее внимание и известность в наследство от родителей вместе с баснословными цифрами на счете, и новые, что были на слуху и привлекли внимание аристократов достаточно, чтобы их внесли в список закрытого круга. Мир Гэтсби сходил на вечер со страниц Фицджеральда, лучшие напитки в стране проливались, оставляя багровые несмывающиеся пятна на репутациях, тщеславно выносились лучшие достижения вроде ключей новой, еще не вышедшей в продажу феррари или удачной сделки на сотни галлеонов, самые успешные люди с Франции, Британии и Италии говорили на одном языке — языке денег. На этих вечерах за бокалами искристого решались чьи-то карьеры и жизни; они восхищали и манили властью, что текла по их венам жидким обжигающим золотом, звали Мидасом к себе и обращали обратить все легким касанием в золото; они лгали. Все мерещилось стоящим под сверканием хрусталя, переливающиеся в свете фамильные ценности на шеях и свисающие с ушей, облако удушающе-сладкого цветочного аромата и глубокие вырезы на неглубоких людях. Они пытаются здесь угодить каждому, приняв сторону всех и ничью, чтобы каждый чувствовал себя правым и оставил побольше золотых монет в фонд спасения драконов от вымирания имени миссис Фоули, словно кому-то здесь было не поебать на огнедышащих тварей.  — Ариэль, дорогая, как же ты расцвела и похорошела с того времени, когда я видела тебя в последний раз в нашем доме, — Драгана Фоули ухмыльнулась и, не отпуская бокал, несильно покружила её, как бы разглядывая; так разглядывают подаренные букеты, прекрасные и очаровывающие ровно на неделю, пока не окажутся увядшими и выброшенными. — Сколько тебе тогда было? Четырнадцать?  — Пятнадцать, — карминно-красные губы Ариэль растянулись в улыбке, освещая лицо; то ли с того, что она помнила, что произошло на том приеме, когда она познакомилось с Роджером Фоули, то ли бессознательно — Драгана Фоули ей всегда нравилась. С растушеванными стрелками и хищнической породой в жестах и взглядах, Драгана выделялась пумой среди стаи расфуфыренных пустословных павлинов и это не могло не восхищать.  — Как же быстро вы взрослеете, — дежурные реплики не вызывают приливы воспоминаний о счастливом детстве или несбыточного желания обернуть время вспять по простой причине: его не было. — Доминик, Жаклин, сердечно благодарю за то, что нашли время для посещения приема, — фразы из сборника для светского вечера обесцвечивают прежнее сияние миссис Фоули, и Ариэль кивает, оставляет родителей на «проблема резкого спада драконов касается не только…» — хочет вернуть миру это пусть и фальшивое мерцание первого впечатления опьянением. Она выпивает сразу два хрустальных бокала с сухим вином не отходя от подноса, без алкоголя здесь не выжил бы и Фламель, и направляется к гостиным; Розье и Ломбард уже заняли одну из них. Когда она заходит в гостиную, все на секунду замолкает перед тем, как разойтись в приветственном шуме. Пока что людей мало: лишь Розье с худенькой девчонкой Босконо на своих коленях, у неё тончайшие ноги в безупречно милом пайетковом мини и имя подходящее, короткое Мия, Паркинсон, Ломбард, Мелисса, Эрнингтон. Ариэль не знала, кто придет еще. Наверно, Магнус, раз уж Фоули был здесь, но Магнус не любил сидеть с ними, он был кем-то вроде одинокого волка.  — Как провела каникулы? — Паркинсон дал ей пять в приветствии, не поднимая взгляда с переписки в директе.  — Ничего интересного, всего лишь я и большой скучный дом. Просмотрела все части Одного Дома и фильмов Старого Голливуда, с-к-у-к-а, — Ариэль деланно скучающим голосом протянула скука с протяжным стоном, выделывая мучени. — Лучше расскажи, как прошла вечеринка у Мартенов? Сильно разнесли дом? Ариэль не знала, почему молчала о том, что Тристан был с ней все каникулы, что реплики Одри Хепберн с телевизора она вылавливала краем уха, пока чужие губы исследовали ее живот и доводили до эйфории; она никогда не трезвела, все та же Ариэль, что ловила кайф в неоновой толпе и неважно, был это анальгин, ксанни или засушенная тентакула, просто пересела с наркотического экстаза на