твоя cherie

«Дорогая/ой _____ Приглашаем Вас на торжество, посвященное бракосочетанию Ариэль Эстер Готье и Адриана Еугена де Керфа, которое состоится 27 декабря 2016 года в 17:00»

Одна из кузин де Керфа, почти призрачная в своей худобе и с не сходящим с лица скучающим выражением, подготавливала ее к церемонии. Ее звали то ли Клара, то ли Клэр, открывала рот она редко и по делу, но Ариэль она называла исключительно гадко и въедливо сестрой. С ее уст это звучало оскорблением, не честью, от чего грудная клетка ныла, а ребра горели, словно она давила на лиловые синяки на шее Ариэль от пальцев ее-пока-что-не-мужа; Готье становилось настолько тошно и мерзко от самой себя, что по своей воле зайдет в эту ублюдошную семью и примет фамилию верной псиной, хоть соскреби ногтями собственную кожу — но ведь даже это не поможет. На фате в тонких серых пальцах Клэр-Клары переливаются перламутром жемчужные узоры, тончайшие кружева — работа Мальборо, одного из самых престижных дизайнеров Франции; ткань кажется настолько хрупкой и белоснежной, что хочется истерично прикрикнуть на нее, чтобы она немедленно убрала свои пальцы. На вешалке рядом висит и платье — традиционно молочное и зефирно пышное, каждый дюйм покрыт кружевными рюшами в стиле двадцатого века. Даже было обидно, что оно было настолько изумительным, безумно нежным, и на тонком стане Ариэль смотрелось внеземным искусством; что-то из разряда картин ренессанса и спустившейся Афродиты, как восторженно шептались в ателье. Ариэль не могла отрицать, что была красива в нем — с зеркала на нее завороженно смотрела французская, слишком хрупкая красота с изяществом в каждом вдохе и штрихе. Материя легкая, эфемерная, почти невесомая, но на руках оседает невыносимой тяжестью, потому что Ариэль знает — она бы никогда не выбрала такое вычурное платье на собственную свадьбу. Она не хочет думать, что она убегала все это время с сентября лишь для того, чтобы оказаться в двух часах от точки невозврата. Вот и все, твоя конечная, девочка с титаника, дно. Ты могла бы стать вечно одинокой страницей, что каждую ночь блуждает от постели очередного незнакомца в баре с мятной жвачкой в кармане и классными бедрами к рассвету, который в груди пробуждает неизвестное всеобволакивающее чувство, ради него неожиданно хочется прилечь поспать и встретить следующий день, жить; ты могла бы сложить холодные оттенки красной помады и откровенные платья с вырезом, которые все равно ничего не закрывают, в чемодан и запрятать пылиться в кладовку, вложить свою ладонь в чужую и стать женой того, кто будет провожать тебя влюбленным взглядом до алтаря и до последнего вздоха. Ты могла бы заблокировать все вызовы близких и уехать в Коста-Рику или Новый Орлеан, дать нескончаемым фестивалям раскрасить твою жизнь. Ты могла бы взять дом в аренду за городом, там, где не ловит сеть и прозрачная вода с рыбками-мандариновыми пятнами у прохладной поверхности, написать автобиографический роман и больше никогда не выезжать в город, где рев моторов заглушает поток мыслей. Ты могла бы, могла бы, могла бы… Ты могла бы найти себя. Уже не сможешь. Точка невозврата, помнишь? У тебя отобрали прошлое, выбор и возможности, но что самое печальное — тебя. Ариэль Эстер Готье погибает в белоснежном в возрасте восемнадцати лет, чтобы миссис де Керф на ее месте сухо улыбалась, запивала вином извечное горе все оставшиеся года и ненавидела своих детей, потому что дочь пришлось бы также добровольно отдать в незнакомый дом надоевшей зверушкой и забыть о ней, в сыне бы с ужасом отмечала с каждым днем возрастающую отцовскую жестокость. Телефон на гостевом диване озаряется в уведомлении. Следом проносится стук каблуков у двери, Ариэль