определенные бедра. Было невыносимо признаться окружающим, что не сошла с цепи зависимостей, это как признание алкоголика в завязке, что он вроде как только что выпил бутылку водки с горла за раз; выставляться зависимой с сигарет и то было более по шику, чем в отчаянии плакаться и шептать викендовское люби меня-люби меня-сильнее. Но больше этого хотелось оставить это чувство таким же обнаженным и незащищенным. Сокровенным. Только между вами, без инстаграмной рулетки и переписок в дм, и уже кажется, что за воротами поместья не существует мира. Когда она прикрывает глаза, ей все еще мерещится холод смятых простыней и жар от его дыхания на шее.  — Готье, кому ты пиздишь? — Ломбард закатывает глаза и резко взмахивает палочкой, незаметно схваченной с пояса. Маскирующие чары с шеи Ариэль спадают, яркими мазками вырисовываются лиловые узоры, обнимающие шею, Ариэль смотрит на Ломбарда с укором, но на него не действует, — Тебе Маколей Калкин эти отметины оставил? Спенсер знает?  — Спенсер знает, Спенсер их и ставил. — Ариэль бросает виноватый взгляд на непонимающую Мелиссу перед тем, как обнять её и зарыться в глянцевые пряди — она даже ей вроде как не говорила. Иногда она ненавидела этого ублюдка со смазливой задорной рожей, по которой хотелось проехаться старым добрым Круцио, но они все еще жили в мире, защищенном Авроратом. — Ты откуда узнал?  — Чувствую запах секса, — он словил ее раздраженный взгляд и поднял руки, — ладно, ладно, шучу. На тебе его фамильные часы, дура. Если твои родители не заметили это, то тебе крупно повезло. Ариэль посмотрела на свое запястье. Часы, серебряные и грубые, с гравировкой и вычурной S, похожей на змейку. Как она не заметила, что надела мужские часы вместо своих? Она стянула их с запястья и отложила в черный кожаный клатч. Готье присела на кресло и подправила слегка задравшееся белое шелковое платье, когда распахнулась дверь и в гостиную ввалились Фоули и Персефонсон. Роджер был по классике, черная рубашка и прямые брюки, что выглядело непривычно: Ариэль проучилась с ним целый семестр и ни разу не увидела его в форме, разве что иногда, в особо ветреную погоду во время матчей, на которые он приходил с похуистичным видом (хотя квиддич любил, сколько бы не делался), он повязывал слизеринский серебряно-изумрудный шарф и тот насмешливо болтался с его куртки, обдуваемый ветром. Скорее всего, родители заставили, в их же доме прием. Ариэль обошла Нарцисса взглядом, ей с него все еще было мерзко после Хэллоуинской ночи и его харассментовские замашки она не собиралась списывать на алкоголь и прощать. Когда Фоули поздоровался со всеми и под выжидающие взгляды парней вытащил из кармана два плотно набитых зиплока с дурью, Ариэль поняла, с кем переписывался Паркинсон. Клик-клик-клик, кредитки чьих-то папочек опустели на пару десятков галлеонов.  — Нет, нет, вы что, совсем сдурели? — Мелисса посмотрела на них с укором, её бровь была поднята в предостерегающем выражении; Ариэль часто ловила от неё такие жесты на свои безумные идеи, вроде той в сентябре, когда она заставила их всех выйти в Хогсмид пьяными в пижамах, и никогда не останавливалась, хотя Макселл всегда оказывалась права по аксиоме. — Фоули, ты бы хоть остановил их — это же вечер твоих родителей.  — Во-первых, дуреть мы будем сейчас, — Ломбард кивнул деловито на зиплок, который уже открывал Паркинсон и скручивал косяк с пергамента, — во-вторых, дорогая кузина, мы любим тебя и твои советы, но мы же все равно не послушаемся. Ари, ты с нами? Зажегся огонь на конце палочки, Готье следила за пальцами парней, как мальчишка за фокусником, только ей билет один — в пиздец. Она в последний раз курила вместе с Тристаном одну сигарету на двоих после секса пару недель назад, дурь — в далеком сентябре. Накатили воспоминания, как легко и головокружительно приятно становилось в дурмане, когда проблемы растворяются розоватой дымкой и ускользают сквозь её дрожащие пальцы. Невесомость в движениях и мыслях. В голову резко дало терпким тошнотворно-сладким запахом …Ариэль потянулась