узнает шаг матери и прячет телефон под безвкусные декоративные подушки горчичного цвета. Отворяется дверь. Перед тем, как Жаклин заходит, Ариэль уже чувствует аромат ее глубоких насыщенных духов — сладко-пряной аромат, смесь жасмина, терпкого кофе и ванили, что заполнила каждый дюйм в комнате; в этом была вся Жаклин. Куда бы она не проходила, она удушающим образом заполняла собой все пространство и привлекала взгляды каждого, словно под Империусом люди бросали перемалывание косточек и свежих сплетен и принимались восторженно шептаться о ней, обсуждая ее идеально подобранный к образу смоки айс или колье на шее с бриллиантами, но не находили ничего, к чему можно было придраться. Ариэль же находила — она не была ослеплена драгоценностями на пальцах матери, ее гены давали ей иммунитет — Жаклин была слишком старательно-идеальной, небрежные образы занимали часы кропотливого подбора подвесок к туфлям от джимми чу и поисков того самого оттенка красной помады, идеальная репутация — выстроенные лживые фразы, использованные в разговоре с нужными людьми в нужное время. Иногда Ари рассматривала ее, мраморную высеченную статую — безусловно красивую, но холодную и мертвую, как труп, и пыталась найти хоть что-то настоящее; она же была кем-то до того, как стала миссис Готье. Жаклин Лефевр.  — Приехали твои друзьям, я рассадила их на второй столик. Мелисса же все еще твоя подружка невесты? Она должна прибыть через пару минут, передашь ей, что ее платье висит в чехле во второй гостевой. Мать подходит к ней со спины, Ариэль видит ее движения в зеркале. Темно-зеленые глаза проходят по бледному макияжу дочери, заплетенным и собранным в корону волосам, и ее взгляд теплеет в удовлетворении. Жестокая правда жизни, которую, наверно, надо было давно выучить и перестать глотать воздух в разочаровании — она считала ее своей дочерью только тогда, когда все шло по ее плану.  — Какая же ты у меня красивая выросла, ma cherie, — ее губы расплываются в мягкой улыбке — не в поднятых уголках губ в усмешке или притворной светской гримасе; Жаклин улыбается ей впервые так искренне и нежно. Ариэль хочет рыдать, навзрыд и схватив острые колени в свои маленькие ладони. Ариэль проглатывает невыплаканное горе — неужели нужно было продать себя и свои мечты, чтобы бы ты полюбила меня? Ей неожиданно хочется, чтобы все было проще. Чтобы мама дарила ей такие же улыбки перед ее свадьбой, когда она бы входила в новую жизнь с волнением и дрожью в коленях не из-за страха, а предвкушения от долгой и счастливой жизни. Чтобы мама гордилась ею, пока она вкладывает свои ладони и свое сердце в чужие ладони, шепча многословные клятвы, в которых была бы одна правда — «я люблю тебя». Телефон издает вибрацию в новом сообщении, подушка под ладонью Ариэль трясется.  — Мам, ты когда-нибудь любила?  — Конечно, что за дурацкие вопросы? — Жаклин поправляет бордовую помаду на губах карандашом для губ из своего клатча, она ее не слушает, зеркало ее занимает куда более собственной дочери, и Ариэль тянет закричать во все горло: посмотри на меня, я здесь, всегда была.  — Моего отца? Ее ладонь с карандашом застывает в воздухе. Мать поднимает взгляд, встречаясь с дочерью взглядом в отражении. Ариэль не опускает взгляд. Ей уже не страшно, терять еще меньше чем раньше.  — Клеменс, выйди, пожалуйста, — а, вот как ее звали. Серая кузина мышкой выходит за дверь, беспрекословно подчиняясь указу, и Ариэль чувствует иррациональное восхищение перед мамой колющим теплом где-то меж ребер, которое испытывала в детстве, представляя, что ее мать королева. Молчание стоит еще пару секунд после хлопка закрытой двери. В метре между ними нет электрических разрядов и вечного по непонятной причине происходившего противостояния, в нем звенит откровенность; они ведь впервые так близко и так близки. Жаклин перебирает пальцами ткань фаты, оставленной де Керф на кровати, алые ногти меж белых жемчужных узоров проступают кричаще-красным, почти кровью — волнуется?  — Я люблю твоего отца. Не так, как это делаете вы, подростки, — она морщится, доставая из клатча дорогие тонкие сигареты с вишневым запахом. Пока она закуривает дрожащими пальцами, Ариэль вспоминает, когда в последний раз видела мать курящей; это было четыре года назад, когда умерла ее мать, Сесилия Лефевр. — Нет, это нечто большее, чем страсть или влюбленность. Я уважаю его и забочусь о нем, о нашем доме и нашей семье. Ариэль, ты уже взрослая и должна понимать, что наш образ жизни со всеми его привилегиями вроде огромного дома или твоих внезапных поездок в Майями с платьями от диор на один раз доступен совсем не каждому. Дело не в бизнесе, кто ведет его удачней, кто трудится больше; дело в цене, которую мы платим. Нам открываются все возможности, что и не снились другим, но закрываются самые приземленные. Так бывает, что любовь может быть одной из этих дверей.  — И ты решила отказаться от нее?  — Я была молода и у меня ничего не было. Твоя бабушка не оставила и сикля в наследство, все друзья отвернулись от меня, как только мне оказалось нечем оплачивать их глупые шутки и закадровый смех. Тогда у меня был только он, теперь — все, о чем только можно мечтать, — дым срывался с бордово-красных губ, она вглядывалась в него, искала что-то, давно потерянное; Жаклин резко вскинула голову вверх и надрывисто рассмеялась: — Мерлин, сейчас я даже и не могу вспомнить, как он выглядел. Она закуривает, но сигарета уже перегорела. Ариэль не знает, что ей сказать — хочет взять за руку, но мать порывом поднимается с дивана, не замечая ее намерений.  — Максвеллы уже, наверно, приехали. Попроси Мелиссу помочь тебе с платьем, — последний и, наверно, прощальный, слишком долгий взгляд уставших зеленых глаз, в котором читается признание: я не могу выносить того, как ты за мной повторяешь, потому что ужасно, ужасно ошиблась. Но дочери всегда повторяли за матерями. Это их удел, нежными ладонями вертеть тяжелое колесо Сансары и разбивать свое сердце в тех же местах, что и их матери — ошибки никогда не бывают новыми. Телефон звенит в очередной раз, все громче и громче, и Ариэль тянется за ним. 01:00 @tristanspcr: «пожалуйста, не совершай ошибку на эмоциях. не ради меня, ради себя. все можно исправить, только дай нам шанс и остановись прямо сейчас, пожалуйста. » «я люблю тебя и никогда не перестану любить.» 16:00 @tristanspcr: «прости, что не буду на твоей свадьбе. не нашел в себе силы прийти. счастья тебе в браке, уверен, ты будешь самой красивой невестой в мире. » Пальцы ломятся от желания написать что-то ядовитое, желчное, вроде «молчать сил тебе хватало», но в голове стояла лишь одна мысль — перестанет. любить. ненавидеть за то, что отпускает их, сожалеть, звать. прощать. ошибаться. принимать. любить. любить. любить. эта любовь, что в сердце скулит от тоски и сейчас бьет через край, куда она денется через десять лет? будет ли он ее вообще помнить? или она будет о нем также рассказывать дочери за сигаретой перед ее свадьбой, пока он сам будет с женой этажом ниже? Сообщения отправляются в корзину, номер — в черный список. Она заглатывает воздуха больше, чем могут переработать ее лёгкие, но все равно панически задыхается. Трясущимися пальцами навела на себя дезиллюминационные чары, трижды повторив чары перед тем, как произнести правильно; вроде, хотела лишь подышать, но оказалась у ворот на ватных босых ногах. В одной шелковой сорочке в декабре холодно, но холоднее в этом проклятом доме, где нет места ни пыли, ни любви, ни ей самой. Ариэль стоит у ворот под чарами и набирает номер единственного, кто пришел на ум. Её угнетает молчание молчание мобильного телефона; раз-два-три, когда же ты сдохнуть-то успел?  — Привет, Ари? Выдыхает.  — Снейк, Моргана тебя подери, где ты сейчас?  — Истеричка, еду на твою свадьбу. Минут через пять припаркую байк у ворот поместья де Керфа, родители остались на Каннах, так что я в одиночку. Наверно, надо бы развернуться, сбросить трубку с коротким окей и вернуться в зал, еще не поздно облачиться в рюшечно-кружевной ад, запечатать улыбку с вырезки из журнала о красивой голливудской жизни на изгибе губ. Облачиться в мишуру и конфетти, перевести свет софитов на себя и остаться под ним, став общественным достоянием, пока жизнь за кадром выцеживает всю яркость красок и блеск улыбок, а потом оставляет её, пустую и тусклую, смятой салфеткой с револьвером у виска. А может… Может быть, счастливый финал бывает не только в сказках? Может быть, и ее счастью осталось место в переплетении их проклятых жизней, в том клубке боли и потерь. Ариэль бросает оценивающий взгляд на поместье — через сколько минут подружка невесты откроет дверь, чтобы увидеть пустую комнату, и как скоро ее мать разойдется в оглушающем крике с ее прощальной выходки? — и шепчет в трубку:  — Через четыре сможешь?  — Смогу, конечно, — он усмехается, Ариэль может представить усмешку на его губах, — только к чему такая спешка? На меня спихнули кольца без моего согласия?  — Свадьба отменяется. Я решила — хватит с меня чужих ошибок. Нахуй свадьбу, родителей, этого ублюдка, Спенсера, всех к дракклу. Я убегаю из дома. Она сама не верила в то, что говорит, но с каждым произнесенным словом в ней росла уверенность, будто выпивала по глотку феликса фелициса. Сердце ушло к земле, расцвести цветами по апрелю, продробив органы на пути и выламывая кости — на их месте построятся новые, хрупкие. На другом конце не было и звука, пока он не спросил уже тише на полтона:  — Ты делаешь что?  — Следи за дорогой, Снейк.  — Ты сумасшедшая, сумасбродная идиотка, да как ты вообще решилась сбежать с собственной свадьбы? — Себастьян рычит, не отвлекаясь от дороги, но ей приходится наклониться поближе головой, чтобы разобрать хоть что-то — холодный ветер подхватывал его слова.  — А что мне оставалось? Выйти замуж за этого ублюдка и проебать всю свою жизнь? Ариэль кричит на него, голосом заглушая мотор его мотоцикла, хотя сама знает: не стоит. Он приехал за ней, приехал ради нее, хотя они оба знали, что ее родители прибьют их обоих громовещателем. Декабрьский колючий ветер бил по лицу на их скорости и моросил кожу, Готье заметно вздрагивает и съеживается от холода.  — Ладно, прости, — сдается, поднимает руки. Она в ужасе бьет его по ладоням — не хватало еще увеличить статистику жертв авто-дорожных происшествий и помереть так глупо, он возвращает их на руль и смеется лающим смехом. У него красивый смех, искренний, Ариэль заслушивается. — Куда держим курс, принцесса? Париж, Дюна де Пилат, Прованс, Рай? Она свободна. Она смогла уйти, разорвала зубами цепи, что стискивали лодыжки и мешали идти, теперь весь мир ее — и север, и юг, и запад, и восток. Из нее вырывается смех со слезами счастья и — немного — легкой ноющей потери откуда-то изнутри.  — Давай на море, — она обвивает его спину крепче и прикрывает глаза. Сумерки покрыли небо, окрашивая облака в малиново-розовый и волны в оттенки лилового. Море вдыхает порывистый ветер. Ариэль и Себастьян вдыхают море. Он прижимает ее к груди. Она не знает, сколько они пробудут на береге или когда придется ехать дальше — знает лишь то, что у теперь у неё есть все время мира.