за косяком и сделала затяжку. Перед глазами не прыгали кислотные зайцы и углы комнаты не сглаживаются до состояния сферы; когда Ариэль было шестнадцать, она ожидала чего-то нового, крышесносного, как в кино, когда главный герой получает трип с одной затяжки. Первую половину той ночи на вечеринке у Изи она обкуренная провела заперевшись на балконе и просматривая какой-то яркий и глупый мультик с ютуба, вроде суперкрошек, не пуская к себе никого из опьяненных полуголых парней, что ржали и ломились к ней, вторую — проспала и проснулась на рассвете с полудохлыми однокурсниками по всей квартире и разбросанными бутылками, но ей понравилось это чувство, словно ты выходишь из себя и паришь. Это давало надежду, что ты что-то большее, чем тело, кожа да кости. Ариэль сделала еще одну затяжку, и еще одну, за ней — другая, начала пассивно думать о том, что в принципе, обкуренной здесь не так уж и плохо, что Тристану пора было уже прийти, и что ей не нравятся взгляды Нарцисса на своей обнаженной коже, они шпарят кипятком, у него вид такой, будто бы он замышляет что-то плохое, но если задуматься, когда он не замышляет что-то плохое? мерлин-мерлин-мерлин, где Спенсер, когда он нужен, есть ли шкала нужности? чтобы показать другому человеку надобность на деле, чтобы не выставлять созависимым по пустому, а с доказательствами? её штырит, мысли перетекали из одной в другую слишком смято и скомкано, чтобы она успела поймать их и сосредоточиться. Наверно, дурь была не очень хорошей идеей. Она прикрывает глаза, на секунду, лишь моргнуть, и незаметно ускользает в дрему. Просыпается с того, что её трясут за плечи; она нехотя открывает глаза, тьма сна похожа на кокон-одеяло, мягкое и окружающее со всех сторон. В паре сантиметров от неё глаза, чужие-родные, прозрачно-зеленые, как свежая листва по весне. Тристан.  — Привет, котенок, — он улыбается ей ласково, но улыбкой, которую дарят детям, чтобы их не напугать, за ней всегда крадется что-то серьезное в неприятном слове пос-ледс-тви-я. Спенсер ласково целует её в лоб перед тем, как повернуться к парням с морозом в голосе, от которого стоило бежать: — Кто из вас её накачал?  — Никто меня не накачивал, — Ариэль потерла сухие глаза до красноты и потянулась на кресле, напоминая чем-то кошку со сна замедленными движениямы; не хватало только облизнуть руку и протереть лицо, — немного обкурилась. Совсем немного. Тристан пару секунд не отводил от неё тревожного взгляда, пытаясь понять, насколько все серьезно. Наверно, в ней было что-то, что успокоило его, раз он выдохнул и складка на лбу выпрямилась. Ариэль смотрела ему в глаза. Он вызывал в ней желание расцвести весенними первыми цветами, рассмеяться колокольчиками и расцеловать его повсюду, это было всегда, с той первой осенней ночи, и она правда никогда больше не трезвела. Ей восемнадцать, она не в себе и никогда не была, единственное, в чем она уверена — в нем, так что она встает с кресла слегка пошатываясь, все еще обкуренная и на высоченных туфлях с каблуками-небоскребами, и ведет Тристана в ближайший туалет под свист парней. Она падает по дороге лицом в дорогой ламинат поместья Фоули и расходится в хриплом смехе на глазах у пожилых богатых дам, что пришли пошвырять деньгами и напомнить, что еще не умерли, пока Тристан обеспокоенно рассматривает ее колени в поисках ссадин и поднимает себе на руки.  — Что-нибудь болит? — он усаживает ее на холодную тумбу раковины, она приподнимает платье на бедрах, чтобы раздвинуть ноги. Готье кивает с серьезным видом, жалобно слишком часто хлопает ресницами и надувает красные губы бантиком.  — Да, — она складывает пальцы с красными матовыми ногтями в замок на груди, продолжая забавляться, — сердце. Первые секунды Тристан смотрит на неё, не мигая, затем — трясет головой и закатывает глаза.  — Готье, ты… дурочка. На тебя плохих слов не хватает.  — Когда-нибудь я заставлю тебя заматериться, mon trésor, а пока — да, дурочка. Но твоя же, — Ариэль облокотилась о зеркало спиной, расходясь в громком пьяном хохоте. Ей хотелось смеяться и смеяться, и когда она закидывала руки на его шею, она мечтала лишь о том, чтобы дурь, вино и его поцелуи с засосами по всей шее, от которых останутся новые лиловые следы, никогда не заканчивались, чтобы завтра с де Керфом и семейными разборками никогда не настало.  — Ты меня убьешь когда-нибудь, — Тристан не то прошептал, не то выдохнул ей это куда-то в ключицы. Она провела пальцами сквозь его темные кудряшки, играясь.  — Если ты не убьешь меня первым.  — Ари, котенок, ты не понимаешь одного. — Тристан остановился и поднял взгляд; он говорил так серьезно, что по спине пробежали мурашки. — Я бы никогда не смог тебя убить. убьет. Когда они возвратились в гостиную, с размазанной на углах помадой Ариэль взлохмаченными волосами Тристана, любимая на слизерине игра «правда или действие» была в самом разгаре. В нее начинали играть тогда, когда темы для разговоров заканчивались, пить становилось скучно; в «правде или действии» всегда вытаскивались либо самые грязные секреты и скелеты из бельевого шкафа, что рушили репутации и мнения друг о друге, либо скандальные вызовы, попадающие в сториз под предлогом «на память», но чаще всего — просто тупые и пошлые. Ариэль помнила, как ей в прошлый раз пришлось снять топ и отнять пиджак у Тристана, показывая фак в камеру — светить грудью на пару тысяч чьих-то подписчиков не хотелось даже ей, при ее отсутствии совести и наглом безрассудстве. — П или Д? — Фоули задает Ломбарду, Ломбард выбирает действие, и Ариэль надеется, что они все выйдут из этой комнаты в целостности и относительной сохранности (не считая душевной, души у них всех damaged), ибо когда укурыш задает задание долбаебу, становится страшно. Она дает Тристану занять последнее кресло лишь для того, чтобы забраться на его колени и приподняться на них, он накрывает её плечи руками и прижимает к себе — вот и выход перекрыт, её персональная клетка один на один. Ариэль моргает и рассматривает его лицо слишком внимательно, словно смотрит впервые, подмечает мелкие, недоступному трезвому глазу детали. Асфальтовые крапинки в прозрачно-призрачно зеленых глазах, похожие на дождевые капли. Слишком длинные ресницы. Разводы карминовой помады на мочке левого уха, еще немного помады на задней стороны воротника возле шеи, те самые пятна, что они пропустили в туалете, когда строили из себя Бонни и Клайда и пытались замести следы. зачем? Наивно было думать, что их родители ни о чем не догадываются — они просто теряли время? Почему ей все время кажется, что они теряют время? она же знает, что скорее сбежит из дома, чем выйдет замуж за не-произноси-его-имя-даже-в-мыслях, что у них впереди еще вся жизнь, с чего же ей кажется, что время рассыпается песком меж пальцев? Нужно заткнуть свое чутье и не призывать к себе плохое. Как там было в тренингах в сети? ты думаешь о плохом, ты веришь в плохое, ты открываешь ему дверь… Но это что-то ныло, как раскрытая рана, не хотело покидать плохим знамением, грудь наливалась липкой характерной тоской, как предупредительно наливается синевой полость грозового облака. Ариэль прижимается к Тристану сильнее, с чувством безопасности, что исходит от него, легче сбросить с себя липкие страхи, и слишком увлеченно присоединяется к игре. Когда Ломбард выпивает рюмку огневиски с носками Эрнингтона, Ариэль зовется в игру следующей.  — Готье, ты уверена? — Ломбард вопросительно сводит брови. — Я не буду тебя жалеть.  — Заткнись уже, показушник. Действие, — Ариэль закатила глаза. Комната приготовилась к чему-то интересному, Паркинсон смачно присвистнул, даже Розье отвлекся от длинноногой Мии и поддержал её хлопками: — Сделай его, Готьешка.  — Сними лифчик… Нет, подожди, мы там уже все видели.  — С каких пор там что-то… — начинает Паркинсон, дымно раскуривая последний джоинт, но Мелисса затыкает его, несильно ударив в плечо. С бокалом янтарного шампанского меж пальцев в тонких белых сетчатых перчатках, она кажется самой зрелой, словно кто-то посадил старшую кузину смотреть за малолетними проблемами во время семейных сборов, чтобы они не докучали родителям за столом.  — Мальчики, я сейчас в каждого из вас кину Остолбеней, тогда и посмотрим, у кого из нас что есть, — Ариэль профессионально умела была язвой, когда хотела, Тристан одобрительно засмеялся и поцеловал в затылок. — Что-то интереснее «разденься» и «сними то, сними это» в ваши две мозговые клетки вмещается?  — Можем загадать ей отсосать нам, чтобы такой милый ротик не пропадал зря, — Нарцисс, который большую часть вечера молча курил, подал голос. Персефонсон скалится не по-доброму и не по-шуточному, по-обдолбанному — такое бывает, когда ты наконец самознаешь себя как бесполезный кусок дерьма, который разочаровывает всех и вся. Ариэль не сочувствует ни капельки — это Нарцисс Персефонсон, пошел он нахуй.  — У тебя какие-то проблемы, Персефонсон? — шипит Розье и разминает пальцы с хрустом. Руки Тристана на её плечах опасно напряглись и потянулись за палочкой, но она бросила ему предостерегающий взгляд и вернула его руки себе на плечи — я большая девочка, смогу сама.  — Да, у него есть одна небольшая проблема: он может заполучить минет только через пилид. — Ариэль даже не повернула голову, как бы говоря, что он не заслуживает и взгляда. Она злилась внутри, но говорила равнодушно, резко и стыло; он разбудил в ней внутреннюю суку, так что сохрани его Мерлин, ибо Ариэль могла в гневе сжечь все в Адовом пламени. — Или из жалости. Представляю, насколько тебе обидно и больно, когда деньги твоего папочки отвергают даже проститутки в Лютном.  — Заткнись, Готье, пока я не…  — «Пока я не» что? — Ариэль сбрасывает с себя руки Тристана и поднимает подбородок; у нее в глазах проявляется безумство и зеленые вспышки авады, ни к чему хорошему такое никогда не вело, это как играть с заряженным ружьем. — Мы оба знаем, что в боевой магии я куда лучше, так что ты собираешься сделать, милый?  — Готье, я выбрал тебе задание: отпизди Нарцисса, он меня начал раздражать, — Ломбард хмыкнул.  — О, я с радостью.  — Дра-ка, дра-ка, д-р-а-к-а! — Фоули поднимает за них стопку огневиски и с насмешкой салютует, — Дамы и господа, этот тухлый вечер обрел краски.  — Ребята, вы не думаете, что переходите границы? — Мия хочет затормозить ссору, но получается лишь подлить керосина.  — Сучкам Розье слова вроде не давали, — Нарцисс цедит сквозь зубы, совсем как змея, и Ариэль отчаянно хочет сделать из этой живности новые туфли, хотя вроде как против животных в моде. Джошуа тянется к своей палочке в глубоком кармане черного пиджака.  — ПЕРЕСТАНЬТЕ! — светло-голубые глаза Мелиссы блестели от гнева. Максвелл, что всегда держалась до последнего, не выдержала; Максвелл, которая верила в силу слова и всегда держала себя в руках, которая не обидела бы и комара, повысила голос. Это заткнуло всех, и тишина повисла в гостиной Фоули. Но Ариэль не успокоилась. Она все еще бесилась разгневанной фурией, сжимала челюсти и впивалась ногтями в собственные руки, оставляла полумесяцы в желании расцарапать надменное лицо нетрезвого придурка; в памяти вспыхнули воспоминания о том, как он домогался до нее на Хэллоуин, хотелось отрубить себе бедра, чтобы не чувствовать больше на них это гадкое, обжигающее нечто, что осталось после его противных касаний и не сходило даже после того, как она той ночью всю кожу расцарапала до красноты мочалкой.  — Нарцисс, зайчик мой, — специально говорит сладостно и затянуто, как кобра перед укусом, она улыбается в предвкушении обманчиво нежно, — правда или действие? Он мерзко рассмеялся (как можно быть таким настойчиво-отталкивающим? зеркало не бьется по утрам при его виде, когда он чистит зубы?). Он всегда её недооценивал.  — Правда. Ариэль кивнула ему на пузырек с сывороткой правды. Две капли было минимальной дозой, которой хватало развязать язык на две минуты, что было достаточно для невинной игры в кругу друзей. Нарцисс принял ровно две. Мия Босконо вытащила телефон заснять то, что все в этой комнате злорадно предвкушали.  — Ты — кусок дерьма?  — Что?  — Это мой вопрос. Я повторяю. Нарцисс Персефонсон, ты кусок дерьма? Смех заполнил гостиную со всех сторон, Паркинсон с соседнего дивана похлопал её по плечу, Мия все также держала телефон и снимала в трансляцию. Надо было видеть его лицо — Нарцисс злился, желваки ходили ходуном под красноватой от пота кожей. Тристан пытается остановить ее, но Готье упирается, стравливаясь с Нарциссом взглядом не на жизнь, а на смерть — спусти их с поводков (её — с успокаивающих пальцев Спенсера на своих и «не надо, не обращай на него внимания» Мелиссы, его — с деланного безразличия, когда на самом деле бесится и сжирает себе внутренности), и они вгрызутся друг другу в глотки, не поморщившись от визга гостей приема за дверью.  — Что за драккл… — что-то щелкает в нем, он резко меняет направление, — Да пошли вы все нахрен. Да, я кусок дерьма. Теперь моя очередь. Спенсер, правда или действие? Спенсер пожимает плечи, он расслаблен и спокоен — для окружающих, Ариэль же чувствует, как напряженно он сжимает её ладонь, не то защищая, не то в поисках поддержки — и в нем леденящей твердости на голову больше, чем в самоуверенности мудаков вроде Персефонсона; она не могла понять, что за игру затеял этот мудак и какие правила.  — Правда. — Тристан сам выпивает две капли, подняв подбородок.  — Ты уже рассказал Ариэль о проклятье Спенсер-Максвелл? Повисает тишина — мертвая, громоподобная, словно Зевс свыше бросил молнии. Ариэль моргает слишком часто в непонимании, и то предчувствие, что не покидало её последние дни, сворачивается внутри в змеиный клубок. Тристан — что, блять, происходит — и сам теряется, его взгляд теряет уверенность.  — Я не знаю ни о каком проклятии, — сыворотка не дала бы ему соврать, но почему же тогда его ладони сжимают все крепче, словно он боится, что она сорвется с места?  — Тогда давай я расскажу? Как же трагично, что дети забывают свои корни и не изучают историю своих семей. — Нарцисс смеется, довольный тем, что разбивает чье-то сердце и рушит чьи-то жизни в пару предложений. — Проклятье Спенсер-Максвелл началось примерно четыре поколения назад, когда колдун Спенсер разбил сердце ведьме из семьи Максвелл и она наслала на него проклятие, которое заключалось в том, что каждый раз Максвелл и Спенсер будут находить друг друга и влюбляться, но никогда не смогут сойтись вместе. История повторяется.  — Ты лжешь, мы же не в блядских дневниках вампира. Если это правда, то откуда ты узнал? И как понять «история повторяется»?  — Один Максвелл отшил мою бабку из-за этого проклятия, я услышал недавно легенду, решил поделиться по доброте душевной. — Персефонсон пожимает плечами, — Лучше спроси у Спенсера, где и с кем он был этим летом. Он под действием сыворотки, его словам ты должна поверить больше.  — Нарцисс, перестань! — Мелисса вскакивает с места и вцепляется презрительным взглядом в Нарцисса, — Ариэль, не верь этому мудаку, он сделает все, чтобы другим было также дерьмово, как и ему. Но Ариэль уже не слышала никого — она видела, как открываются и закрываются губы Мелиссы в приторно-розовом блеске в почти мольбе, когда она просила её не верить, как на отталкивающем мерзком лице Нарцисса расцветает удовольствие с чужого проеба, когда он расходится в смехе, но не слышала. Ариэль слышит только Тристана, Ариэль не хочет верить никому, кроме него, она почти умоляет его с плачем сказать, что это вранье, неуместная шутка над ней, над которой они посмеются лет через двадцать с их общими детьми, но он молчит и у неё разбивается сердце. Она ненавидит себя за то, что не в силах словить слетающее с избитых дрожью губ «где и с кем ты был этим летом, Тристан?», потому что на самом деле она не хочет знать ответа. Она хочет заткнуть ему рот своей ладонью, чтобы он не говорил, потому что она на самом деле уже представляла ответ — Максвеллов было не так уж и много, её прошибает дрожью подступающего отвращения.  — В Каннах, — он сглатывает, но не отводит взгляд сухих красных глаз, — с Мелиссой. Ариэль вся схватывается изнутри, сжатая пружина не распрямляется; эта пружина должна остаться в этом состоянии, иначе, резко разжавшись, вкрутится кому-нибудь в грудь и ранит, больно, как ей сейчас. Готье сбрасывает его руки со своих рук и на импульсе кидает в него Остолбеней перед тем, как убежать подальше из этой гостиной, из этого чертова поместья. Она не ломалась ни разу до или после того, как ее бабушку Сесилию, единственную, кто любил её за просто так, беспричинно и навсегда, закапали на шесть футов под землю; Сесилия всегда хрипло смеялась и курила за ужином под неодобрительные взгляды Жаклин, учила Ариэль красить алую помаду ровно и никогда не позволять парням разбивать свое сердце — кто расскажет ей, как она проебалась? Или как тогда, когда ее жених скручивал ей запястья и называл «мелкой сукой», как его пальцы душили ее до лиловых проблесков на бледной кожей лебединой шеи, потому что она, смешно, просила уважения.  — Ариэль, стой! Она не ломалась ни разу до или после тех случаев, когда не могла узнать отражение в панической атаке в зеркале, когда ревела и скулила псиной от невыносимой боли глубоко под кожей, но была готова переломиться надвое сейчас, потому что ей стал отвратителен единственный, кого она любила. вот она твоя любовь, Ариэль, расцветает в твоей глотке, заполняя легкие и перекрывая доступ к кислороду, царапает шипами ветки вен и сквозь хрупкие ребра сердце, наклонись — сможешь выблевать на белоснежный декабрьский снег лепестки алых роз. ты довольна? Он догоняет ее перед тем, как она проходит сквозь ворота поместья, больно разворачивает к себе лицом, но останавливается перед тем, как сказать что-либо, глупая правда: ему нечего сказать — смех, в Нарциссе и то меньше вранья оказалось — смех. Она заглядывает ему в глаза и не знает, с чего ей больнее — с его мокрых опухших глаз или с ноющей обиды в груди.  — Ари, я так проебался, — мат из него выходит непривычно режущим — значит, по правде проебался. Ариэль хочется гадливо выплюнуть я знаю, придурок, но она обнимает свои плечи и почему-то продолжает его слушать. Дает возможность оправдаться.  — Почему ты не сказал мне?  — Потому что знал, что ты отреагируешь… вот так.  — Что я отреагирую вот так? — она засмеялась с придыхом, с рыданиями, заполняющими грудь хрипом, с кашлем, давившем горло. — А как я, блять, должна была отреагировать? Может быть, я была бы спокойнее, не узнай я это через этого ублюдка?  — Я виноват, я крупно виноват, — он подошел ближе, — можешь злиться, кричать, плакать, но не отдаляйся от меня, не отказывайся от нас.  — Не приближайся ко мне или я пущу в тебя летучих мышей, Спенсер, — она кричала на него, как последняя сука, её трясло, но она была уверена, что если понадобится, она сможет послать и аваду. Он тоже это знал и чувствовал в ее дрожащих пальцах. — Какие еще мы? Мы, построенные на том, что ты даже не смог сказать мне, что у тебя с моей подругой… блять, я даже не хочу знать, что у вас было.  — Простой летний роман, это не было серьезным. Послушай, ты сейчас просто на эмоциях и поддалась на его провокации. Пойдем со мной, поговорим, и ничего больше не останется скрытого. Пожалуйста, я же люблю тебя.  — Я просто поддалась на его провокации, Я на эмоциях просто так? Ты сейчас серьезно? — Ради Мерлина, Ари, я имел в виду не это. Помада не скрывает того, что губы искусаны в кровь — её дурацкая привычка. Тристан подошел к ней ближе, несмотря на угрозы, и попытался ее приобнять за плечи, но она ударила его. Ударила изо всех сил, и с каждым ударом по груди, плечам, животу Тристан чувствовал, как душа выходит из него вместе с ее слезами и голосом, который срывается, когда она кричит. Она сгорает, не успевая справляться с потоками слёз. Любит ли его Ариэль? Да. Она никогда в этом не сомневалась. …но она чувствует себя наебанной, словно он только что проебал их любовь, их несказанную мечту об одном доме на двоих, и ей больно так, что она замолкает. Он тянет к ней свои изломанные дрожью руки, фонарный свет играет в его волосах, он весь побитый и сломленный, пока еще, наверно, её. — Я думал, так будет лучше, Ари. Ариэль смотрит на него и хочет бежать, но вместо этого закрывает глаза и просит  — Уходи.